Текст книги "Кетополис: Киты и броненосцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ketopolis-kity-i-bronenoscy-57690.jpg)
Автор книги: Грэй Грин
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Одиночество кальмара
Вступительное слово
Сказать по правде, Фласк был плохим поэтом, и небывалый ажиотаж, поднятый некоторыми исследователями вокруг «Одиночества кальмара», едва ли можно считать оправданным. То же самое можно сказать и о его художественных способностях – как иллюстратор[2]2
В данном издании мы постарались собрать все уцелевшие образцы так называемых «авторских иллюстраций». Склонный к мистификациям и самолюбованию Фласк выпустил не менее дюжины вариантов своей «поэмы», различающихся по оформлению, – очевидно надеясь, что в дальнейшем это привлечет внимание коллекционеров.
[Закрыть] Фласк был чудовищен.
Устоявшееся мнение, что «Одиночество кальмара» является политической сатирой, также следует признать ошибочным.
Ажени Батакален. Париж; 1938.
Одиночество кальмара
I. В гостях у кальмара
Известно всем, что в Океане
Живут чудовищные твари
И все, почти без исключенья,
Способны вызвать отвращенье.
Однако уделим внимание
Тому нелепому созданию,
Что, будучи моим кошмаром,
Зовется у людей кальмаром.
Кальмар резиновотелесен,
В беседе мало интересен,
Но в то же время он болтлив
И вызывающе вежлив.
В пучине вод запрятав тело,
Не любит он сидеть без дела:
Он ловит сельдь, лишь заскучает,
И поит эту рыбу чаем.
К его убежищу в пучине
Не просто будет нам добраться,
Но коль уж выпало так ныне,
То все же стоит попытаться.
Что ж, значит, нужно собираться
К тому, кто, если догадаться,
Десятируким господином
Вообще-то должен называться.
С собою много в батисфере
Не унесешь на дно морское.
Положим, секретер с собою
Не взять. Иль вот еще примеры:
Не будем платье выходное
Мы мять в костюмах водолазных,
Что, безусловно, безобразны.
Но – кое-что возьмем с собою.
Букет цветов, бутылку джина,
Коробку сливы в коньяке.
Зажав цветы в одной руке,
Другой, поскольку мы – мужчины,
Обхватим нежно дамы стан.
И так – ко дну, где Океан
Заменит небо над главою,
Став бездной нежно-голубою.
Что ж, в результате сей прогулки
В глубины вод погружены,
Где к чаю приготовил булки
Кальмар – хозяин глубины.
Однако ж люди – не селедка,
Ему гостинцев припасли.
К нему мы на своей подлодке
Не просто так ведь доплыли.
Ну, в общем, славно посидели,
Вполне душевный вышел ужин.
Конфеты все почти поели,
И час пришел проститься уж.
Он, глядя на букет азалий,
Вздохнет: «Caputca mai folga!»[3]3
Некоторые исследователи (Станицкий, Хаммара и др.) полагают, что в этой загадочной фразе на «калъмаровом языке» Фласк оставил некое сообщение. В частности, в слове caputca, авторитетный криптограф Бибик Шольц нашел зашифрованные слова caput и octopus, на основании чего сделал вывод, что вся фраза содержит скрытый призыв к свержению Совета Десяти. Я полагаю, что своим рождением фраза обязана исключительно лени Фласка, который просто не удосужился подыскать рифму к «долго». – Аж. Б.
[Закрыть].
Печальный взгляд из ламинарий
Вас провожает очень долго.
II. На полке
Нашел покой в стеклянной призме
Десятирукий царь глубин.
Он там сидит совсем один
И поглощает формалин.
А посетители глазеют
И тычут пальцами в него,
Мол, посмотрите, каково
Чудовище!
А он краснеет
И прячет злобные глаза.
В своем бессилье он прекрасен,
Как шторм, когда гремит гроза,
Играют волны с ветром властным.
Он помнит, как из толщи вод
Смотрел на буйство и гордился,
Что океан – его феод,
А ныне – формалином спился.
О, одиночества кошмар!
О, несвобода заточенья!
Он помнит, что еще кальмар,
Но все же близится забвенье.
И вот он спит. И видит сны
О том, как темными ночами
Из мрачных вод, из глубины
Он возвращается к началу,
Когда бездарные киты,
Что тоже мнят себя царями
И любят говорить на «ты»,
Хотят повелевать морями.
