Читать книгу "Два процента от Бога. Роман-сказка"

Уже через три часа заместитель Грибоедова пришёл к тому в кабинет с полным пакетом документов на земельный участок и торжественно вручил их ему.

– Что? Уже? – обрадовался Грибоедов, которому, если честно, было скучно сидеть в кабинете и ничего не делать.

– Как просили. Самый большой, – радостно сообщил заместитель. – У озера. С высокими берегами.

– Ну спасибо, спасибо, – благодарил губернатор.

Грибоедов взял пачку документов и стал её внимательно перелистывать.

– А пятьсот шестьдесят гектаров не много будет? – на всякий случай осторожно поинтересовался Грибоедов.

– В самый раз. Меньше уж некуда, – вроде как даже удивился заместитель.

– Ну да, ну да, – поддержал его вроде как удивление губернатор. – Куда уж меньше-то…

Грибоедов захлопнул папку, бросил её в сейф и укатил домой к жене и детям ужинать.

Участок Грибоедова одной своей стороной на двадцать километров тянулся вдоль берега озера. Здесь и решено было строить жилой комплекс, включающий в себя большой дом, дом для гостей, бассейн, теннисный корт, дом для обслуживающего персонала и… многое-многое другое, что положено иметь губернатору на первом сроке на своей даче.

Построили на удивление быстро, а главное качественно и недорого. Всё строительство обошлось в восемьсот миллионов евро, что значительно было ниже планируемого.

Грибоедов с семьёй решили провести выходные у себя на новой даче. К слову сказать, старую свою дачу, что располагалась вдали от города, они подарили каким-то дальним родственникам, вернее не подарили, а продали, но оформили как дарственную.

Ближе к вечеру, за час до ужина, Грибоедов решил прогуляться по своему участку. Он прошёлся вдоль озера, затем свернул в лес, что в километре от берега. Грибоедов думал грибов пособирать. О том, чтобы заблудиться у него и мысли не было. Ну сами посудите, кому придёт в голову опасаться заблудиться на собственном участке? Абсурд!

Хватились Грибоедова уже ближе к ночи, часов в одиннадцать вечера, как раз когда начинало темнеть. Охрана ничего показать не могла, кроме того, что территорию дачи губернатор не покидал. Но поиски внутри также ничего не дали. Множество заболоченных участков и непроходимых зарослей затрудняли поиск.

Через неделю по телевизору было сообщение о том, что Грибоедов пропал и что нашедшему гарантируется вознаграждение. Но всё было напрасно. Губернатор как в воду канул. А через пятнадцать лет про него вообще забыли.

Лариса закончила свой рассказ. Мы вышли из трамвая. Кондуктор пожелал нам счастливого пути.

31

Уже совсем стемнело. Шли тёмным переулком.

– Переулок Восстания, – пояснил Олег, – опасное, скажу вам, место. Когда, не пойму только, здесь свет проведут.

– А мне нравится, – сказала Лариса. – Темно, загадочно.

Мы подошли к серому пятиэтажному зданию. По тёмной лестнице поднялись на третий этаж. Олег постучал три раза ногой в дверь. Нам открыли. Мы вошли, разделись и прошли в зал. Народу там было много, тысяч восемьсот, не меньше. Кто стоял, кто сидел, некоторые лежали. Шум и гам невообразимый. Накурено было сильно. Остро чувствовался запах пота, вина и чеснока, но более всего пахло то ли корюшкой, то ли малосольными огурцами, то ли селёдкой. Олег предложил, пока не началось, пройти в буфет.

Там, в буфете, народу было не меньше. Все столы были заняты. За ними сидели, пили, ели и спорили.

– Внеочередной. Вот что обожаю, честное слово.

– Говорят, что сам генеральный с докладом будет выступать?

– Слышали? Основатель, говорят, прибыл?

– Генерального скорее всего снимут.

– Давно пора. Засиделся. Работы не видно. Ничего. Сегодня ему дадут.

– Слышали? Из Верховной Канцелярии новое постановление вышло.

– Что за постановление?

– Увеличить хотят суточную норму денег.

– Было бы неплохо.

– А то тебе не хватает?

