Читать книгу "Ад и рай"

Мы – Чингизиды?

Прочитав книгу Жанузака Касымбаева «Государственные деятели казахских ханств XVIII – первой половины XIX вв. Жангир хан», я вспомнил некоторые эпизоды из детства. Отец мой Икрам Сапарұлы (полное имя Сеит-Икрам) был призван на войну, когда мне было 3 года. Помню, провожали отца до пристани Камышенка, откуда он на пароходе должен был плыть до Семипалатинска для отправки на фронт. Это не должно вызывать удивления. Вспомните слова князя Трубецкого: «Даже в этом, скромном отношении, я не могу сравниться с Толстым, и мои самые ранние, достоверные и яркие воспоминания относятся к возрасту 3—4 лет». Правил парой лошадей мой дядя Акаш Ислямов, в будущем юрист, полковник милиции. На сиденье в рессорке сидели отец с матерью и я между ними. Неожиданно отстегнулась пристяжная лошадь и убежала. Дядя, которому было 12 лет, выпряг коренника, повернул картуз козырьком назад и, сев верхом, догнал беглеца в неподалеку видневшейся кошаре. Сейчас я понимаю, что это был недобрый знак. Отец погиб и с войны не вернулся. А муж сестры отца Сулеймен Жунусов накануне отправки на фронт увидел сон и наутро матери сказал: «Не ждите меня обратно. Я увидел во сне, как меня окружили 7 черных волков и не выпустили живым.» Сон оказался вещим – мой «жезде» не вернулся.

В то же время вернувшиеся в родне были. Позже всех вернулся дядя по матери Бәдіріш Смағұлұлы. Но главное не в этом, а в том что когда, какой ценой и каким путем?! – Такого даже врагу не пожелаешь!

А начиналось у дяди и его прекрасной избранницы Ляззатбану все безоблачно. Ему 20 лет – ей 16 исполнилось. Аульная веселая свадьба, с задорными песнями, приколами и умеренной выпивкой. Но!!! Утром, подъехавший райвоенком, увозит, только что состоявшегося мужа, на призывной пункт, а оттуда через сутки в Армию. Зависть, донос, месть и прочее тут не причем. Просто день свадьбы совпал с графиком мобилизации. Это было в 1939 году. В 1941 году война, плен и отправка на работы в Италию. Жене пришло извещение – муж «пропал без вести». В 1945 году долгожданное освобождение, … Суд и 10 лет лагерей «во глубине сибирских руд».

Там на шахтах он работал взрывником 7 лет, пока не подорвался при поиске на своем «несработавшем» заряде. Оторвало кисть правой руки, выжгло глаза, обгорело и стало пепельно-серым все лицо. Правда, один глаз силуэты различал. В связи с «профнепригодностью» в 1952 году, в сопровождении медбрата, был доставлен домой. Свалился «как с неба», потому что всегда был «без права переписки». Жена ждала, жила с его матерью, верила в свое счастье и работала от МТС в колхозе трактористкой на ЧТЗ – неказистом и капризном тракторе без кабины, который заводился длинной рукояткой. Он был прост в управлении и доступен женщинам для вождения. Крупная тетя Эмма из Поволжья, в те годы рассказывала соседям, а я подслушал: «Подхожу к трактору, глажу и приговариваю – ЧТэшка миленький ну заведись же. Кручу рукоятку, не заводится зараза. Устану, сяду, поплачу, опять кручу – не заводится. Пну ногой и ругаюсь матом: ЧеТты, … твою мать, да заведись же ты бляха-муха. Кручу – заводится». По аналогии хрупкая тетя Ляззатбану говорила, что сил завести трактор не хватало, быстро «выдыхалась», часто садилась и плакала от бессилия.

У дяди получилось «Три Д» – Долгая Дорога Домой. Почти 14 лет ходил в молодоженах и через 15 лет после свадьбы у них родилась дочь Роза. Супруги стали «Папой и Мамой». Потом родилось еще 5 детей. Младшая Жанна родилась в 1966 году, спустя 27 лет после свадьбы. Дядю реабилитировали, назначили пенсию, жили они счастливо. Он «искусственной кистью» (тогда «умных» протезов еще не было) управлялся по хозяйству, заготавливал дрова, косил литовкой сено, свозил его к сараю, имел достаточно скота. Сегодня их уже нет, а среди их многочисленных детей и внуков есть инженеры, технологи, юристы, педагоги, профессора и доктора наук. А если бы тогда он не вернулся?

