Текст книги "Кетополис: Киты и броненосцы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ketopolis-kity-i-bronenoscy-57690.jpg)
Автор книги: Грэй Грин
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Грэй Ф. Грин
Кетополис. Киты и броненосцы
Предисловие к русскому изданию
Как подобает в большом деле, начнем издалека.
В 1958 году вышел в свет гениальный роман Фрица Лейбера «Серебряные яйцеглавы» (The Silver Eggheads), в котором в гротескной форме, очень живо, смешно и весело была изображена гибель культуры. Своего рода «Фаренгейт 491°», но не пафосный и трагический, а карнавальный и разухабистый. Если кто-то прочтет сейчас этот роман в переводе на русский и оглянется по сторонам, он поймет, что все уже было, и было описано. И что гибель – это, пожалуй, перманентное состояние культуры.
Но помимо, так сказать, общей темы романа, знатоки прочитывали в нем и отдельные «вкусности»: в частности, Зи Кия утверждала, что практически все персонажи романа – это узнаваемые шаржи на всех сколько-нибудь заметных деятелей американской научно-фантастической тусовки, и при чтении соответствующих эпизодов у прототипов возникали корчи и судороги.
В самом начале романа появляются и тут же погибают «единственные жертвы профессионального мятежа» – случайные посетители литературной фабрики, отец и сын, одетые в «лазурного цвета матросские костюмчики с перламутровыми пуговицами», говорящие по-исландски (к сожалению, матросскость костюмов и исландский язык из русского перевода исчезли – наряду с робосексом, текстами издательских договоров и другими детальками, которые нашим редакторам показались непонятными или излишними). Между тем папа в матросском костюме, который по-исландски поучает сына в матросском костюме
(Сын (пиная словомельницу). Дурацкая старая машина!
Отец. Сейчас же прекрати! Видишь ли, существует множество способов рассказать одну какую-то историю.
Сын (продолжая уныло пинать машину). Да, папа.
Отец. Каждый способ определяется выбором слов. Когда первое слово выбрано, остальные должны ему соответствовать. Они должны нести одно какое-то настроение и создавать нарастание напряжения с микрометрической точностью… Что все это значит, я тебе объясню в другой раз…
Сын. Хорошо, папа.
Отец. В словомельницу закладывают общий план книги, и он поступает прямо в ее электронный мозг – очень большой, даже больше, чем у твоего папочки! И она выдает первое слово наугад. На техническом языке это называют «снять козырь». А иногда первое слово в нее закладывает программист. Но когда словомельница выбирает второе, оно должно по настроению точно соответствовать первому – как и третье, и четвертое. Если заложить в нее один план и дать сто разных первых слов – по очереди, разумеется, – она напишет сто совершенно разных книг. На самом деле это гораздо сложнее и недоступно пониманию маленького мальчика.
Сын. Значит, словомельница рассказывает одно и то же, только разными словами?
Отец. Ну, в общем, пожалуй, да.
Сын. По-моему, это дурацкое изобретение.
Отец. Совсем не дурацкое, сынок. Все взрослые люди читают романы. Твой папочка тоже их читает.
Сын. Да, папа. А это кто?
Отец. Где?
Сын. А вон там, идет в нашу сторону. Дама в голубых штанах. Она забыла застегнуть блузку…
Отец. Кх-м… Немедленно отвернись! Это… это писательница), – нет, эти персонажи не могут быть никем, кроме как Олафуром Ионсоном и Халлдором Олафурсоном, – как легко догадаются те, кто знаком с исландской антропонимикой, отцом и сыном.
Для того чтобы понять, как эта парочка попала на страницы романа, обратимся опять к Зи Кия, собирательнице фэнзинов и малотиражных НФ-журналов 30-х, 40-х и 50-х годов. Оказывается, с 1941 по 1959-й год было опубликовано полторы дюжины рассказов Олафура Ионсона (некоторые подписаны инициалами), а главное – обширная статья «Спонтанный сюжет» (выполненная именно в виде диалога с маленьким мальчиком), в которой автор делился теми идеями, что позже обстебал Фриц Лейбер. Йонсон также предлагал для построения сюжетов пользоваться игральными картами и костями, картами Таро, гадальными книгами, в частности «Книгой перемен» (все догадались, кто из грядущих классиков последовал этим советам?).