– Да он всё равно всё пропивает, ему хоть больше, хоть меньше.

Мы прошли к прилавку. Олег заказал бутылку водки и два бутерброда с килькой и чесноком.

– Сегодня бесплатно, – радостно сказал Олег.

– Почему сегодня? – спросил я.

– Так ведь съезд, праздник. Ты сам это правило ввёл. Я водки взял, будешь? – спросил он Ларису.

– А закусить чем? – спросила та.

– Бутерброды с килькой и чесноком.

– Какая дрянь, – возмутилась Лариса. – А больше ничего нет?

– Томаты маринованные. Будешь?

– Лучше уж томаты маринованные.

Олег вернулся к прилавку. Мы остались стоять с водкой и килькой. Свободных мест не было.

Вдруг я услышал за спиной пьяный голос.

– Да это же, господа, Пётр Лаврович.

Я повернулся. Передо мной была пьяная рожа в генеральских погонах.

– Родной наш, – продолжала рожа. – Вы ли это? Позвольте засвидетельствовать Вам своё почтение. А ну встань, – скомандовал он сидящим за его столом троим. – Пётр Лаврович, осчастливьте. Просим, господа, – заорал он так громко, что все господа, что сидели и пили водку, все разом обратили на нас внимание. – Ура, Петру Лавровичу, ура.

– Ура-аааааааааааа, – заорали господа не разом, но громко и орали так минут пять.

Мы с Ларисой сели. Генерал тоже сел и, улыбаясь, стал смотреть на нас.

– Лариса Павловна, – заговорил после минутной паузы генерал. – А куда это Вы вчера вдруг исчезли, а? Мы с Валентином Георгиевичем Вас долго искали.

– Скотина ты, Мерзоев, – ответила Лариса. – Нажрался уже.

– Мерзоев? А ты чего здесь потерял? – удивился вернувшийся от стойки Олег. В руках его была алюминиевая миска с маринованными томатами. – И почему в форме?

– Олег Петрович, – заорал генерал Мерзоев. – Так ведь прямо с работы вызвали. Не успел даже план на день составить. Срочно, говорят, и всё тут. Мол, внеочередной. Сказали, что Пётр Лаврович сам будет. Я и не верил, а теперь гляжу и в самом деле Вы. Пётр Лаврович, дорогой Вы наш основатель! Дайте же я Вас поцелую.

С этими словами он полез ко мне, но упал со стула и сразу уснул.

– Уже нажрался, – презрительно сказала Лариса.

– Так. Всё. Выпьем, – взял инициативу в свои руки Олег.

Олег разлил водку по стаканам. Выпили. Я взял бутерброд с килькой и чесноком. Лариса жевала маринованный помидор.

– Хорошо. Не правда ли? – Олег обращался ко мне.

– Чего хорошего? – спросил я.

– Всё хорошо. Я, ты, снова вместе, как раньше. Помнишь?

– Нет, не помню. Я и тебя, если честно, не помню, – сказал я. – А особенно не помню, чтобы всё у нас хорошо было. Помню было, но вот чтобы хорошо, вот этого, извини, не припомню.

Олег нахмурился и вроде как обиделся. Он долил всем по полстакана из бутылки. Снова выпили. Ларисе стало плохо и она куда-то ушла. Раздался звонок. Я с трудом встал. Голова кружилась. Ноги не слушались. Шатаясь, задевая столы и сидящих за ними, мы попёрлись в зал. Кто-то, помогая мне идти, поддерживал меня сзади под локоть.

Огромный зал. Красные, бархатные кресла. В одно из таких кресел меня и усадили. Я посмотрел наверх. Наверху была огромная хрустальная люстра.

– Олег. А если она, того, ну упадет? Ведь скольких людей покалечит.

– Скольких людей?

– Мно-о-го. Смотри: я, ты, эти вот, что спереди, сзади, слева, справа. Рядов на сорок по диаметру накроет.

– Да, если грохнется, то слабо не покажется. Всем достанется.

– Может пересядем. От греха подальше, – предложил я.

– Давай пересядем. Пойдём на первый ряд. Там люстры нет.