Однажды, в 10 лет я, услышав впервые из уст физрука о легендарном казахском балуане-борце Қажимуқане, решил стать борцом. Чтобы прославить имя деда, сказал тете Гульшаре, что хочу взять фамилию Сапаров. При этом как мог заверил, что чести не уроню, буду достоин имени деда. К моему удивлению, она без восторга встретила мой внуковский порыв. Напротив, посоветовала этого не делать, не объяснив почему. Позже, будучи студентом, я узнал причину такого холодного отношения к этому. Она проработала в должности заведующей орготделом райисполкома более 40 лет, была депутатом областного Совета, имела поощрения и, выйдя на отдых, получила в благодарность за службу квартиру в престижном районе Усть-Каменогорска. Это было потом. А в то время, когда я приставал к ней со своими расспросами, ей было не до меня. Проблема заключалась в том, что ее должность в райисполкоме сделали номенклатурной и работать там мог только член партии.

Однако, когда она стала вступать в партию, тогда ещё ВКП (б) один из членов бюро райкома, близко знавший нашу семью, на заседании заявил: «Жунусова Гульшара – дочь и внучка, известных в Восточном Казахстане баев, раскулаченных Советской властью». Естественно, в партию она не прошла, и в скором времени ушла с этого престижного поста. Через орготдел, т.е. через ее руки, проходили подбираемые ею кадры: директора школ, руководители районных учреждений, председатели сельсоветов и колхозов. Это помимо авторитета, давало и некоторые материальные выгоды. Она ушла с этой работы ненадолго. Смерть Сталина позволила ей со второго захода стать членом теперь уже КПСС и вернуться на прежнюю работу, где и проработала до пенсии.

Отсюда эта таинственность в нашей семье. Моего деда Сапара, жившего тогда в урочище Кара-өткел (Черный брод) Самарского района, в 30-х годах раскулачили и сослали в Сибирь. Следом должны были отправить и семью. Чтобы избежать этого, мой отец, которому было в ту пору 18 лет, наспех собрав вещи, ночью на трех, из имевшихся в собственности, подводах, хорошо заплатив паромщику, переправился и перевез мать, младших сестер и братьев на другой берег Иртыша. В 20 км от переправы был райцентр Кумашкино, ныне Курчум, одноименного района. Это была чисто русская деревня, населенная отчасти осевшими по пути в Китай белоказаками. Вспоминаются несколько фамилий, кучно проживавших по участкам деревни. Бондаренко, Сергеевы, Верхоглядовы, Масляницыны, Филипповы, Вахновы, Курковичи, Крюковичи, Тулаевы, Татаринцевы, Жигулевы. С их детьми я учился в школе. Некоторые из них били себя в грудь, доказывая, что их деды делали революцию в Петрограде. Возможно, это были потомки первых коммунаров, прибывших с питерских заводов. Павликов Морозовых среди них не было. Но помню случай, когда бригадир колхоза из казаков, застав мальчика-казаха за сбором колосков (масак), нагнал его и прямо с лошади огрел казацкой нагайкой. Был осужден на 6 лет тюрьмы. Я видел этого человека уже в зрелом возрасте. Крупный, статный, пышущий здоровьем типичный казак, кулачище – два моих. По действовавшему закону «трех колосков» должны были осудить и родителей. Это я не помню. Бригадир, наверное, был уверен, что жаловаться никто не будет из-за боязни перед этим законом. Как говорят теперь, «чтобы не засветиться».