Поднимется кальмарий род
И силою своей ударит,
И сам Кальмар откроет рот
И поглотит безумных тварей.
Но вот беда – он одинок.
Сидит в своей стеклянной банке
И ждет, когда наступит срок,
Воспрянут водяные замки
И опадающей струей
Обрушатся на злую сушу,
И он отправится домой,
Свой плен стремительно разрушив.
Но тщетны монстровы мечты,
Мы не затем ныряли в воду,
Чтоб ничего из той воды
Не вытащить для несвободы.
И нам безумно повезло,
Что от прихваченного джина
Кальмара быстро развезло,
Его добыли из пучины.
Так пусть себе сидит один,
Чтоб мы ему с научной целью
Давали только формалин
И не кормили его сельдью.
И бросит глупые мечты
О бунте и освобожденье,
А в море гордые киты
Поют. Ведь их прекрасно пенье!
Песни китов: история художника
![](i_001.png)
Бумага была отвратительного качества: изжелта-серая, с грубыми волокнами, за которые все время цеплялось перо, смазывая рисунок.
Она даже горела плохо.
Конрад глядел, как обугливаются, медленно сдаваясь огню, листы: там, где ее лизало пламя, бумага неохотно желтела, потом становилась коричневой, проседала под напором жара, огненные кольца медленно наползали на росчерки белого и черного, оставляя за собой только черное – поле, с которого собрали урожай. Именно «поле», а не «ничто»: грубая подкладка рисунка никуда не девалась, представая в первозданной своей наготе. Даже более: в черноте обуглившейся бумаги угадывалась своя структура, словно рисунок перетекал в огне в некое иное состояние, выворачивался наизнанку.
Наверное, уходил в свой бумажный рай.
Отчего-то повелось, что рай открывается только за огненными вратами. Закон. Непреложный закон небытия.
Конрад встал и подошел к окну.
Комната, которую он снимал у госпожи Раучек (сухие поджатые губы, чопорная посадка головы и неожиданно живые зеленые глаза), находилась на самом верху башни: круглая и куполообразная, она должна была продуваться всеми ветрами с моря и с суши, быть выстывшей, словно склеп. Однако же по странной прихоти инженерной мысли строителей башни, именно эта комната становилась в холодный сезон средоточием восходящих потоков горячего воздуха подвальных этажей. Конечно, они успевали остыть, однако ж все равно оставались достаточно теплыми для того, чтобы даже зимой здесь можно было работать, не согревая поминутно пальцы.
Та же инженерная мысль помогала превращать комнату в пору летней жары в место, вполне пристойное для жизни, а не выживания.
Платить же за такой подарок судьбы приходилось всего лишь тридцать крон в месяц.
Правда, у комнаты были и свои странности. Так, еда, оставленная на широком подоконнике у восточного сегмента панорамного окна, плесневела за два-три часа в независимости от погоды снаружи. Там же, у стены, было место – шаг на полтора, – где даже в жару в пять минут начинало ломить кости – как от лютого морского холода, сырого и пронизывающего до глубин души. При этом температура в этом месте оставалась такой же, как и в остальной части комнаты: Конрад специально проверял, притащив громоздкий спиртовой градусник. А на южной стене нельзя было повесить барометр: он с упорством показывал на «ураган», и убедить его в обратном не могла самая солнечная погода за окнами.
Но в остальном комната была превосходна и как нельзя лучше подходила для его, Конрада, занятий.
Разве что – осень…
Поздняя осень.
Конрад прислонился лбом к стеклу: летом и ранней осенью вид отсюда открывался поразительный: весь прибрежный район Кетополиса с портом, припортовыми постройками, складами, тавернами, коптильнями, опиокурильнями, которые содержали жесткие жилистые сиамцы с лицами в складочку и дальше – вплоть до иглы Адмиралтейства, что вставала справа, обозначая черту, за которой начинались присутственные места города. Сейчас же, пасмурным утром поздней осени, все это казалось вычерненным сажей, копотью, холодным морским ветром. Все теряло краски, становилось черно-белым, словно неудачный рисунок на изжелта-серой скверной бумаге.
Хотелось сжечь все к черту.