В зале погас свет. Тихо заиграла музыка. Мы с Олегом встали и пошли к первому ряду. Нас пихали, толкали, шипели на нас, но мы упорно шли к своей цели. В конце концов, дошли и сели на два свободных места.

На сцене стоял длинный стол, за которым сидели пять человек.

– Это временный президиум, – пояснил Олег.

– Это я и без тебя понял, – сказал я.

Из-за стола поднялся мужчина, лет пятидесяти.

– Господа, – начал он свою речь, – слово предоставляется генеральному секретарю Единой Партии Несогласных с Действительностью. Попросим господа.

И господа попросили. В зале раздался оглушительный взрыв аплодисментов. Публика орала, визжала, стучала ногами, свистела и хлопала в ладоши. На сцену полетели огромные букеты синих и чёрных роз. С потолка посыпался розовый конфетти. Сводный военный духовой оркестр играл торжественный марш.

Люди плакали от счастья и умиления. Кто-то целовался, кто-то пел. Казалось, что этой восторженной вакханалии не будет конца. Но генсек поднял правую руку и всё разом стихло. Оркестр смолк. Перестал падать и конфетти. Люди принимали нормальное выражение лиц, рассаживались на свои места, стряхивали с костюмов нападавший на них мусор.

32

Речь Генерального на восьмом съезде Единой Партии Несогласных с Действительностью.

Сегодня мы подводим итог сделанному за прошедшие четыре, вернее, пять лет. Чего, собственно, мы добились и чего ещё следует достичь. Добились многого. Во-первых, благодаря нам в секторе 19—21 наконец-то ввели двухчасовой рабочий день. Ежедневный оклад граждан повышен в пять раз. Спиртное и еда продаётся круглосуточно. Чего ещё надо достичь? Во-первых, необходимо снизить рабочий день до одного часа. Во-вторых, добиться повышения как минимум вдвое ежедневного денежного оклада граждан.

Теперь, что касается недостатков. Это, господа, в первую очередь, несвоевременная уплата некоторыми несознательными членами партийных взносов. Все вы прекрасно понимаете, что партия может существовать только и исключительно благодаря им. Иначе какой смысл в партии? Ежедневно из-за нерадивости некоторых членов наша партия теряет миллиарды. Это невосполнимая потеря, сами понимаете. И то, что нами не сделано сегодня на ваши деньги, завтра сделать уже будет нельзя. Об этом помните. Всем первым секретарям обратить на это внимание и спросить с должников самым строгим образом.

И последнее. Хочу всех поздравить. К нам после некоторого отсутствия вернулся наш основатель, Пётр Лаврович Лавров. Давайте поприветствуем основателя основательно, простите за тавтологический каламбур.

Если первый раз зал просто взорвался от крика и шума толпы, то теперь его, благодаря всё тому же крику и шуму толпы, так шандарахнуло и тряхануло, что дрогнуло не только всё это здание, но и здание напротив. Стекла окон не выдержали и лопнули. Истеричный визг толпы, переходящий в неистовый рёв, мутил сознание. Руки ломались от аплодисментов и ударов по коленям. Ноги не чувствовали себя, но всё стучали и стучали по полу.

После того как на сцену выкатили мой портрет размером пятнадцать метров на десять, зал окончательно сошёл с ума. Какие-то идиоты лезли на сцену и целовали мой портрет. Те, кому не хватало места у портрета, доставали мои фотокарточки и целовали их. Оркестр без умолку играл «Эпиталаму Гименею». Конфетти с потолка падало втрое больше, чем падало до того.

Огромным количеством, целыми охапками, я бы даже сказал целыми скирдами на сцену летели розы. Усилился запах малосольных огурцов. Меня стало тошнить. Сильно болели уши. В какой-то момент послышался надрывный треск и с сорока метровой высоты с треском и свистом огромная люстра, что висела по центру, рухнула в зал. Но ликование не прекратилось и не прекращалось до тех пор, пока генсек не поднял правую руку.

Всё и все разом стихли. В тишине слышны были только стоны покалеченных люстрой, которых спешно выносили из зала на носилках.

Люди рассаживались на места, приводили себя в порядок и извинялись друг перед другом за причинённые увечья.