Местные жители отличались статью и красотой. Рослые, плечистые, жили сравнительно сытно в тяжелых условиях войны. Достигалось это за счет работы днем и ночью в домашнем хозяйстве, на больших приусадебных участках, которые, благодаря отводу по арыкам воды из р. Курчум, были еще в то время орошаемыми. Дети наследовали облик родителей и красотой отличались. Таких красивых, статных детей я увидел через 30 лет в Монголии в г. Дархан. В советской школе-интернате учился мой сын Тимур. Приезжая за ним, я видел, конечно, более изысканно одетых, но таких же красивых детей местных русских, т.е. осевших по пути в Китай казаков. У них были свои деревни. Как-то два полупьяных прапорщика поехали в такую деревню за самогоном. Водка в МНР была дорогая. Когда они объявили жителям в шутку, что пришли беляков добивать (белую допивать), те шутку не поняли, выдернули из плетня колья и стали добивать самих прапорщиков. В отличие от этих агрессивных, наши казаки были нешумливые.

Вот среди таких русских, без сплетен-узункулаков, живших по принципу «не тронь меня – не трону я тебя», отец решил спрятать свою семью, чтобы избежать ссылки в Сибирь, которая в то время представлялась краем Света. Тот факт, что отец и его сестра взяли вместо «Сапара» в отчество «Измаил», говорит о том, что они хотели скрыть имя отца, угнанного в Сибирь. Тетя как-то обмолвилась, что мой дед умер в тех дальних краях и нечего о нем расспрашивать. Как было на самом деле, мне рассказала другая тетя – Культай-апай, жившая в Кокпектинском районе. Произошло это в 90-х годах, незадолго до ее смерти. До этого она, как и Кульшеке-тәте, упорно не хотела говорить на эту тему. Оказалось, что дед по пути в Сибирь вдвоем с товарищем на одной из станций совершил побег из «телячьего» вагона и, пробираясь ночами, достиг родных гор Калбинского хребта. Здесь в урочище «Байбура», скрываясь, прожил лето. Осенью, ничего не зная о семье, перебрался к дочери Культай, которая тоже ничего не знала. Побег же был спешным, ночью совершенно из другого далекого аула. Думая, что всю семью отправили за ним в Сибирь или хуже того расстреляли, как семью врага, Сапар-дед занемог и вскоре умер. Похоронен в с. Черноярка.

Отец с сестрой купили в означенной деревне просторный дом у протекающего через все село большого арыка. Деньги, очевидно, были. Из домашней утвари помню два черных казана. Один огромный, возможно на 30 литров, был установлен во дворе. В нем кипятили молоко. Мы с братом Халитом часто наслаждались поеданием каспака – пригоревшего на дне молока, заодно и казан мыли. В нашу обязанность входило также приготовление насыбая (наса), поскольку бабушка его умеренно нюхала. Мы растирали в порошок листья табака в «сапты-аяке», в деревяной чашке деревяной толкушкой. Потом бабушка добавляла туда древесную золу, еще что-то и наполняла свою чакчу-табакерку. В доме по стенам всегда висели ветки арчи. Вдыхая от них дым, она снимала головную боль. Нечто подобное я видел десятилетия спустя в Уланбаторе в центральном универмаге, где женщины на этажах жгли лапки арчи для ароматизации воздуха. Второй казан, поменьше был в кладовке, в нем варили мясо. Еще был большущий и сверкающий золотом медный таз, в диаметре побольше метра, предназначенный для купания детей. Также был таз поменьше и тоже медный чайник на 5—6 литров. Особо запомнился медный самовар на ведро воды, на боку которого было выгравировано несколько медалей с надписями. Вероятно, это были награды на каких-то выставках, ярмарках.