А потом литературные опыты Олафура Ионсона прервались, и он вернулся в Исландию; что случилось, нам неизвестно. Это произошло в начале 60-х годов.
Сын его (единственный из восьми, который избрал литературную стезю), Халлдор, писал в своей автобиографии, что отец владел небольшой рыболовецкой фирмой; скорее всего, это мистификация, поскольку некий Олафур Йонсон был среди профессоров Рейкьявикского университета, поддержавших в 1968 году требования студентов о реформе высшего образования.
Еще известно, что в годы войны молодой морской инженер Олафур Ионсон создал один из вариантов магнитного обнаружителя морских мин и подлодок, а после войны работал в небольшой американской конструкторской фирме.
И это, пожалуй, вся доступная нам информация об отце.
Перейдем к сыну.
По сообщенным им о себе сведениям, Халлдор родился в 1955 году в Исландии (хотя на самом деле это произошло в США); как и подобает настоящему писателю из «Серебряных яйцеглавов», он основательно поработал над своей биографией, так что отличить правду от вымысла почти невозможно. Да, у многих писателей расхожей литературы вымышленные спецназовско-контрабандистско-тюремно-садомазо-пиратско-дальнеплавательные биографии просто прописаны в контракте, но вряд ли автору изящных историй в стиле ретро стали бы предлагать примерно такое: «Гаспар де ла Нюи мыл посуду в парижских ресторанах, работал стюардом на космическом лайнере, был ассистентом в подпольном абортарии (по заданию уголовной полиции), шофером такси на Монмартре, камердинером виконта, чьи предки участвовали в крестовых походах, лесорубом в сосновых лесах Французской Канады, изучал межпланетные законы о разводах в Сорбонне, проповедовал гугенотство среди черных марсиан и служил тапером в публичном доме. Принимая мескалин, он мысленно перевоплощался в пятерых знаменитых французских сводников и воссоздал для себя все перипетии их бесславной карьеры. Он провел три года в психиатрической лечебнице, где дважды пытался избить медсестру до смерти. Великолепный аквалангист, он продолжил на Венере бессмертные традиции своего соотечественника капитана Кусто и стал свидетелем подводных оргий венерианских русалок…»
Тем не менее из всей обширной авантюрной автобиографии Халлдора (контрабанда оружия, гонконгские финансовые аферы, полгода жизни на нелегальном положении в Индонезии и т. п.) более всего верится вот в этот эпизод:
«Когда я принес рукопись в английское издательство Pan MacMillan, мне сказали, что мое имя слишком сложное для неисландского слуха и мне нужен псевдоним. “Дайте мне десять минут”, – ответил я. Я вышел на улицу, закурил первую за день сигарету и посмотрел на море. Был ноябрь. Я вернулся и сказал: “Пишите: Грэй Грин”. “Что это значит?” – спросил редактор. Я пожал плечами. “Цвет моря осенью”, – ответил я. (Grey Green, англ. – буквально: серо-зеленый.) В это время хорошо пить, глядя на волны».
Все остальное, сказанное им о себе, кажется манерным вымыслом. Призванным, возможно, скрыть настоящую правду.
Почему такое долгое вступление, хочет спросить читатель. Читатель в наше время нетерпелив, ему нужно знать все сразу, в темпе, однозначно, без вторых смыслов и с банальной моралью (а лучше без морали). Так вот, Грэй Грин такого удовольствия ему не доставит. Верный заветам своего отца, он создает непредсказуемые, а главное, не укладывающиеся ни в какие известные технологические схемы сюжеты; верный правде самой жизни, а не выдуманным представлениям о ней, он может уронить главного героя в пропасть в тот момент, когда тот вовсе не готов к просветлению, и не получил два предупреждения об опасности, и не искупает своей смертью чью-то вину, – а просто потому, что этот идиот перебрал лишнего, забыл фонарь на столе и вышел отлить к обрыву («Химик»). Что автор хотел сказать своим произведением? – разочарованно вопят те, кто к таким кунсштюкам не привык. Вот ровно то, что сказал: ты можешь быть гением, ты можешь создать механизм управления миром, но какой в этом смысл, если мир по-прежнему тебя не замечает? В любом случае, закрыв «Химика», через какое-то время открываешь его вновь, потому что не веришь, что в этой книге принципиально нет никаких загадок, – нет, загадки должны быть, просто я их не заметил!..