– Пётр Лаврович, – обратился ко мне со сцены генсек. – Может, хотите что сказать?

Я поднялся на сцену.

– Господа, – начал я, – кое-что я уже начинаю припоминать. Память возвращается и я уже помню, что я Пётр Лавров. Но одно мне странно и пугает меня. Неужели вот это всё создал я? Вот уж точно говорил мне сегодня полковник, что думать надо, прежде чем что-то делать. Я поздравляю, господа, вас с вашим праздником. Восьмой съезд. Это не шутка.

Ещё вчера, помню, первый съезд, нас пятеро, их сейчас нет с нами. О чём мы тогда мечтали и чего, собственно, хотели? Ничего ведь не сбылось. Но вы радуйтесь, господа. У вас сегодня праздник. Надеюсь, что за последующие четыре года, нет, пять лет, вы снизите свой рабочий день до минимума и увеличите свой ежедневный оклад до такой величины, когда и потратить-то его не в силах будете. Желаю вам всем в том удачи. А мне позвольте с вами проститься.

После этого я ушёл из зала. Оделся и вышел на свежий воздух. Съезд продолжал свою работу и после моего ухода, почти до самого утра.

После меня выступали ответственные работники аппарата ЦК, были прения, приняли новую программу и переизбрали нового генсека. Им стал Мерзоев. По уставу партии один человек не мог исполнять обязанности более одной недели и через неделю Мерзоева переизбирал внеочередной пленум ЦК.

Я шёл по вечернему городу. Настроение было хорошее. Хотелось выпить и я зашёл в рюмочную, что на углу Восстания и Революции. Наступил новый день и в моём кошельке уже лежали, вместе со старыми, неиспользованными купюрами, купюры нового дня. Существование показалось мне сразу же не таким уж скверным.

В рюмочной никого не было. День только начался и основная публика ещё спала. Я взял триста грамм водки, порцию студня, маринованный огурец, кусок белой булки, куриную лапу жареную, миску салата, банку шпрот, бутылку лимонада и сел в углу у самого окна.

На столе стоял маленький телевизор. Включив его, я начал есть. Налил водки полстакана, выпил. Шпротины я выложил на булку и, откусывая от неё большими кусками, поглощал вместе с салатом. Студень очень хорошо пошёл после вторых ста грамм. После третьих я был уже сыт и всё было съедено.

На улицу вышел пьяным и полностью удовлетворенным. О чём ещё можно мечтать. Разве что о женщине. Я решил зайти к Ларисе.

33

Наступила зима. Снег падал весь день крупными хлопьями. Дворники скребли лопатами по асфальту, студенты и школьники играли в снежки.

Религиозный центр Ивана Иваныча, куда я направлялся, был расположен на пересечении проспектов Славы и Труда Праведников. Было рано. Часы на башне показывали половину восьмого. Я поднялся по ступеням и вошёл в здание.

Внутри было тепло и сухо, хотя и не было гардероба. Вдоль стен коридора стояли коричневые скамейки для посетителей. Скамейки были пусты, по причине отсутствия посетителей. Так вышло, что в столь ранний час я был в центре один. Я шлялся по этажам в поисках чего-нибудь интересного. Ничего интересного я не нашел и уже собирался уходить, когда увидел, что навстречу мне, с другого конца коридора, движется кто-то. Я пошёл к нему навстречу. Каково же было моё удивление, когда я понял, что это был Он. Иван Иваныч широко улыбался мне и протягивал руку.

– Ну здравствуй, здравствуй, – приветливо заговорил Иван Иваныч, пожимая мою руку и обнимая меня за плечо. – Давно у нас?

– Месяца два как.

– Серьёзно? А мне и не сообщили. Чего ж не зашел-то. А ли видеть не хочешь? Может, чего натворил там? А?

– Да, нет, – равнодушно отвечал я, слабо веря тому, что ему не сообщили о моём прибытии. – Не более, чем обычно. А что касается, соскучился ли я, то, если честно, пока нет.

– Ну да? А чего в центр-то пожаловал?

– Встреча у меня здесь.

– С кем, если не секрет?

– Не секрет. Аркадий вызывал.