В годы моего детства, да и много позже, самовар был символом тепла, уюта и семейного счастья. Помню, мать рассказывала, что у отца были карманные часы с цепочкой, большая редкость тогда. После моего рождения, знакомая из аула принесла мне рубашку. Когда же отец по обычаю спросил: «Что желаешь?» (қалағаңың барма?), она попросила или самовар со стола, или часы из кармана. Отец молча отстегнул цепочку от лацкана костюма и передал ей часы. Самовар мне запомнился не своим сверканием. Большой медный таз, похожий на золотой диск солнца, заслонял все, на чем мог остановиться взгляд. Семейная утварь для чая запомнилась мне тем, что бабушка Бадигулжамал временами присаживалась прямо на траву, стаскивала с себя шетик (мягкий сапожок) и как мехами продувала им трубу самовара, чтобы он быстрее разгорелся. Следует отметить, что такого набора металлической утвари я ни у кого на селе не видел. На фоне деревяных ведер, кадок, ушатов и «пушкинских» корыт это, конечно, смотрелось богато. Народ жил бедно. Моё аульно-деревенское поколение должно помнить, что в семьях экономили даже на спичках в прямом смысле. В обед и вечером соседи зорко высматривали, где задымит надворный очаг и сразу посылали детей с совками и лопатами за угольками для растопки. «Шоқ алып кел тамыздыққа» – наказывали бабушки и матери, отправляя к соседям.

Для проведения каких-либо торжеств не было достаточной и достойной посуды, приходилось по соседям собирать блюда (табаки), тарелки, пиалы, стаканы, даже вилки и ложки. Кстати, в те времена были очень распространены, редкие ныне, самодельные деревянные ложки. Даже послевоенные свадьбы были далеки от нынешних грандиозных. Мне рассказывал бывший военный летчик Зубков – позже, окончив ВПШа, был секретарем райкома партии и затем вплоть до ухода на пенсию был начальником отдела кадров облсельхозуправления. После войны Виктор Васильевич служил в Китае и демобилизовавшись вернулся домой с чемоданом денег. Жил у матери в доме, в котором всего лишь комната и кухня. На работу устраиваться не спешил и вечерами похаживал на танцы, где и познакомился с приятной девушкой. Через неделю, после танцев привел домой и представил матери как жену. Мама всплакнула, пошла к соседям и взяла в долг бутылку водки. Распили, и она ушла спать к тем же соседям. Вот и вся свадьба. Примерно так начиналось большинство семейных жизней того периода. Без помпы и музыки.

Кстати сказать, первый в Советском Союзе Дворец бракосочетания был построен только в 1959 году в Ленинграде. В целом по стране регистрацию браков и смертей проводили в одной и той же комнате, одним и тем же лицом, как правило, при милиции в паспортном столе. Думается, что Виктор Васильевич зарегистрировал свой брак именно в таком учреждении.

В отличие от скромного уровня жизни вчерашнего военного летчика, в доме у бабушки был патефон, была музыка. Были пластинки с песнями Куляш Байсеитовой, Манарбека Ержанова, Розы Баглановой и несколько казахских кюев. Запомнилась песня «Көк шолақ» – «Серый мерин с куцым хвостом». В одной из комнат стоял роскошный шкаф с редчайшей посудой и статуэтками, среди которых был лежащий архар со снимаемой спинкой. Из него тетя меня угощала медом. Думаю, неслучайно, уже будучи отцом семейства, я не задумываясь купил увиденную в магазине точно такую же.

Из мебели запомнился круглый казахский стол, за которым я часто ел, и деревянная, инкрустированная костяными пластинками кровать бабушки, на которую горой складывалась вся постель дома. На ней мы с братом Халитом играли, прыгали, невзирая на незлобивое ворчание бабушки. Точно такую кровать я увидел позже в годы студенчества в музее Абая в Семипалатинске. В памяти осталось множество ковров, не менее десятка. На одном из них, как сейчас помню, по краю поля – какие-то арабские письмена. Были также алаша, сырмаки и особо запомнился тулак – выделанная шкура теленка. С ней бабушка не расставалась. Садилась на нее и за чаем и во время отдыха на улице. Все время просила нас принести ее то в дом, то на улицу. Все это свидетельства былой роскоши, вернее, ее остатки после конфискации и былого размеренного благополучия, рассыпавшегося вмиг в связи с раскулачиванием.

Отец и тетя были грамотными по-мусульмански, и сравнительно быстро освоили русскую грамоту. Тетя, как говорилось выше, стала работать в райисполкоме, где нужны были грамотные национальные кадры. Отец работал одно время гуртоправом – гонял скот на Семипалатинский мясокомбинат, потом перешел в систему связи. Был начальником почты в селах Маралиха, Высокогорка, Камышенка. Тогда это были довольно солидные учреждения со своим штатом развозчиков почты и гужевым транспортом. Затем он был переведен на должность заместителя начальника райузла связи. Здесь же перед уходом на фронт был начальником.