Этот дебютный роман принес Грэю Грину одну из исландских литературных премий, а в дальнейшем, после перевода на английский, – и номинацию на настоящего «Букера» (не путать с «русским “Букером”», номинироваться на который и тем более получать который становится все более и более позорно).
После «Химика» было несколько морских повестей, из них одна – «Яхта “Чинго” без такелажа» – есть не что иное, как увеличенный в несколько раз рассказ Олафура Ионсона «Без такелажа». Несомненно, поскольку Олафур жив, здоров и в случае чего мог бы и возразить, этот опыт был поставлен по обоюдному согласию.
Поставим на этом эпизоде зарубочку и пойдем дальше.
Роман «Броненосцы», написанный на исландском и не переведенный на другие языки, считается неудачей и самим автором, и его критиками; однако несомненно, что это был первый подход к штанге под названием «Кетополис», принесшей писателю славу и деньги (а вместе с ними – и свободу перемещения; известно, что Грэй Грин побывал на всех континентах и посетил около ста стран; в определенном смысле это ставит под сомнение его дописательскую «бродяжью» биографию).
Известные нам лишь по дайджесту, «Броненосцы» кажутся чересчур старомодными по манере изложения и давно устаревшими по содержащимся в них идеям. Разумная раса, живущая в глубинах океана, – и то, как она воспринимает события мировой войны, все эти падающие сверху искореженные железные монстры, все эти дожди из человеческих тел… Смелая экспедиция, предпринятая обитателями глубин для изучения этого странного феномена, то, как исследователи пытаются разобраться в опасных феноменах, как гибнут один за другим, – все это дано, к сожалению, слишком лобово, примитивно, антропоцентрично, слишком быстро герои понимают, что происходит, дают моральные оценки происходящему – и, хуже того, моментально разбираются, где зло, а где добро. Такая необоснованная проницательность персонажей, похоже, показалась нереалистичной самому автору, и он постарался свернуть сюжет самым радикальным образом: двух последних членов экспедиции, ведущих яростный спор о том, что менее этично: покидать друзей в трудную минуту или втягивать свой народ в чужую для них войну, – накрывает глубинная бомба, сброшенная с американского эсминца.
Однако и в этом неудачном произведении было то, за что Грэя Грина оценили впоследствии: остраненный взгляд на надводный мир, словно впервые увиденный подводным разумным обитателем. Батальные сцены Второй мировой кажутся такими же странными и неземными, как бои с марсианами в «Войне миров»; и еще эти люди, к которым невозможно привыкнуть…
Этот роман как бы пришел из конца сороковых, настолько он старомоден; и в нем чувствуется реальный военный опыт автора. Ставим вторую зарубочку.
Да, именно это мы и хотим сказать: скорее всего, Грэй Грин – псевдоним не одного Халлдора, а творческого дуэта, отца и сына, Олафура и Халлдора (кстати, пока они были американцами, они носили фамилию Лакснесс по месту рождения). От отца – изощренная фантазия, военный и американский опыт, методичность и занудство в лучшем смысле; от сына – разнузданное воображение, умение увидеть жизнь под невозможным углом зрения, умение создать отстраненность и остраненность мира буквально двумя штрихами…
Пока на первых ролях был отец, получились «Химик» и «Броненосцы»; но со временем роли поменялись. И стал «Кетополис».
Не будем хоть как-то пытаться пересказывать эту эпопею: пересказ получится и бледнее, и длиннее оригинала – а главное, непонятнее. Многое в «Кетополисе» заключено в придаточных предложениях, отсылках к несуществующим книгам, детских воспоминаниях второстепенных персонажей, рисунках ковров – и так далее. Поскольку – и это признал сам автор – сюжет создается по мере написания текста с помощью неназванного гадательного устройства (есть предположение, что это книга «Моби Дик» и колода карт Таро), то нет нужды говорить, что финал непредсказуем. Но это вовсе не значит, что сюжет хаотичен, – напротив, он отличается ажурностью переплетений сюжетных ветвей, изяществом поворотов, а неожиданность ходов никак не выглядит хаотичной.
