Читать книгу "Два процента от Бога. Роман-сказка"

– Да уж, токарь заставит всё забыть. Даже чилийские перспективы.

– Хватит кривляться. Глупый, ты думаешь, токарь, он что? Он, думаешь, так себе? Да я быть может три тысячи лет ждал для тебя подходящего момента. И вот когда он настал, ты начинаешь дуться. Смешно же. Ну почём тебе знать, что там лучше, токарь или другой кто. Смешно. Тоже мне, специалист по трудоустройству.

– Может, я и не специалист, но и моё мнение чего-то стоит.

– И каково же, простите, Ваше мнение?

– Я философом хотел стать.

– А я против? Будь философом. Одно другому не мешает.

– А я не таким стать хотел, где одно другому не мешает.

– А каким?

– А где только одно и ничего вообще ничему и никому не мешает.

– Это как?

– А так. Философом, так философом. А уж если понадобится, то лучше пусть я к тому и токарем, а не токарем и по случаю философом.

– Как Петр первый что ли?

– А хоть бы и как он.

– А и ему тоже, как и тебе, токарем предлагали, только он наотрез отказался. Или, говорит, царём, или, говорит, никем. Чего с дураком спорить. Вот в результате и стал царём-дураком, алкоголиком и развратником. А токарь из него знатный бы вышел. Это я тебе точно говорю.

– Ты, наверное, это всем говоришь. У тебя, наверное, токарь – самая главная специальность?

– А если и так? Ты пойми, став хорошим токарем, человек начинает правильно мыслить. Впрочем, я не настаиваю. Не хочешь учиться правильно мыслить? Не надо. Подумаешь. Философом хочешь быть? Ну что ж, будешь. Только, может, сперва посмотришь на них повнимательней, прежде чем окончательно определиться. Философы тоже разные бывают.

– Я таким хочу, как Гегель или Спиноза.

– Откуда ты о Гегеле знаешь?

– Да ты уж нас совсем здесь за каких-то недалёких держишь. Гегеля откуда знаю? Наверное, прежде чем идти туда, малость подготовились.

– Да ну?

– Вот тебе и да ну.

– И много узнали, разрешите спросить?

– Да уж немало.

– Ну да, да. Оно, конечно. И что, Платона читали?

– И Платона и Аристотеля. И ещё кой-кого. Ницше, например. Так что, не боись, подготовились.

– Что Вы говорите? И даже ещё кой-кого. Тогда, конечно. Куда нам, токарям. Мы же теперь такие умные.

– Да уж, не глупее некоторых.

– Это кого, например?

– Сам знаешь.

– Ах вот как. Ну что же. Хорошо. Доставлю тебе удовольствие понаблюдать за предметом твоей зависти.

***

Иван Иваныч позвал своего ближайшего правого сподвижника Аркадия и приказал тому доставить сюда писателя Лекса.

– Слушай, – обратился Иван Иваныч к Лексу, – расскажи вот ему, как ты рождался.

***

– Прошло какое-то время, и когда пришло время мне появиться на свет, и Иван Иваныч посоветовал мне родиться в Москве, я запротестовал, – рассказывал Лекс. – Я сказал: Нет, что угодно, только не Москва.

– Почему? – удивился Иван Иваныч. – Москва – прекрасный город. Светлые улицы, счастливые лица людей. Почему не Москва?

– Нет, нет и ещё раз нет, – орал я.

– Но светлые улицы? – тихо говорил Он.

– Нет, – орал я.

– Но счастливые лица прохожих? – тихо спрашивал Он, держа на руках рыжую кошку, нежно гладя её по спинке.

– Никаких светлых улиц, а уж тем более светлых лиц, – орал я, с ненавистью глядя на Него и кошку в Его руках.

– Я тебя не понимаю, – грустно говорил Иван Иваныч. – Это лучшее из того, что есть на сегодня. Учитывая твои амбиции и возможности. Мне не понять, где, как не в Москве, ты мог себя реализовать в полной мере. Ты не всё знаешь, может быть? Может быть, тебя ввели в заблуждение по поводу Москвы? Конечно же, тебя ввели в заблуждение. Кто? Кто он? Кто тот, кто смутил тебя? Кто ввёл тебя в заблуждение?

– Ах оставь, – махнул я рукой, – честное слово. Мне смешно даже слышать от Тебя такое. Заблуждение… Смутил… Ведёшь себя, как, прости, дальний левый приближённый свой. Что касается Москвы, то огромное тебе, конечно, спасибо за неё, но не надо. Знаем, видели. Это здесь вам всё кажется простым и весёлым, а в действительности… – я многозначительно замолчал.

– А разве нет. Ну разве же не весело всё и просто? А? – ласково говорил Он, убирая кошку и беря в руки белого пушистого кролика.

– А Ты – артист! – воскликнул я. – У Тебя это здорово получается. Может, серьёзно поговорим? – уже спокойней говорил я, думая о том, что кролика этого можно после зажарить на соевом масле.

– А то Мы не серьёзно, – удивлялся Иван Иваныч.

– А то серьёзно? В общем, нет мне времени с тобой и здесь препираться, а слово моё то – последнее. Ни в какой Москве я не то что рождаться, а и жить не намерен.

– Убил старика, – запричитал Иван Иваныч. – Без ножа зарезал.

В тот момент у меня действительно сложилось впечатление, что он сейчас помрёт. И именно тогда я впервые пожалел, что когда-то решил поверить в Ивана Иваныча, как в своего Бога. Он так натурально хватался за сердце, закатывал глаза, глотал ртом воздух, ну как та рыба, которую вытащили из аквариума и бросили на подоконник, что я и впрямь чуть было не попался на его хитрость. Кролик испуганно соскочил с его колен и пулей вылетел со сцены концертного зала, на которой и происходила наша беседа.