Он сжал кулаки, задержал дыхание, затем медленно, с паузами, выдохнул. Прикрыл глаза, стараясь думать о чем-то хорошем: о чайках над волнами в июньский полдень, о сумрачной гряде Монте-Бока, нависающей над бухтой с запада. О зарывшемся в низкие штормовые тучи маяке Фло. О запутавшихся в паутине каплях росы.
И именно тогда в дверь постучали.
Пусть это будет судьба, подумал он.
Вместо судьбы, впрочем, за дверью оказался невысокий господин в хорошего кроя пальто песочного цвета. Был он полным, но каким-то совершенно неярким, без румянца во всю щеку, как можно было б ожидать с его статью, а наоборот: мучнисто-бледным, обведенным по кругляшу лица плохо выбритой щетиной. Даже глаза были невзрачными, темно-серыми, словно мышиная шкурка.
Вежливым, но неживым каким-то движением приподнял котелок.
– Конрад Ауэрбах?
А вот голос у него оказался полной противоположностью невзрачной внешности: уверенный мощный бас взрыкивал дальней канонадой и гремел грозной поступью отрядов блистательной морской пехоты. Представительный голос.
– Э-э-э… – протянул Конрад.
– Я пройду, – уведомил его господин и, не дождавшись ответа, сделал почти незаметный шаг – и оказался внутри. Поводил головою справа налево и обратно: Конраду показалось, что он даже слышит легкое поскрипывание, как если бы под кожей господина перекатывались шестерни и подшипники.
– Милая квартирка, – на миг он задержался взглядом на догорающих листах, но не отреагировал никак. – Клодт, юнкер-офицер Второго отделения Канцелярии Его Величества, – представился. Махнул перед носом Конрада треугольной бляхой. Тускло блеснули гравированные на металле извивы кальмаровых щупалец.
– Чем могу быть полезен? – наконец обрел голос Конрад.
Был это не просто вопрос из вежливости, но искреннее недоумение: уж кому-кому, а Второму отделению интересоваться Конрадом, как он полагал, не было никакого резона.
Оказалось, что – был.
По крайней мере, господин юнкер-офицер Клодт проявил удивительную настойчивость, обратясь к Конраду с просьбой, как он выразился, «быть может, довольно странной, однако же, уверяю, чрезвычайно важной для нас». Неопределенность просьбы (проехать в особняк Второго отделения на Золотом проспекте, где Конраду будут предоставлены дальнейшие разъяснения) с лихвой компенсировалась громогласностью, противостоять которой было совершенно немыслимо. Совершенно.
– Нет-нет, господин Ауэрбах, – гремел юнкер-офицер Клодт, – это никак не связано с вами лично – то есть с общественными, так сказать, свойствами либо, скажем, жизненными обстоятельствами. Однако же ваши профессиональные занятия, насколько возможно судить…
Если не смотреть на него, а только слушать, юнкер-офицер, казалось, заполнял все свободное пространство – голос не оставлял на сей счет никаких сомнений. Стоило же только перевести глаза…
Два человека, вдруг с лихорадочной явственностью подумалось Конраду. Два человека в одном теле. Один – невзрачный господин средних лет; рисовать его надо на полутонах, как бы слегка смазанным – он никто и нигде, клерк, служка, бумажная крыса; второй – огромный силой и душой, герой, исследующий улицы ночного Кетополиса. Вероятно, он – жертва эксперимента: какой-нибудь Черный Инженер, всегда появляющийся в зеркальной маске и никому не показывающий лица; скажем, глаз, в котором отражается бесстрастная зеркальная маска, в которой – в свою очередь – тот, кто смотрит на Черного Инженера. И вот как только всходит луна, наш персонаж – вне собственного желания – становится героем, но лишается памяти; наводит порядок на улицах, потому что чувствует все зло мира всей своей огромной душой и стремится извести его под корень. Невзрачный же его двойник помнит все, происходящее с ним ночью, однако же совершенно не в силах что-либо изменить. А главное – он не знает в этом состоянии главного: месторасположения Черного Инженера, его безошибочно находит ночная половина…
Безумно захотелось схватить перо и набросать первую серию рисунков.
Однако господин юнкер-офицер Клодт терпеливо, насколько это возможно было для офицера Второго отделения, ожидал ответа, и Конраду должно б было проявить благодарность уже за одно: с появлением этого невзрачного человечка с могучим голосом сдвинулось хоть что-то.