Что заставляет задуматься о сущности гадания…
На сегодняшний день написано три книги «Кетополиса», на русский переведена лишь первая: «Киты и броненосцы». Автор в промежутках между поездками в Антарктиду и в нетуристические регионы Меланезии пишет четвертую. Всего обещано пять книг.
С нетерпением ждем.
Андрей Лазарчук
Часть I
В СЕТЯХ
[1901 год. Кетополис. Фотографии в коричневых тонах, сепия. Клетчатые пиджаки, лаковые штиблеты, котелки. Дамы в платьях с турнюром. Женские шляпки. Экипажи. Паровые мобили, похожие на коляски без лошадей. Револьверы. Снова экипажи. Газовые фонари. Электричество. Лейденская банка. Автоматы – продавцы газет. Слухи. Вы слышали, второго дня… Ужас! Ужас! Морские офицеры в форме, с кортиками, гуляют под ручку с дамами. Над крышами завис дирижабль. В театре «Ла Гвардиа» дают «Коральдиньо». Играет Генрих Тушинский. Гений! Гений! Да, гений, но как он пьет… вы слышали? Разбил швейцару лицо. Неслыханно! Мерзкий скандал. А завтра у него дуэль. О, даже так? Перед спектаклем. Неужели со швейцаром? Что вы, это был бы ле моветон, как выражаются наши друзья-галлийцы… С морским офицером. Но ведь господин Канцлер запретил офицерам драться! Война. У бедняги нет выбора. Задета его честь. Если откажется, он погиб в глазах света. Уничтожен! Уничтожен! Но что еще хуже, он погибнет в глазах Заславской. Опять эта Ядвига. Шлюха. Снова она. Сам Анджей Любек ухаживал за ней. Вы знаете? Это давно не секрет. Предлагал миллион. Она отказалась, надменная. Фабрикант рыдал у ее ног. Жестокая. Бедный Анджей пробовал стреляться… Идиот, с его капиталами.
А бедняга-офицер пойдет на каторгу. Увезут прямо с места дуэли. Да, да, вы не ослышались. Господин Канцлер подписал приказ. Какие формальности в наше время? Остенвольф у стен Патройи. У него какие-то новые автоматоны. Ужас! Ужас! Вы слышали свежую запись Шаляпина? Эти новые звуковые пластинки великолепны… Я не слушаю. Что вы, один скрежет. Голос совершенно плоский. Не скажите! Шаляпин… У Шаляпина бас, а где вы слышали там бас? В лучшем случае – далекое эхо через телефонный аппарат. Это провинциально. Нет, опера! Только опера. О, это восторг! Шаляпин в роли Левиафана – чистый, незамутненный… Провал? Ну уж нет, позвольте не согласиться! Провал, это когда… В никелевых карьерах мятеж! Каторжники взбунтовались! Покупайте «Огни Кето»! Покупайте!
Боевые паровозы. Дикари с духовыми трубками. Идут за автоматонами и жарят на кострах наших доблестных морских пехотинцев. Что вы, какой же это бред?! Мне рассказывали…]
Мое имя Никто: история офицера (I)
![](i_001.png)
Океанский бриз рвет полы черной морской шинели.
Светает. Утоптанная трава, рядом – обрыв, волны бьются о серые камни. Летят брызги. «О скалы грозные дробятся с ревом волны».
Офицер бросает шинель на руки вестового, остается в мундире. Без перчаток пальцы занемели, мерзнут. Офицер дышит на них. Белесый пар улетает в сторону. Холодно. Секундант Тушинского в черном сюртуке, в плаще, в шляпе, которую придерживает рукой. Худое костистое лицо. «Делайте п-поправку на ветер!» – говорит секундант офицера. Тушинского все нет. Наконец слышен шорох колес и рокот двигателя, шумный свист пара. На дороге, ведущей из города, появляется черный мобиль на резиновом ходу. Шофер в коже, в круглых очках, насмешливо улыбается. Кабина за ним закрыта темными шторками. Машина дребезжит на камнях, лихо разворачивается, испускает гудок. Стравливает пар. Смех. Женский, грудной. Звучит насмешкой? Нелепо, странно. Секунданты переглядываются.