Запомнились ругательные слова бабушки, ласкательно-нежные: «У, жанкіргір сол, жанын шыксын» («пусть войдет душа и душа твоя выйдет») и незлобиво-ругательные: «У, жұзкара» («черный вид» или «сто голов крс»). Если предположить, что первое хорошее пожелание связано с именем хана Жангира, то немного фантазии, – и можно подумать, что упрек «жұзкара» созвучен с «төрт кара» (4 головы крс) Род «төрт-кара» был на стороне Исатая Тайманова в противостоянии с Жангирханом. Касымбаев отмечает, что поимка мятежного Исатая была поручена полковнику Мансурову. Цитата из его книги: «24 сентября 1838 года отряд полковника Мансурова настиг аулы родов Дюрткара, Каракесек, у которых было отбито скота: верблюдов 463, рогатого скота – 435, баранов – 71119, коз – 317». Возможно, бабушка знала об этой истории и, произнося вместо «4-кара» – «100-кара», подчеркивала степень провинности.

Дед мой Сапар, как старший, наследовал дело отца и получил несколько больше брата Сулеймена, который жил беднее, избежал раскулачивания и остался жить в Кокпектинском районе. Жену Сулеймена звали Загипа, старшую дочь – Фатима (Бәтім, Бәтімтай), других – Мутикара, Бибисара (Сара), Сания. Старшим в семье был Сапа (Сапатай). Его дети сегодня екибастузцы: Токтасын, Марат и преуспевающая дочь Сапы Турсын. Это она пожертвовала крупную сумму на строительство Тана-мырза мечети в с. Кокпекты. Она же оплатила расходы на хадж в Аравию местному имаму.

Мой прадед Исмаил (Измаил) имел обширные земельные владения, пастбища, много скота, несколько магазинов. Вместе с очень известными на Востоке Казахстана и в приграничной России именитыми и потомственными баями Кызыл Касеном и Кусаином вел торговлю через Семипалатинск с Барнаулом, Новосибирском, на арендованных баржах по Иртышу с Омском. Он же наследовал земли вблизи урочища Кара-Өткел. «Кара-Өткел» буквально «черный брод». Сравнительно немноговодная река Буконь в устье становилась очень глубокой, потому что вода Иртыша заходила в реку и образовывалась своеобразная гавань. Сюда заходили баржи под погрузку. Кара-Өткел – это единственный брод в низовьях реки, где можно было переехать на лошади. В детстве я на бричке проезжал через этот брод. Вода достигала спины лошади. Я стоял на бричке по пояс в воде. Однажды, в Самарском районе в гостях у директора совхоза по случаю рождения внука, я в беседе сказал, что моего деда звали Сапар. Когда-то он владел обширными землями в этих краях, и я в детстве переезжал по Кара-өткелу. Один молодой человек воскликнул: «Ой Аға, выше по реке есть еще один брод, называется „Сапар-өткел“. Может быть, он первым его нашел или же так назвали потому, что брод находился на его землях». Я этого не знал.

Дед, получив львиную долю наследства еще при жизни отца, несколько подрастерял богатство. Этому способствовали Великая Октябрьская революция и Советская власть, на первых порах обобравшая, а затем и убившая его. В результате его многочисленные внуки, в том числе я и моя сестра Камария остались на грани бедности, как и дети Сталина. Муж сестры, Капас Кусманов, в прошлом главный агроном колхоза, также обеспеченным детством похвастаться не может. Впрочем как и все дети военной поры.

У моей сестры необычная судьба. Старшая сестра матери Ментай-апай в 30-е годы вместе с мужем и его родителями, как бывшие баи, убежали от советской власти в Китай. Через какое-то время, сильно стосковавшись по родным, тетя, оставив мужа и двухлетнюю дочку решилась на время приехать на Родину. Здесь она случайно оказалась замужем за комбайнером МТС Рахметкалиевым Адием. Он ее похитил и затем угрозами и шантажом принудил выйти за него замуж. Ей было чего бояться. Байское происхождение, враждебное советской власти, уход в Китай, нелегальное возвращение из-за границы. При хорошо продуманном и аргументированном доносе длительный лагерный срок мог быть ей обеспечен. Выбора у нее не было и она вынуждена была безропотно согласиться. Тем не менее жили они в последующем мирно, дружно и, как я теперь понимаю, любили друг друга.