Именно поэтому он и сказал: «Конечно. Я готов отправиться с вами».
* * *
В дороге господин юнкер-офицер Клодт был молчалив, словно израсходовал весь запас красноречия в квартире Конрада. Конрад, впрочем, и сам не горел желанием беседовать.
За всю дорогу к зданию на Золотом проспекте Клодт заговорил с Конрадом лишь однажды: когда проезжали мимо «Ла Гвардиа», где по левую руку остаются величественные тридцать шесть колонн творения Карлотти и фонтан «Смена веков», а справа попирает бронзовой стопой голову гада памятник Вильгельму Рыболову, господин юнкер-офицер вдруг перегнулся и качнул подбородком на здание театра:
– Однажды я жал руку самому Тушинскому! – пророкотал. – Знаете, гениально прост в обращении. Но голос, голос!
– Поразительно, – пробормотал в ответ Конрад – из чистой вежливости. И, кажется, обидел попутчика: тот вздохнул, откинулся на кожаное сиденье и не вступал в разговор до того самого момента, как хромированный экипаж, зашипев напоследок тугой струйкой пара, остановился у парадной лестницы дома на Золотом проспекте.
Второе отделение канцелярии Его Величества располагалось в здании, вполне отчетливо говорившем и о нынешнем положении его обитателей, и о власти, которую они все же утратили в пользу жандармерии и представительства фактотумов Внутреннего Совета: еще голубой мрамор, но уже пообтрепавшийся кое-где фасад.
Генерал Остенвольф, как о том, особо не таясь, поговаривали, был выдвиженцем именно Канцелярии Его Величества, и после скверной истории на Сомском перешейке, последствия которой грозили завершиться теперь едва ли не осадой Кетополиса с суши, влияние официалов Канцелярии резко уменьшилось в пользу Внутреннего Совета и лично господина Канцлера. Последнее обстоятельство служило источником вдохновения для рифмоплетства тех, кто рисковал сочинять едкие и не слишком-то патриотические стишки:
Мимо здания Канцелярии
Ходит Канцлер в полном сознании,
Что проспект – Золотой,
Но едва ль золотой
Принесет он его состоянию…
– и прочие, сходные с такими вот, благоглупости.
Значение Канцелярии, впрочем, оставалось достаточным, чтобы прислушиваться к мнению ее официалов, когда те находили в себе силы это мнение высказывать. В конце концов, немалую часть офицеров броненосного флота готовили именно в навигацких школах, опекаемых с Золотого проспекта. К тому же именно при Канцелярии действовал и цензурный комитет, влияние которого на людей искусства – таких, как, например, он, Конрад, – было весьма и весьма значительным. В этом-то – уж будьте покойны! – властители дум удостоверялись очень быстро.
Впрочем, кажется, этим занималось Третье отделение Канцелярии.
В каждую ступень на лестнице, по ее краю, была ввинчена ребристая бронзовая полоса: чтобы не оскальзываться в зимнюю наледь. Со временем, однако, полосы давно стали не ребристыми, но просто волнистыми: Конрад даже задержался на миг, стараясь ухватить логику проступавшего теперь на металле рисунка. Господин Клодт, успевший взбежать на полдюжины ступенек выше, остановился, терпеливо дожидаясь, пока Конрад его догонит.
Тяжело провернулась, едва-едва скрипнув смазанными навесами, дверь: ручка была выполнена в виде дельфина, и пальцы ощущали выбитые у того по спине точечки – имитацию пятен, украшавших живые тела.
Пол в вестибюле был выложен мрамором пастелевых расцветок и изображал китовое стадо: серые туши, полускрытые зеленоватыми волнами. Конрад, словно его толкнул кто, задрал голову к потолку: там пластался по выпуклому своду Отец-Кальмар – знак правящей династии, воплощавший в этом вот месте несложную аллегорию бдящего за опасностями дольнего мира и жизненного моря ока.
Парадная лестница хранила явственное предчувствие царственных особ, что должны были б этими ступенями восходить во властные эмпирии, однако ж ею, парадной лестницей, они подыматься не стали: господин Клодт вежливо прихватил Конрада под локоток и повлек в сторону, в полутемный коридор с узкими нишами, прорубленными в толстенной стене, и дальше – направо, вверх по лестнице куда более узкой, снова направо, по толстой зеленой, украшенной растительным орнаментом ковровой дорожке и, наконец, толкнув очередную высокую, обшитую дубовыми досками дверь, – в просторную, со вкусом обставленную приемную.