– Где д-доктор? – спрашивает секундант офицера у секунданта Тушинского. Тот молча качает головой. Не знаю. Секундант офицера срывается, бежит к стоящей вдоль обрыва веренице машин. Ветер доносит его сорванный нервный голос:
– Где доктор? Ах, б-боже ты мой!
Тушинский все не выходит. Опять смех. Наконец ведут доктора. Он цапельно перебирает ногами. Кто-то открыл шампанское – слышен хлопок, голоса: о! за вас! за вас, друзья! Доктор пьян. Это худой старик в цилиндре. Белые усы и борода клинышком. У него брюки в тонкую полоску, выше щиколоток, тусклые лакированные ботинки. Доктора держат под руки. Один из людей отделяется от группы и бежит к офицеру. Это его секундант.
– Где п-пистолеты?! – нервничает секундант.
– А кого убили? – спрашивает доктор с интересом.
Издалека, от города, доносится первый удар – медленно раскатывается в стылом воздухе. Офицер поднимает голову. Бьют часы на ратуше. С заминкой – гораздо ближе – начинают бить часы за Старым портом. Бомм. Бомм. Боммм. Размеренные низкие удары, усиленные эхом. С английской четкостью отстукивают положенное хронометры далекого адмиралтейства. Офицер считает: шесть, семь… С последним ударом дверь мобиля распахивается, на подножку встает человек. Это стройный мужчина в модном пальто. Он изящно откидывает руку с папиросой, замирает так. Тушинский!
– Эффектно, – говорит кто-то за спиной офицера. Порыв ветра разрывает аплодисменты в клочья. Тушинский раскланивается.
– Я не опоздал? – разносится его мягкий голос.
– Вовремя, – говорит офицер хрипло. Тушинский вздрагивает.
Секунданты ведут переговоры. Офицер поднимает взгляд. Небо – сырое и серое. Парусина, провисшая от дождевой воды.
Над побережьем вытянутым пятном плывет дирижабль. Трансокеанский, с материка. Если повернуть голову, то вдалеке, за рядами крыш, видно ледяную иглу Хрустальной башни – воздушного вокзала. Но офицер этого не делает. Офицер закрывает глаза.
…Цеппелин занимает полнеба. Брюхо у него серое и грязное. Раздувшаяся туша. Он медленно приближается к причальной башне. Это один из верхних этажей. Цеппелин движется медленно. Наплывает. Лица людей за стеклом. P-раз! Рты раскрываются одновременно – люди кричат, но не слышно ни звука. Внезапная глухота. Отражение цеппелина движется в стекле. Дирижабль так огромен, что рассудок тянется словно резиновый.
Вытянутое тело с надписью LES TRANSPORTS NATIONAUX AÉRIENS втискивается в башню. Стекло крошится. Кронштейны гнутся и стонут. Маленькие люди начинают судорожный бег. Их фигурки мечутся и дергаются.
Взрыв. Вспышка. Стена разом лопается. Плиты хрусталя выскакивают из створок и летят вниз. Ниже, ниже, ниже – до самой земли. Здесь стриженая трава и посыпанные песком дорожки. Плиты беззвучно падают и так же беззвучно разбиваются. Осколки медленно проносятся перед лицом дамы с белым зонтом, протыкают насквозь собаку, человека в рединготе, летят дальше. Черные росчерки крови летят вслед.
Офицер стоит и смотрит. Вспышка – почему-то серая – вспухает на башне. Это видно издалека. На тонкой ножке вырос чудовищный нарыв. Весь Кетополис смотрит на это.
И ни звука.
Офицер открывает глаза. Возвращаются смазанные голоса и шум ветра. Грохот прибоя, далекий смех. Хлопки шампанского. От вереницы машин тянутся к месту дуэли любопытные. Офицер поводит плечами, морщится.
К нему подбегает бойкая журналистка:
– «Огни Кето», позвольте представиться, меня зовут… господин лейтенант! да постойте же!
Офицер отмахивается.