В годы войны комбайнеры были в дефиците, их катастрофически нехватало и на них даже была бронь. Они не подлежали мобилизации. Мужчины были на войне, а управлять тяжелым «в управлении» прицепным комбайном «Сталинец-6» женщинам было не под силу. К великому сожалению, их брак оказался бездетным. Когда у моих родителей появились один за другим два мальчика, тетя с мужем – жили они в другом районе в 50 км – приехали и потребовали отдать им одного для усыновления. Она, как старшая, имела право требовать. Кроме того, такое мероприятие соответствовало обычаям, установленным предками. Отец твердо и категорично отказал, сказав при этом, что из этих не отдаст, а следующий, кто бы не родился, будет передан им на воспитание. Родилась дочь, и в этот же год отец ушел на войну.

Осенью, как только установился санный путь, тетя с мужем приехали и, невзирая на рыдания матери, насильно оторвали от груди 8-месячного ребенка и увезли. Аргумент был весомый: Икрам обещал. Мне было 3,5 года, и я отчетливо помню, как отъезжали от нашего дома сани, в которых женщина прижимала к себе, завернутого в теплое красное одеяло, ребенка. Тетя с мужем в девочке души не чаяли и баловали ее. Называли ее ласкательно Камаш. У них она пошла в школу и носила фамилию Рахметкалиева.

Муж тети Адий-жезде, работая на комбайне в хлебоуборку, сжалился над бедной женщиной, у которой дома плакали голодные детишки. Прямо из бункера комбайна насыпал ей полмешка зерна. Последовал донос и его осудили на 10 лет лагерей. Это уже после войны. Потом, правда, через некоторое время его освободили, думаю, в связи с его дефицитной профессией. Комбайнеров по-прежнему нехватало. Впоследствии он тяжело заболел и умер в расцвете сил. Тюрьма не рай, она свое дело сделала. После похорон тетя переехала к родителям, а сестра – к нам и позже жила с нами. Но я никогда не слышал, чтобы она произносила слово «мама». Родную мать сестра всегда называла «апай», как принято обращаться к тете. Родную дочь, которую звали почти как мужа – «Адия», Ментай-апай нашла через 30 лет в 1960 году в г. Ташкенте, когда та была уже многодетной матерью. Но доживала свой век тетя у приемной дочери Камаш.

По обрывкам фраз, по недомолвкам, я все же улавливал и, благодаря своей памяти, запоминал некоторые моменты из жизни своего значимого предка. Так я узнал, что Сапар неоднократно посещал знаменитую каркаралинскую ярмарку и однажды, возвращаясь оттуда, остановился в Семипалатинске по делам. Через несколько дней, поздно переправившись на пароме через Иртыш и, проехав 10 км., вынужден был заночевать в ауле Шоптыгак у местного бая Уали. Утром, снаряжаясь в путь, заметил во дворе бойкую черноглазую девчушку 14—15 лет. Тут же узнав, что это хозяйская дочь, попросил ее в жены в качестве токал. Видимо, хозяин-бай был рангом пониже и не осмелился отказать столь известному и авторитетному человеку, как Сапар, который в то время был по крайней мере на 20 лет старше невесты. Получив согласие, мой дед по возвращении домой направил сватов с подарками и калымом, которые незамедлительно привезли ему токал. Об этом рассказала мне старшая сестра отца Культай-апай.