Потолки здесь были головокружительной высоты.
Навстречу поднялся сухопарый моложавый человек в официальном мундире Канцелярии, но опознал юнкер-офицера Клодта и махнул рукою:
– Они уже ждут, Хлодвиг!
Господин Клодт (Хлодвиг! Надо же!) пророкотал как бы запанибрата:
– Как он?
Секретарь (а кто же еще?) снизал плечами:
– По крайней мере – не хуже.
Клодт задумчиво кивнул и незаметным, текучим движением, к которому Конрад начал уже привыкать, скользнул в дверь. Неразборчиво зарокотал превосходным своим голосом, сделал паузу, видимо, выслушивая хозяина кабинета, зарокотал снова.
Секретарь прислушивался с искренней озабоченностью на лице.
– Очень волнуется, – доверительно сообщил Конраду. – Вы уж не подведите, прошу вас.
Конрад неопределенно хмыкнул, придав лицу выражение крайней сосредоточенности. Однако, как видно, перестарался, потому как секретарь взглянул с неодобрением, поджав губы. Прислушался к чему-то, потом сухо кивнул на дверь:
– Вас ждут.
Конрад предпочел за благо поверить, что все обстоит именно так. В пять шагов пересек длинную приемную, потянул дверь на себя (была она обшита не дубом уже, но, кажется, железным деревом, да еще и покрыта каким-то химическим составом, от которого лоснилась словно стальная). За ней оказалась вторая дверь, которую пришлось уже толкать, а вот за этой последней…
Иоахима Кужелку, второго гроссекретаря Канцелярии, Конрад сумел узнать сразу: давным-давно ему, тогда еще желторотому ученику Общества, довелось участвовать на встрече, которую устроили иллюстраторам кураторы Канцелярии. С той встречи время добавило господину Кужелке седины в волосы, морщин в уголки рта и носа и пяток лишних килограммов под прекрасно сшитый сюртук, однако ж не узнать его было невозможно: все тот же хитрый прищур, все те же русые усы щеточкой.
Другого господина, сидящего за необъятным столом под портретом Его Величества (на корме броненосца, судя по орудийным башням на заднем плане; нога твердо попирает палубу, взгляд устремлен поверх головы посетителей; море за спиной исходит кровавым тревожным закатом) – Конрад не знал. Однако, судя по чуть искательному выражению, с которым тот глядел на Иоахима Кужелку, был он лицом не первым, а уж, скорее, третьим-четвертым.
Впрочем, для него, Конрада, – все равно птица полета непредставимого.
Господин Клодт стоял за спиной этого, сидящего, с выражением на физиономии крайне сосредоточенным (принимая во внимание особенности черт лица, выражение это казалось совершенно неуместным).
Завертел ладонью: подходи, подходи.
Конрад послушался и сделал шаг-второй. Скромно поклонился, глядя между господином Кужелкой и хозяином кабинета.
Этот последний глядел на него с нескрываемым интересом:
– Конрад Ауэрбах, – проговорил с непонятным выражением. – Проходите, господин Ауэрбах, проходите. Полагаю, Хлодвиг не посвятил вас в подробности? Впрочем, мы именно об этом его и просили. Я – Джонатан Эйплтон, а господина Кужелку, полагаю, вы видели раньше.
Подождал, пока Конрад присядет, спросил, склонив голову набок:
– Возможно, чаю? Есть прекрасный сомский чай. Красный, высокогорных сортов… Теперь такой не достать – проклятые горцы бунтуют, как знаете… Не желаете? Что ж, вероятно, вы правы: лучше сразу перейти к делу, потому что обстоятельства… – замолчал, покачав головой. Повернулся к Клодту: – Хлодвиг?
Тот, будто только и дожидаясь, когда к нему обратятся, выступил вперед, снял с края стола несколько папок: солидных, в твердых, обтянутых материей обложках. Тесемки свисали разноцветными косичками.