Секундант Тушинского беседует с Тушинским. Секундант офицера стоит неподалеку. Доктор привалился к его плечу и дремлет.
Суровый господин с жесткими пшеничными усами. Перед ним – раскладной пюпитр для письма, бумага и чернильница со стеклянным витым пером. Налетает ветер, воет, теребит бумагу, но листки не уносит, бумага закреплена. Господин в летах, грузен. Спокойствие и равнодушие.
Он держит в руках луковицу часов, цепочка уходит под жилет. Господин защелкивает часы и убирает в жилетный карман.
Этот важный господин – распорядитель дуэли.
– Господа… господа, прошу ко мне! – повышает голос распорядитель, чтобы перекрыть вой ветра. – Начинаем.
Он зачитывает вслух, о чем договорились секунданты, подводит итог:
– Был выбран поединок на пистолетах. Что ж, вполне ожидаемое решение. Остались некоторые формальности… Каким оружием желаете воспользоваться? На ваш вкус, господа: дуэльный набор от Мортимера – рекомендую, классика! – или превосходная пара галлийской работы. Что выбираете? Господин актер, слово за вами.
– Я бы предпочел револьверы, – говорит Тушинский. – Если позволите.
Молчание. Лица секундантов вытягиваются, но распорядитель невозмутим.
– Ваше слово, господин лейтенант?
…мертвый, раздувшийся дирижабль, выброшенный на берег. И чайки кружат над ним.
– Согласен.
– Прекрасно, – распорядитель даже не моргает. – Благодарю, господин актер. Тогда, я считаю, будет справедливым, если ваш противник выберет дистанцию. Какую дистанцию предпочитаете? Господин лейтенант!
Офицер поводит плечами.
– Простите?
– Дистанция, господин лейтенант?
– Тридцать шагов, – голос звучит низко и хрипло, как от недосыпа.
Распорядитель кивает: все по кодексу. Потом говорит:
– Господа, позвольте осмотреть ваше оружие.
Негромко щелкает застежка кобуры. Офицер протягивает револьвер рукоятью вперед. Черные каучуковые накладки, вороненый металл, в предохранительное кольцо продет витой шнур. У офицера – побелевшие пальцы, неровно обгрызенные ногти. Револьвер Тушинского из светлой стали, рукоять украшена перламутром. Секунданты осматривают оружие, диктуют распорядителю по очереди – тот записывает:
– Револьвер системы Лебеля, калибр восемь миллиметров. Ствол длинный.
– Револьвер системы Кольта, морской, калибр девять. Ствол средний.
– Неравноценно, господа, – говорит распорядитель, закончив писать. Револьверы лежат перед ним на раскладном деревянном пюпитре: блестящие металлические рыбины. – Неравные условия. Что будем делать?
Тушинский открывает рот… Офицер резко дергает головой: неважно. Тушинский переводит движение губ в многозначительное «о!».
Некоторое время распорядитель молчит, внимательно смотрит на противников. В пшеничных усах гудит ветер. Глаза светлые и неподвижные – точно из стекла.
– Должен предупредить, господа, – произносит распорядитель наконец, – что выяснившиеся обстоятельства придают дуэли статус «исключительной». Вы знаете, что это означает?
– Это означает, – продолжает распорядитель, игнорируя возмущенные возгласы секундантов, – что суд чести может счесть условия и итог поединка сомнительными, что, в свою очередь, приведет к судебному разбирательству. Вы меня понимаете?
Глухой рокот волн. Вой ветра.
– Да, – говорит офицер.
– Да, – Тушинский. – И стала буря…
– И у вас нет возражений?
– Нет.
– Нет.
– Ваше право, – заключает распорядитель. – Однако мой долг – внести изменения в протокол. Извольте дать мне несколько минут…
Прежде чем встать к барьеру, офицер в последний раз оглядывается. Скальный обрыв, волны бьются о камни. Водяная пыль. К городу ведет дорога – зигзагом; вдалеке виден маяк Фло и – гораздо ближе, темным конусом, с головой в облаках и тумане – маяк Тенестра.
1. Имя
Зовите меня Козмо.
Мое имя никак не переводится, и искать в Библии значение его бесполезно. Разве что кроме одного – мои родители, как вы уже, наверное, догадались, безумно любили оперу. Иногда мне казалось, что они любили оперу больше, чем меня.