У Сапара от первой жены была только одна дочь. Возможно, отсутствие других детей или традиция побудили его жениться еще раз. Мы – дети от токал. Она вышла замуж в 14 лет и родила 14 детей, из которых до зрелого возраста дожила ровно половина. В ту пору многие дети умирали, даже в богатых семьях. Моя тетя, рождения 1909 года, помнила, как ее старшую сестру от байбише просватали и увозили через горы Сандыктас в соседний Уланский район верхом на лошади. Но, к сожалению, имени ее не запомнила, ведь ей было тогда 3—4 года. Эта же тетя как-то вспомнила, что был чей-то брат по имени Губайдулла, но в отличие от сына Жангирхана, генерала от инфантерии, говорила, что он был священнослужитель – имам. Может быть, слышала звон, да не знает…

Все, что я слышал из разных скупых уст о предках, со временем переросло в: «А слышал ли я это в действительности?», «а было ли это?» Порой казалось, что было, слышал, но во сне. Тем не менее, на каком-то подсознательном уровне я проявлял живой интерес и собирал все, что касалось эпохи Чингисхана, его потомков. Скудные советские издания провоцировали жажду узнать как можно больше об этой исторической личности.

Я с детства был ершистым и задиристым баловнем, всеобщим любимцем. Меня любили родные и двоюродные дяди и тети с отцовской и материнской сторон. Мама, видимо, хотела видеть меня военным. До школы я выбражал в сшитых на заказ: кителе, галифе и добротных яловых сапожках. В начальных классах ходил в точной копии солдатской шинели, перешитой из военной, и правдишней будённовке, подаренной дядей. Соклассники и друзья долгое время прозывали меня помкомвзвод. Меня любили учителя и ученики в школе, преподаватели и студенты в институте, любили в двух совхозах, где я был директором, причем в первом стал директором в возрасте 25 лет. Жизнь моя несколько раз висела буквально на волоске, начиная с самого раннего детства. Неоднократно критическая ситуация, угрожающая жизни, была связана с автомобилем. Еще в 5 лет я погнался за проезжавшей мимо «полуторкой» в надежде прицепиться и прокатиться. Заметивший это дядя Паша Василенко остановился, выскочил из кабины, догнал, слегка надрал уши и взял с меня обещание больше так не делать.

Помимо многих автоситуаций на грани смерти, я много раз на полном скаку падал вместе с конем и с него без него. Совсем недавно он упал на меня. При погрузке дикий жеребец выпрыгнул из кузова. Перед этим я решил, что не буду вмешиваться – было достаточно молодых. Но кто-то словно заставил меня кинуться закрыть борт. В этот самый момент племенной жеребец спрыгнул на меня. И кто-то тот же не дал ему массой придавить, а как бы отвернул его от меня. Перекувыркнувшись через голову конь вскочил на ноги. Я тоже вскочил в другой стороне с пробитой губой и ушибленным запястьем. Возможно, это предпоследний случай, когда я был на волосок от смерти. Если бы копыто наотмашь пришлось по голове или печени, ситуация оказалась бы предсмертной и последней в жизни.

Однажды в детстве меня в панике понес испугавшийся диковатый жеребец. На нем приехал к нам в гости из Кокпектинского района соседней области мой дядя Агзамов Сагидолла (в родне уважительно Саке).Я, как обычно, выпросил его покататься. На крутом повороте не удержался и упал. Взбесившийся конь, пытаясь вырваться, таскал меня на поводе, непрерывно переступая через перекатывавшееся меж его ног мое тело. Проходивший мимо старик, не решаясь подойти, крикнул мне: «Отпусти повод!». Это спасло меня, иначе невменяемое животное просто растоптало бы меня.

В подобной ситуации моему товарищу Сушкевичу Е. В., отец которого был военным, и жили они в военном городке, повезло куда меньше. Пьяный баянист полкового оркестра, шутки ради, закинул его на спину жеребца, пившего воду. Перепуганная скотина (конь) от непредсказуемого поступка другой скотины (баяниста) сбросила мальчика прямо на бетонное корыто с водой. В результате трещина четырех поясничных позвонков и 7 лет лежания в гипсе. Его поставил на ноги, случайно узнавший о травме, казахский аксакал, долго прикладывая бараний курдюк. Сильный духом Евгений Васильевич, сломав хребет, не сломался сам. Успешно окончил школу, институт, аспирантуру. Стал ученым, зав. кафедрой и бессменным деканом факультета на протяжении многих лет. Эту историю поведал мне сам потерпевший на поминках Зухры Гусмановны Бекчентаевой, в прошлом ответработницы облисполкома. Ее муж профессор, проректор СЗВИ Мурат Валиевич его друг и мой знакомый по студенчеству, покинул этот мир в сравнительно молодом возрасте.