– Аркадий? Так ведь нет его. Я его на Землю уж неделю назад спровадил. Так что зря ждёшь. А когда он тебя вызывал?

– Месяц где-то назад.

– Ну ты даёшь… месяц. Ты бы ещё позже пришёл.

– Чего делать-то теперь?

– А чего? Важное чего-нибудь? Скажи, может, и я чем помогу.

– Да меня здесь того… В общем, опять отправить собираются.

– Опять? Тебя? Да ты поди уж тысячу, не меньше, раз там был. Они что, совсем очумели?

– Просто я, опять там…

– Да какая разница, чего ты там, – не на шутку рассердился Иван Иваныч. – Им что это, забава какая? Когда суд?

– Завтра. В восемь.

– Буду. Хорошо, что сказал. Ну пока.

– До свидания.

Иван Иваныч пошёл на третий этаж, а я к выходу. Не успел я и трёх шагов сделать, как Он меня окликнул.

– Слушай, ты сейчас свободен?

– В каком смысле? – не понял я.

– Ну там с работой и прочее.

– Свободен. А работать я больше не собираюсь никогда.

– Это хорошо. У меня к тебе предложение есть.

– Какое?

– Завтра узнаешь. Ну всё. Пока. Встретимся на суде.

34

– Господа! Господа, попрошу тишины! Ну честное слово, ну нельзя же так! – сердито требовал генеральный судья Верховной Канцелярии сектора 19—21, пытаясь утихомирить сидящих в его кабинете высших руководителей сектора. – Ну суд, ну и что! – орал он. – Как будто в первый раз. Все прекрасно знают, что надо делать.

Но напрасно генеральный судья полагал, что все знали, что им надо делать. Генеральный прокурор, например, вовсе не знал, что ему делать, как, впрочем, и вице-президент сектора. Задача перед ними стояла сложная. Необходимо было решить вопрос с отправкой внеочередника. Дело это было щекотливое и требовало достаточно мужества для его исполнения.

35

Здесь необходимы пояснения автора. Начну по-порядку. Кое-что, надеюсь, Вы и сами поняли. Во-первых, каждый, кто возвращается, через семь дней полностью восстанавливает память по своему прежнему существованию. Таким образом, Гарри вспомнил, что до этого он был не кем иным, как Петром Лавровичем Лавровым.

Дело всё в том, что этот самый Пётр Лаврович лет пятьдесят тому назад заварил здесь большую кашу. Будучи революционером по природе, он не только на Земле вёл активную, подрывную деятельность, но и после жизни продолжал этим заниматься. Петром Лавровичем здесь была организована партия, которая объединяла всех недовольных. Естественно, что это не понравилось многим, а в первую очередь это не понравилось руководству сектора.

Дело тут ещё в том, не знаю, как Вам это сказать, и у нас здесь, в царстве Ивана Иваныча, есть так называемые преступники. Одним словом, существуют законы, по которым мы здесь живём и которые нарушать нельзя. И если на Земле нарушителей наказывают, то и у нас их тоже вроде как наказывают. Есть разные виды наказания, самое страшное из которых отправка на Землю вне очереди. Это значит, что провинившийся, не важно был он уже на Земле или нет, отправляется на Землю не в установленный момент, какой положен по расписанному графику, а вне очереди. Понимаете?

В общем так. Родиться хотя бы один раз обязан каждый человек. Это закон свыше. Но вот рождение во второй раз и последующие разы осуществляются только по графику. В канцелярии составляют специальный график последующих рождений и следуют ему неукоснительно. Здесь, правда, есть свои исключения. Могут дать отсрочку, а то и полностью освободить. В общем, примерно как на Земле отсрочка от армии. Так вот, если первичное рождение – это дело Ивана Иваныча и только его, то вот вторичным он уже не занимается, но поручает это делать самим людям.

И вот, не знаю когда, повелось, что в виде наказания, для некоторых, для тех, кто очень всем надоел, решено было ввести внеочередную отправку на Землю. А что. Очень даже удобно. У нас здесь ведь и без того проблем достаёт. Так что, стало быть, очень удобно, и тех, кто мешает другим спокойно существовать или шибко начальство беспокоит, проще отправить назад, а там гори всё ярким пламенем.