Положил верхнюю перед Конрадом:
– Четвертое августа, – проговорил рокочущим своим голосом. – Парное убийство на улице Второго Прикосновения, доходный дом Гурля и Эйзингхольта. Дед и внук ван дер Эйлерты, семидесяти двух и пятнадцати лет. Обе жертвы после смерти обриты наголо, на груди обоих оставлены фосфорные знаки. Поскольку дело имело явственный привкус противоестественных обрядов, выделено в производство Второго отделения Канцелярии Его Величества. Убийцей оказался Арчибальд Тритсхолм: при задержании оказал сопротивление и был застрелен в подвале собственного имения.
Конрад оторопело поглядел сначала на господина Клодта, затем – на господина второго госсекретаря. Нет, непохоже, что розыгрыш. По крайней мере, все трое – предельно серьезны, а у хозяина кабинета выражение на лице и вовсе – кислей кислого.
Господин юнкер-офицер между тем положил рядом с первой папкой – вторую.
– Восемнадцатое сентября. Самоубийство Ежи Шпоньки, купца Морского Дома. Привязал веревку к ноге и, перерезав горло, спрыгнул с крыши. Отвратительное было зрелище, – проговорил доверительно. Положил на стол третью папку. – Двадцать второе сентября. Приходский священник Тибо Роббе обнаружен на крыше торгового представительства «Любек и сыновья»: был одет в женскую одежду и утверждал, что старается притянуть Луну поближе к Земле – чтобы справиться с угрозой скорого разрушительного землетрясения. При себе имел запрещенные к хождению сочинения Исайи Турмвассера «Истинное и нелицеприятное зерцало земного окоема, отражающее бытие восемнадцати чудес света», и пятнадцать метров свернутой в клубок батистовой тесьмы.
Конрад наконец-то обрел голос:
– И как я должен это понимать?
Наверное, проговорил он это как-то не так, потому что Джонатан Эйплтон всплеснул руками:
– Господин Ауэрбах! Как вы могли подумать! Мы вас ни в коем случае ни в чем не обвиняем. Наоборот: ждем от вас помощи – вполне реальной, как нам кажется. Дело вот в чем… – здесь господин Эйплтон замолчал и продолжительное время сидел, рассматривая стол перед собой. Наконец поглядел Конраду прямо в глаза. – Дело вот в чем: за последние три месяца к нам пришли сообщения о семи, как минимум – как минимум, подчеркну! – делах, в которых мы находим некоторое единство. Они совершенно различные на первый взгляд: ритуальные убийства, намеренное нанесение ущерба государственным органам, самоубийства, непристойное поведение. Но вместе с тем есть и нечто, что их объединяет.
Он снова замолчал как бы в нерешительности, так что наконец не выдержал господин Кужелка.
– Джонатан! Ради всего святого! Да скажите же вы наконец господину Ауэрбаху, из-за чего весь сыр-бор!
И только тогда Эйплтон, страдальчески заломив брови, произнес:
– Ричард Фокс.
* * *
Пахло жжеными благовониями, машинным маслом и – совсем уже на грани восприятия – тушью. Гай пользовался только тушью на основе кальмаровых чернил, а девушки, которых всегда было множество рядом с ним, раскрыв рот, слушали разглагольствования о мистической связи, которую посредством рисования Гай устанавливает с Великим Кальмаром, символом династии, что дремлет до срока в головокружительных глубинах Толкоттовой впадины.
Сам Гай в шелковом, засаленном на локтях халате, распахнутом на бледной безволосой груди, пил красный сомский чай, придерживая второй рукой на колене пачку рисунков.
Лицо его было, как Конрад и предполагал, изрядно пожеванным после – наверняка ведь! – давешней вечеринки: догадаться об этом можно было уже по недовольной физиономии госпожи Бруно, отворившей Конраду дверь.
Впрочем, никакие трудности и испытания, выпадавшие Гаю накануне, не могли лишить его радушия и чувства радости от жизни сегодня.
– Конрад! – вдохновенно выдохнул, едва успевая подхватить разлетающиеся листы. – Рад, рад! Давно тебя, чертяку, не видал! Говорят, ты решил бросить творчество?
Тактом Гай тоже не отличался, заменяя его бесшабашной открытостью. Обижаться на него, впрочем, было совершенно невозможно. Кто же обижается на природное бедствие? Природное бедствие пережидают, а потом продолжают трудиться, восстанавливая разрушенное.
– Желаешь чаю? Один офицер – морская пехота, царица морей! – передал: как поклонник моего таланта, представляешь? Теперь такого – чаю, я имею в виду – не найдешь: проклятая война… Да ты проходи, проходи.