В годы войны казахские шаманы-баксы – были очень даже востребованы. Все хотели узнать о своих близких, которые были на войне. В один из таких дней баксы пришел к нам. Собрались соседки – гадал баксы у нас в доме, предварительно выгнав всех детей. Раскинув кумалак (бобы), он сказал матери, что ее старший сын уже дважды избежал смерти. Первый раз упал с высоты. Я действительно в 3 года спрыгнул с крыши сарая, где рядом мать доила корову: мне захотелось попить молока и я выбрал кратчайший путь. Сломал ногу, мог бы и шею. Второй случай – чуть не утонул. Мать возразила: «Этого не было». Вдруг из-под кровати слышится: «Было-было». Это голос спрятавшегося там маминого братишки Акаша. В четырехлетнем возрасте я выпросил у одного из гостей лошадь покататься. 13-летний дядя Акаш на улице подсел ко мне и повез на речку, где купал коня и купался сам: «Глянул на берег – Хамита нет, а вниз по течению пузырьки… Бегом с ребятами, успели выловить и откачать» – рассказал он. Сразу рассказать побоялся.

Дядя Акаш Ислямович в годы моего студенчества работал в Аягузской милиции и женился там на местной Куляш Адыл-қызы Тулеуовой. В момент свадьбы я был в Алма-Ате на соревнованиях и, возвращаясь заехал к ним. Первым из родственников мужа Куль-аға, как любил ее называть отец, увидела меня и по обычаю дала имя Төре-жігіт. Моя мать тоже, согласно обычаю прозывала сестер и братьев отца: Туғаным, Серігім, Кенжем, Мырза-жiгiт, Кәкен. и т.д

Куляши отец, мой незабвенный сват Адыл-ақсақал тоже любил величавые имена. Своих сыновей он назвал в честь знаменитых людей: Алихан и Кажимухан. Дядя, мальчишкой, чуть не утопивший меня, дослужился до звания полковника милиции. Работал в УВД ВКО, первым замначальника, начальником РОВД в Зыряновском, Самарском и Таврическом районах. Свой жизненный путь, будучи на пенсии, закончил в Усть-Каменогорске и похоронен там с почестями.

Тогда в Аягузе, узнав от дяди о моем приезде, меня пригласили борцы из местной секции, среди которых были выпускники железнодорожного училища, знавшие меня по Семипалатинску. Я провел с ними несколько тренировок и показательное выступление. Республиканская железнодорожная газета «Гудок» напечатала об этом довольно большую статью и фото. Сват Адыл Толеу-ұлы, купив несколько номеров, дарил их своим родственникам и знакомым, сопровождая словами: «Менім құдам» – «Мой сват».

Мною очень уважаемый Адыл – аксакал был ровесником моего отца, но несмотря на большую разницу в возрасте перешучивался со мной как с құрдасом – ровесником. Да будет земля ему пухом.

 
Жатқан жері жайлы, Топрағы торқа
Иманы серік болсың!
 

Тот раз баксы сказал, что следующее испытание – огонь, берегите сына от огня. Всю жизнь я берегусь, но случая еще не было. Однажды к нам на дачу приехала знакомая дочери, ясновидящая Ольга. Она водила перевернутым блюдцем по настольной карте и получала информацию от своего Ивана Григорьевича. Я думаю, это код, доступ в лунный Интернет. Когда я сказал, что назначен директором совхоза и намерен проработать там 5—6 лет, то есть до достижения пенсионного возраста, 60-ти лет. Она сказала: «Вам не советуют туда ехать, но если поедете, то проживете там год от силы два». Через два года меня очень хорошо морально и материально отблагодарили за хорошую работу и отозвали для другой работы. Однако, за это время я попал в аварию и сломал плечевую кость пополам. Служебная машина восстановлению не подлежала.