Конечно, это позволено решать не одному кому-нибудь, а суду. У нас, как и на Земле, суд имеется. Но не путайте это с судом Ивана Иваныча. Нет, всё проще. Обычный человеческий суд. Всё по закону. Так что грех жаловаться.

Естественно, Пётр Лаврович за свои здесь похождения неоднократно был ссылаем на Землю. Он, скажу Вам по секрету, в этом деле – чемпион. Одна тысяча восемьсот вторичных отправок на его счету. И конечно начались эти отправки не в секторе 19—21, а гораздо раньше. Он и сам сейчас уже с трудом помнит, когда это началось.

Сперва запоминал, потому как интересно было. Помнил всё, что когда-то было. Но когда понял, что всё помнить и смысла нет, да и хлопотно, плюнул и теперь не то что забыл, а и вспоминать не хочет. На двести-триста лет назад, не больше. Взял за правило более одного сектора не вспоминать.

Ходят слухи, что ещё в отрицательных секторах присутствовал. И даже, говорят, знал Сократа. Говорят даже, что будто бы Сократ у него учился. Врут, наверное. Но не в этом дело, а в том, что за всё это время, при всей своей неугодности местным властям, он был замечен Верховной Властью. Сам Иван Иваныч, как это Вы уже успели заметить, знал его и интересовался им.

И ведь, что интересно, никогда Пётр Лаврович не был праведником. Наоборот! Как правило, он всегда вёл жизнь, далёкую от требований Ивана Иваныча. Собственно, верующим в Ивана Иваныча он стал недавно. В шестидесяти процентах своих жизней он вообще был атеистом и ни в каких богов не верил. В предпоследней даже коммунистом был. Более того, один раз даже был поклонником секты Фёдора Михайловича. В нескольких случаях отбывал пожизненное заключение за убийство. Раз был казнён на электрическом стуле. Пятнадцать раз был повешен. Сорок раз сидел по десять лет с конфискацией. Прошёл всё от А до Я. Был везде. Знал всё. Достигал небывалых высот, не буду говорить, каких, но, поверьте, выше уже было некуда. И падал на самое дно.

Естественно, такая личность не могла успокоиться и после жизни. И всякий раз Пётр Лаврович попадал под Верховный Суд своего сектора. Что с ним только не делали. В какие только тела его не запихивали. Он был сыном и слепых, и хромых, и убогих. Рождался у родителей наркоманов и проституток. Неоднократно подвергался абортам. Были, конечно, и замечательные родители. Были и богатые, и бедные, и злые, и добрые. В общем, было всё. И если другой кто боится как огня следующего рождения, то для него это стало чем-то естественным. Одним словом, Гарри Олд (он же Пётр Лавров) был ссыльный рецидивист. Он, конечно, не единственный и таких, как он, здесь навалом, но для очень и очень многих он являлся авторитетом.

Через неделю Гарри всё вспоминал и это давало ему право вести себя так, как ему нравится, потому что никаких наказаний он не боялся, а жить, как все, и глядеть на рожи тех, кто хотел жить, как все, он не мог. Он всегда знал, что рано или поздно его всё равно отошлют, а потому позволял себе разные преступные выходки. Делал он это, как правило, не один, а со своими дружками, с теми, с кем встречался в царстве Ивана Иваныча. Он, думается мне, и в Ивана Иваныча-то верил только потому, что надо ведь было где-то встречаться со старыми знакомыми. А у Ивана Иваныча или у кого другого – это для Пети Лаврова значения не имело. Главное ведь в том, что вера в Ивана Иваныча давала ему возможность оказываться в конкретном месте, в месте, где можно было назначать встречи.

Лариса и Олег были его хорошими знакомыми. Чтобы Вам стало более понятно, что за выходки они себе позволяли, расскажу Вам один случай, что произошёл недели три тому назад и за что, собственно, и собирались его выслать в очередной внеочередной раз. Дело было так…

36

В нашем секторе, охватывающем девятнадцатый и двадцать первый века, особо ценятся демократические принципы и гуманизм. Собственно, всё на этом и построено. Если взять, к примеру, ближайший к нам сектор 16—18, то там несколько иные принципы ценятся. Там всё больше говорят о роли общества в целом и тому подобная чушь.