Конрад прошел, и на этот раз от чаю не отказался. Тот и вправду был хорош: пряный, отдающий горечью и медом. Мелкие сушеные цветочки расцветали на дне желтыми лучистыми звездами – как если бы прямо в чашке открывалась бездна. Такое бы суметь зарисовать и вставить в сюжет… Смешенье смещенных миров, герой, налив чаю, вдруг обрушивается внутрь и тонет, тонет, чтобы вынырнуть посреди моря у безлюдного острова. И чтобы странные обезьяны…
– Я, собственно, – сказал Конрад, оторвавшись от созерцания микрокосма в чашке, – к тебе по делу.
Гай ухмыльнулся:
– Не удивлен. Совсем не удивлен. Все теперь приходят ко мне по делу. Всем вдруг стало что-то нужно, словно мир сошел с ума и устремился к последней черте, проведенной словом «успеть». Представляешь, если бы наши предки…
– Ричард Фокс, – оборвал его излияния Конрад. – И его романы «Уходящие в закат» и «Черная рыба бездны». Возможно, и еще какие-то, недокументированные.
Гай поперхнулся, листы все-таки свалились с колена, и он долго ползал по полу, кашляя и собирая их в кучу.
– Ты так больше не делай, – просипел из-под стола. – Не надо.
Конрад аккуратно отпил еще глоточек сомского чая. Поставил чашку так, чтобы ручка располагалась параллельно краю стола. Все неторопливо и тщательно, чтобы скрыть неприятную дрожь, что все так же продолжала колотить его после посещения здания на Золотом проспекте.
– Гай, – повторил медленно, словно общаясь с ребенком, – мне нужно добраться до людей, которые делают копии с его романов.
Гай с кряхтеньем взгромоздился на стул и начал с нарочитым интересом перебирать рисунки.
– Мне очень нужно, Гай, – снова проговорил Конрад.
– Ты не знаешь, о чем просишь, – пробормотал тот. – Ты просто не знаешь. Тебе кажется, что все просто: приди к Гаю, обратись к нему с просьбой – и все, дело в шляпе! А у меня, между прочим, – своя жизнь! И я ею, да будет тебе известно, дорожу. И знаешь, почему? Потому, что она – моя. И только. И тут приходишь ты и говоришь: «Гай, ты прости, но я отправлю твою жизнь псу под хвост, потому что мне в голову пришла гениальная идея». И что я должен на это сказать?
Конрад глядел на него, не отводя взгляда.
– Ты знаешь, – сказал медленно, – я не могу рисовать уже несколько месяцев. Я имею в виду – рисовать по-настоящему. А полтора года до этого я рисовал только поделки-однодневки для дешевых листков в рабочих кварталах. Я умел все, ты знаешь. Росчерком пера порождать миры и низвергать героев – ты помнишь, он учил нас именно этому: и тебя, и меня, и всех остальных. А кто теперь остался? Ясинский, я слышал, спился. Буквально сгорел в полгода. Бруно эмигрировал в Грецию – ты можешь себе представить? Бруно, который создал Летающую Каракатицу, торгует сосисками в турецких ресторанах на Эгейском море – так мне говорили. Хьюсворт покончил с собой: скверная история, обманутый муж, судебное преследование. Он ведь был среди нас самым уязвимым, Хьюсворт. Ты – кутишь напропалую и по утрам имеешь вид, словно тебя всю ночь держали за щекой – и вовсе не твои девицы. Я – сижу днями напролет в своей башне, промышляя мелким разовым заработком. Что с нами случилось, Гай? Разве этому нас учил Фокс?
– Он нас вообще не учил, – буркнул Гай. – Вообще. Забудь. Забудь и не думай. Творцы миров! Делатели сущего! Дерьмо это и дерьмом изойдет. Это, если хочешь знать, мое личное мнение. Живи тем, что есть, и дай жить другому – ничего больше. Ничего больше, поверь. Изменять мир – это не дело художника. Это вообще не дело кого-то одного. Или даже нескольких людей, как бы близки духовно они ни были. Миру вообще насрать на наши потуги. Мир, если это ему понадобится, изменится сам и, поверь, вовсе не в ту сторону, в какую бы мы его толкали. Забудь, Конрад. Просто забудь.
Конрад вздохнул и убрал руки со стола.