Сейчас, пройдя путь от точки А до точки Б, получив пулю в левую руку и станцевав танго (вы о нем еще узнаете), я могу сказать: так и есть. Я не входил в круг родительских интересов. Наверное, когда у них появился я – красный и сморщенный, орущий благим матом, – родители сходу предрешили мне карьеру оперного певца-баритона, но – просчитались. Любимца публики из меня не вышло. Певца, к счастью, тоже.
Из меня, в общем-то, не вышло даже приличного баритона.
– Ааааа! – кричу я, размахивая руками. Голос мой звучит чисто и красиво – как только может звучать голос восьмилетнего мальчишки. Я бегу по песку в белой матроске, в синей шапочке с бомбоном; из-под моих ног вспархивают откормленные чайки. В голове шумит ветер и прибой. За моей спиной – песчаный пляж, вдалеке – белая парусиновая палатка.
Идиллия. Там моя мама читает сочинение госпожи Шелли, а отец дремлет в шезлонге, надвинув на глаза панаму и уронив руку с подлокотника. Волна пенно накатывает на песок, убегает, шипя и огрызаясь. Пальцы отца недавно что-то сжимали, теперь между ними струится вода. Я как наяву вижу эту картину: под зеленоватой толщей остаются белые исписанные страницы. Кажется, это какое-то очередное либретто…
Маму зовут Гельдой, отца – Константином. Она социалистка, он регуляр-инженер с Механического, делает боевых автоматонов.
Вроде бы все рассказал?
Ах, да. За мной по песку гонится нянька.
Я на бегу поворачиваюсь и показываю язык. Няньку зовут Жозефина, она галлийка из Прованса. Сейчас я назвал бы ее хорошенькой, тогда считал, что она дура. В общем, уже в том возрасте я подозревал, что все мои беды будут от женщин.
– Ааааа! – кричу я, когда разозленная девушка наддает и хватает меня за шиворот…
– Да, – говорю я спустя семнадцать лет. В глотке моей, вероятно, умер кто-то простуженный. Тушинский улыбается – господин актер улыбчив и отменно вежлив – как вежливы мертвецки пьяные люди. Гений, говорят мне. Он, несомненно, гений. Голоса плывут в свете газовых рожков, искривляются желтыми полосами. Генрих, повторяет Ядвига настойчиво. Имя тяжело опускается на дно. Я молча смотрю. Ядвига сегодня в иссиня-черном платье и прекрасна настолько, что я едва могу дышать. В изгибе ее шеи – бог. По крайней мере, я не видел лучшего изображения бога.
– Козмо, скажите хоть вы! – Ядвига поворачивается ко мне.
…У меня и сейчас перехватывает дыхание.
– Козмо?
Кажется, время не властно над двумя вещами – оперой и человеческой глупостью. Как двести лет назад певцы разевали рты, выводя ля, так и сейчас некто вроде меня открывает рот, чтобы стать похожим на большую рыбу.
Спустя много лет я сижу здесь, на веранде, набросив на плечи китель с контр-адмиральскими эполетами, и вспоминаю. Ноги мои босы, нагретое дерево под пятками, а я смотрю, как вниз по течению шлепает катер, брызги солнца летят с колес. Протяжный гудок возвещает о прибытии. Рано они сегодня. Я щурюсь, смотрю на солнце. Рано. Еще и одиннадцати нет. Под веками пылает красным. Что ж, поиграем в жмурки, Козмо Дантон, господин контр-адмирал, которого не существует. Я привычно потираю шрамы на запястьях. Как они выглядят? Кто побывал на каторге (или прочитал хотя бы один графический роман в бумажной обложке – что полезнее), знает, как они выглядят… Ну, как следы кандалов.
В тот вечер, открыв рот, я сказал:
– Пани Заславская, выходите за меня замуж.
Наверное, я был смешон – влюбленные обычно смешны.
– Козмо… ну зачем вы?