Так вот. В нашем секторе: всё для человека и всё на благо человека, но всё при этом под соусом, естественно, демократии. У нас здесь свобода всего.

В первую очередь, конечно, свобода вероисповедания. Хочешь – верь, а хочешь – не верь. И верь, в кого хочешь, это твоё личное дело. При всём при этом ужилось у нас всего семь церквей из тех, что наибольшей популярностью пользуются на Земле в этот период. Семь церквей – это немного. Скажу более. Количество церквей от сектора к сектору непостоянно и оно то уменьшается, то увеличивается. Самая многочисленная – церковь Ивана Иваныча.

Огромное число партий в нашем секторе. Здесь мы идём на первом месте. Каких только партий у нас нет. Самая многочисленная – Партия Несогласных с Действительностью. На втором месте… Ну это не важно. Все эти партии прекрасно уживаются друг с другом, а особую активность проявляют лишь на выборах президента. Раз в пять лет у нас избирается президент. Так что, если Вам не удастся стать президентом на Земле в период Вашей жизни, не расстраивайтесь, здесь Вам такая возможность будет предоставлена. Тем более что желающих на эту должность здесь не так уж и много. Причина тому одна – зарплата у всех одинаковая. Мы, как Вы это уже, наверное, поняли, зарплату получаем ежедневно. Наша зарплата постоянна и не зависит от того, работаешь ты или нет, и кем работаешь. Поэтому и не важно, президент ты или кондуктор в автобусе, как Юра. Зарплата у всех одинаковая.

Мы здесь вообще можем не работать. По сути, это ничего не изменит. В любом случае, еда нам будет доставляться в необходимом количестве от Ивана Иваныча. И жильём нас обеспечат. Но тогда, не работая, мы просто здесь заболеем со скуки. Да и к тому же излишков не будет. Вот и решено было вместо того, чтобы просто ничего не делать, всё же чем-то заниматься.

Написали заявку, сделали соответствующие запросы в вышестоящие инстанции и получили на всё добро. Ну, конечно, что положено Ивану Иванычу, того мы не касаемся. Например, разную грязную работу, вроде повторного рождения и прочего, мы взяли на себя. И теперь существуем здесь по утверждённому распорядку и счастливы, а кто не счастлив, того не держим.

У нас множество учебных заведений, библиотек, научных институтов. Учись, сколько влезет. И если что не успел на Земле, не огорчайся, здесь наверстаешь. Всё, чего не успел там, всё здесь дополучишь.

Есть, конечно, некоторые неудобства. Например, деньги. Сегодня не успел потратить всё, завтра они уже не действительны. Это Иван Иваныч так решил. Мы, когда весь проект ему предоставили, он сказал: «Чёрт с вами, живите, как хотите! Вижу, что так ничему и не научились. Но одного вам не позволю, чтобы окончательно не спятили, денег иметь. Но, чтобы не скучно играться было, разрешаю вам иметь временные деньги, действующие только в течении одного дня. Вам печатать деньги запрещаю, сам буду это делать. А в остальном… Существуйте, как хотите.»

С тем и ушёл. С тех пор, каждый день, в положенное время, в карманах каждого оказывается новая сумма новых денежных знаков, а старые уже недействительны. Сами понимаете, как это неудобно. Денег теперь не накопить, а отсюда и все вытекающие последствия. Но мы не жалуемся. У нас для того и партии есть. Членские взносы все платят ежедневно, а на них чего угодно купить можно, потому как в общей сложности – это деньги немалые. Хотя и это всё касается лишь излишеств.

Одним словом, если хочешь больше того, что тебе положено, то у тебя два пути: либо в партию, либо в церковь Ивана Иваныча. В церкви тоже, сам понимаешь, пожертвования.

Ежедневная зарплата одного человека – сто рублей. Цены на еду – невысокие. Квартиры – бесплатные. Водка – дорогая. Сигареты – дорогие. Ну и прочие там удовольствия, сами понимаете, не дёшевы. А без них как? Никак. Ну какое без них, без излишеств, скажите на милость, существование? Да никакое. Так, прозябание одно и только. Вот и думайте.