– Я и забыл, Гай, да только – вспомнил, и ничего не могу поделать. Вчера еще – запросто бы смог, а сегодня – нет. Мне нужно знать. Мне нужно, понимаешь?
Гай в раздражении сбросил листы на пол. Вскочил, заходил по комнате. Полы халата развевались, будто флаги по ветру.
– Понимаю. Отчего же не понять? Вчера – забыл бы, сегодня – не можешь…
Остановился, придвинув лицо вплотную к лицу Конрада.
– А ты понимаешь, какие силы были вовлечены в то, чтобы Ричард Фокс исчез из поля нашего – да и любой другой досужей публики – зрения? Какие люди стоят за этим? И поверь, если они не хотят, чтобы кто-то узнал о судьбе Фокса, то никто и не узнает.
– Меня интересует не его судьба. Меня интересуют его книги.
– Книги! – фыркнул Гай. – Он говорит: книги! Книги без самого Ричарда – пыль, ничто, даже меньше, чем ничто.
Внезапно он остановился, обхватил себя руками. Пальцы его были тонкими и сильными, испачканными тушью. И то, что они испачканы именно тушью, вдруг показалось Конраду чрезвычайно значимым – словно промельком света в темноте.
– Я искал его, – сказал вдруг Гай тихим голосом, что сильно контрастировал с повышенным тоном, которым он говорил еще миг назад. – Когда он пропал – я искал его. Долго. Всю зиму. Обошел в этом чертовом городе квартал за кварталом: от Биржи до самых вонючих трущоб Горелой Слободы. Заводил знакомства, сорил деньгами. Несколько раз мне казалось, что – вот-вот сумею его найти. Но нет, не сумел. Ни живого, ни мертвого. Потом ко мне подобрались тихие, аккуратные господа, особо не афишировавшие место службы, но державшиеся слишком уверенно, как для простых – либо даже и непростых, какого-нибудь Гибкого Шульца, – преступников. Сказали, чтобы и носа не казал из дому, если в голове у меня будет мысль отыскивать следы Ричарда Фокса. Чтобы усвоил получше – дали и добавили: ты помнишь, я тогда всем говорил, что меня ограбили… Впрочем, нет, не помнишь – ты тогда был совсем… Ладно, не важно. Вразумили – и вразумили. Фокса я после не искал. И никто не искал. Долго – с год-полтора – ничего не происходило. А потом… Потом появились книги. По одной, по две. Никогда не больше. В плохих копиях, ты прав. Но стиль был слишком узнаваем. Слишком. И вот что странно – появлялись только у тех, кто мог платить. И хорошо платить, уверяю тебя. Отвратительная бумага, скверная тушь, но – узнаваемо, нельзя спутать. Этакий декаданс… А декаданс нынче – в цене, ты знаешь. Такие странные книжки…
Это Конрад как раз сумел оценить – среди бумаг, что он видел в папках в кабинете господина Эйплтона, были и тоненькие, страниц в пятнадцать – двадцать, выпуски – «главы», стояло на обложках, – сшитые, однако, приличными шелковыми нитками. Рисунки выполнены были вручную, однако угадывалось, что – только копии. Угадывалась и рука мастера, причем – не только Конрадом, поскольку имя Ричарда Фокса, главы «школы черно-белого рисунка», как называли ее в официальных документах, либо «общества новых героев», как называли ее между собой сами ученики, было произнесено именно в доме на Золотом проспекте, и – не им, не Конрадом.
К тому же господа официалы Канцелярии нащупали слабину в конрадовском мировосприятии совершенно безошибочно: им даже не пришлось растолковывать, что необходимо сделать, – Конрад сам вызвался разузнать среди коллег-рисовальщиков как можно больше о тех, кто копирует романы (новые романы!) без вести пропавшего Ричарда Фокса.
– …и знаешь, что я скажу? – продолжал между тем Гай, стоя все так же вполоборота. – Фокс – или кто там? – сочиняет теперь скверные романы: я их видел, я знаю. Скверные не по технике – по сути, по духу…
Конрад знал – чувствовал, ощущал! – и это. Рисунки в брошюрах производили странно гнетущее впечатление: словно вся меланхолия и все несчастья мира водили авторским пером. Это сквозило во всем: в мимике персонажей, в развороте их тел, в игре светотени на краях рисунков. Не ощутить этого было совершенно невозможно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?