Хороший вопрос. Я вижу: рядом шипит граммофон. Звук – блестящий, жестяной, свернутый в раструб – бьется в замкнутом пространстве. Стены гостиной. Темный орех, резные панели – рельеф их словно вдавлен в мой мозг. Еще вижу: стук каблуков, скрип паркета, отблеск света на бокалах. Смех. Сладковатый запах хороших папирос и плохих манильских сигар. Я щурюсь. Кажется, глаза совершенно пересохли…
Сейчас, прожив на свете больше полувека, пройдя мор, глад и встречу с родственниками жены, я понимаю: есть слова, которые не стоит произносить. Это как в танго – прежде чем сделать шаг, нужно встретиться взглядом. И чтобы ответили «может быть». Иначе будет не танец, а неловкость и насилие. Например, если сказать без всякой подготовки: я люблю тебя – результат предсказуем.
Или: предлагаю руку и сердце…
Понимаете?
Это вынуждает другого быть жестоким. А это мало кому понравится – быть таким жестоким бескорыстно.
…Впрочем, Ядвига оказалась милосердна. Она дала мне возможность снять свои окровавленные трупы с ее бастиона.
– Козмо, милый, вы как всегда шутите!
Если бы. Я стою перед ней, лицо горит как обожженное. Уши мои пылают. Кажется, прислонись я сейчас к деревянной панели, останется выжженный отпечаток.
– Я не шучу. Впрочем, как вам будет угодно, – я кланяюсь.
– Козмо!
Я ненавидел ее тогда. Ненавидел всю – от цвета глаз до вышивки на платье. Целую вечность мне казалось, что сейчас я ее ударю… А потом вечность закончилась, и мне стало все равно.
Так бывает после выстрела.
Иногда, проводя учебные стрельбы, я командую: приготовиться, залп! В башне – ровное гудение электричества. Спусковая педаль уходит из-под ноги. Гальванер кивает и замыкает рубильник. Секунду ничего не происходит. Затем (БУМ!) рывок в сторону; казенная часть орудия – серо-стальная, огромная, как свисающий зад слона, – уходит назад. Удар настолько мощный, что его не воспринимаешь сознанием – просто мир вокруг в одно мгновение сдвигается, застывает… расслаивается на прозрачные пластины… собирается и бежит дальше. Но уже по-другому. Мир изменился. Пара чугунных болванок, несущихся с бешеной скоростью, его неуклонно меняет. И где-то вдалеке, рядом с учебным щитом-мишенью, через несколько секунд вырастут фонтаны воды.
– Перелет! – говорю я, оглушенный. – Поправка…
На губах – кислый вкус горелого пироксилина.
…Единственное, что мне в тот момент хотелось, – подойти к кушетке и лечь лицом вниз.
– Не уходите, прошу вас, – сказала Ядвига, неправильно истолковав мой взгляд. Или правильно. Положила руку на мою, сжала. – Побудьте со мной сегодня.
Женщины.
…Зря она беспокоилась, пускать пулю в висок я не собирался. Не дождетесь. Есть нечто непоправимо пошлое в том, чтобы выплеснуть мозги на стену. Даже если кажется, что под черепной костью у тебя – не живое серое вещество, а гипсовый муляж из кабинета анатомии. В бытность мою гардемарином мы стащили такой и подбросили в койку нашему товарищу. Думали, он закричит, а мы посмеемся. Он не закричал. Он как-то очень тихо и серьезно сказал «мама» – так, что у меня мурашки по телу побежали. Озноб в затылке.
Впрочем, мы все равно смеялись. Идиоты.
Ядвига сказала: не уходите. И я остался у ее ног истекать кровью.
Тот вечер.
Больше тридцати лет прошло, а я помню: танцующие пары, стук каблуков, рассыпающийся мелкими бусинами женский смех – есть такая сиамская игрушка, «дождевое дерево», которую переворачиваешь, и кажется, что внутри – целый ливень. Я стою под звуками этого смеха, цветные бусины скатываются с моих плеч и разлетаются по полу. Коньяк обжигает горло. Побудьте. Я тяну бокал за бокалом. Со мной. Глоток за глотком. Сегодня.
– Козмо?
…Вколоть бы эфир под кожу – и все хорошо.
– Вы не видели Генриха? – Ядвига смотрит на меня и говорит: – Кажется, вам уже хватит, Козмо. Сколько вы выпили?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?