Но именно это и возмущает более всего некоторых, среди которых и Гарри Олд. Не существуется им спокойно здесь и не жилось там. Вот и мечутся бедняги между прошлым и будущим. Нам, может, и здесь неплохо, так ведь нет, всё-то им неймётся, всё-то им не покоится.

Спустя неделю, может чуть больше, после восстановления памяти, Гарри принялся за старое.

Рано утром, часов в семь, Гарри позвонил Олегу и предложил ему прогуляться по сектору. Олег, предчувствуя всю прелесть данного мероприятия, естественно соглашается. Чтобы не было скучно, они берут с собой Ларису. Решено было начать с учебных заведений. Выбрали институт экономики. В нашем секторе это наиболее популярный институт. По-видимому, на Земле люди именно в этом менее всего преуспевают сегодня, а потому здесь наверстывают.

37

Ректор института Экономики и Финансов при Верховной Канцелярии Ивана Иваныча Тетерников проснулся в плохом настроении. Он в плохом настроении встал, в плохом настроении позавтракал, нахамил жене и в ещё большем расстройстве отправился на службу. За всю свою недолгую жизнь, вместившую в себя четыре воплощения, что само по себе уже говорит о благонадёжности его, он всегда был в науке, при науке, у науки и с наукой. Во всех своих воплощениях он был ректором. В каждом воплощении он стоял во главе какого-нибудь института.

Эта тяга его к молодёжи, к образованию, у некоторых и могла вызвать подозрение, но только не у Верховной Власти сектора 19—21. Конечно кто-то, может, и скажет, что Тетерников старался более для повышения своего уровня образования. Но, уверяю Вас, что всё это сплетни со стороны завистников.

Вы наивно полагаете, если думаете, что интриги и козни здесь отсутствуют. Ничего подобного. Всё это есть и в не меньшем количестве, чем на Земле. Но зачем, скажите на милость, людям попавшим сюда, вместо того, чтобы отдыхать и предаваться приятным воспоминаниям, напротив, утруждать себя излишней заботой о том, чтобы получше устроиться?

Всё просто. Все боятся повторной внеочередной отправки. Чем ты ниже по должности, по положению, тем выше вероятность того, что тебя могут отравить снова на Землю и вне очереди. И деньги здесь совсем ни при чём. Иван Иваныч, когда решил не дать нам здесь полноценные деньги, на самом деле, желая, конечно, нам добра, сделал всё наоборот. Нам ведь не деньги важны, а игра.

А что может быть лучше игры вечной, игры, которая никогда не прекращается? Да ничего. Ничего не может быть лучше того, чтобы играть, играть и играть вечно, без остановки, без конца. Что интересного играть на Земле? Ничего. Там нет смысла играть в деньги, играть в карьеру, играть в образование и даже играть в любовь. Ведь всё равно, рано или поздно, всё заканчивается. Другое дело – здесь.

Перед тобой – вечность, если, конечно, ты занимаешь определённое положение и не рискуешь всё потерять только потому, что тебе придёт вдруг повестка на отправку. Ну и ректор института Экономики и Финансов при Верховной Канцелярии Ивана Иваныча, как Вы и сами понимаете, был не последним человеком в секторе. Связи и прочее давали ему возможность бесконечно наслаждаться своим высоким положением.

Но страхи всё равно иногда одолевали и его. Вот и сегодня что-то ему подсказывало, что день предстоит не спокойный. Его жена, красивейшая женщина, первая красавица нашего сектора, вечная, как её называли, студентка, являвшая собой предмет обожания и вожделения большинства мужчин сектора, тоже заставляла тревожиться Тетерникова. Всё-то ему казалось, что она вот-вот уйдёт от него, что найдёт себе кого получше, кого-то, кто обладает большими возможностями.

Чтобы удержать Викторию, жену Тетерникова звали Виктория, он вынужден был идти на многое, что было рискованным. Он вынужден был кое на что закрывать глаза. Это, конечно, его напрягало, но иного выхода он не видел.