– Ты… это… – сказал я, – того… брось свои эти штуки. Мне сейчас не до них, – я говорил и смотрел не на него, а в сторону зрителей, битком забивших зал.

Иван Иваныч, когда понял, что вся его игра напрасна, принял сразу серьёзное выражение и говорил уже как нормальный.

– Хорошо, – говорил Он. – Можешь не рождаться в Москве. Но что касаемо того, чтобы жить там, то это уже не просьба, а требование Моё к тебе. Понял? И я не шучу.

– Как хочешь. Только тогда я не рожусь.

– А это Мы ещё посмотрим, – сказал Он.

– Посмотрим, – говорил я.

– Посмотрим, – говорил Он.

– Посмотрим, посмотрим, – говорил ему я.

Первым не выдержал Он.

– Ну что с тобой делать, – сказал Он. – Живи, где хочешь. Одного понять не могу, чем тебе Москва не угодила? Ты только вдумайся, какие имена: Булгаков, Олеша.

– Да Юрий Карлович – пьяница и завистник, а что до Булгакова, то его самого живьём сжечь надобно, да и книги его вместе с ним.

– Ополоумел? Думай, что несёшь. Сжечь книги. Это то же, что детей сжигать. Разве ж дети виноваты.

– А это смотря, какие дети. Иным так и дня не стоило бы жить.

– Замолчи сейчас же. Не смей так говорить, – закричал Иван Иваныч.

– Вот ещё. Ты мне рот не затыкай. Он, может, пьян был, когда тех детей делал, а то и того хуже, под героином.

– Во-первых, не героином, а кокаином. Но и это не имеет никакого значения.

– Ну если уж и это для Вас не имеет никакого значения, то я не знаю тогда, что для Вас вообще имеет хоть какое-то значение.

– Короче, – Иван Иваныч решил остановить наш бессмысленный спор, – ты где хочешь родиться? – спросил Он усталым тенором.

– В Ленинграде хочу.

– Тьфу. Мерзость какая. Умнее ничего не мог выдумать?

– Чем Тебе Ленинград-то не нравится?

– Нравится? Ты ещё смеешь спрашивать? Да город ли это? Не город, а срам. Там же чахоточные одни.

– Ты что? С ума спятил? Какие чахоточные? – спросил я.

– Клянусь, – убеждал Он. – Больной город. Вечно грязный. Вечно мрачный. Город кислотных дождей. Зависть чёрная над городом такая плотная, что и не видать-то из-за неё ничего. А люди? Ты видел людей тамошних?

– Люди, как люди, не хуже, чем в Москве твоей, – хмуро ответил я ему, на всякий случай, делая пометку в своей записной книжке о кислотных дождях, полагая, что это может мне потом пригодиться в каком-нибудь рассказе.

– И как рот-то твой поганый осмеливается сказать-то такое? – как-то уж слишком спокойно поинтересовался Иван Иваныч. – Не хуже, чем в Москве! В Москве! В Москве лики светлые людей радуют и себя, и других.

– А то в Ленинграде не радуют? А то там – не лики?

– Где лики?

– В Ленинграде. Где же ещё.

– Морды, хари, рожи, оскалы, пасти, но не лики. Что угодно, только не лики.

Он говорил, а мне радостно было. И хоть и сам я понимал, что не лики там, но не пугало это, а напротив – радовало. По поводу харь и прочего это Он, конечно, с горяча, я ж понимаю. Но и лика мне для себя, если честно, то менее всего хотелось. Мне сейчас больше хотелось дожить до своего четырнадцатилетия, да закурить свою первую папиросу в подъезде. А после, уже на восемнадцать лет, нажраться до беспамятства аперитива цитрусового. Вот о чём мечтал я тогда. А Он мне – про лики московские. Но я решил Его окончательно добить и заявил, что мне нравится Хармс.

– Что? – не закричал, а заорал Он, снова хватаясь за сердце. – Кто?

– А что такого? – разыгрывал я из себя непонимающего. – Хармс – это выдающийся писатель своего времени.

Какое-то время Он держался за сердце, хватал ртом воздух, показывал взглядом на холодильник, в котором стояли банки с корвалолом. Я нацедил ему целый стакан корвалола. Он пил его так, как образованные люди пьют дорогой томатный сок, купленный без дисконтной скидки, в большом торговом центре. Не спеша, по глотку, примерно за полтора часа он всё допил. Убедившись в том, что стакан пуст, он продолжил разговор как ни в чём не бывало.

– Ты пойми, – говорил Он. – Я же тебе добра желаю. И я не хочу, чтобы ты кончил так же, как Хармс.

– Разреши – в Ленинграде, – просил я, стоя на коленях.

– Нет, – твёрдо говорил он, сидя за большим письменным столом спиной ко мне и лицом к зрителям.

– Ну разреши, – молил его я, сильно стукаясь головой об пол, да так громко, что снизу стали стучать соседи, разбуженные, по-видимому, стуком моей башки.

– Нет, – твёрдо говорил Он. – Нет, нет и ещё раз, – он внимательно посмотрел на меня, – нет. Я всё сказал и… И не проси.

– Ну только один раз, – упрашивал Его я и бился головой об пол, в то время как снизу к нам стучали, скорее всего, двухпудовой гирей, которую для удобства привязали к швабре.

– Ну что ты там делать-то будешь? – не выдержал Он то ли стука моей башки, то ли стука снизу от двухпудовой гири, привязанной к швабре.

– Работать буду токарем, как ты хотел. Учиться буду на философа или религиоведа. В партию коммунистическую вступлю, – начал я быстро уговаривать Его.

– В партию коммунистическую? Тьфу, пакость. Мерзость, слов нет. Никакой партии к тому времени и не будет уже. В партию он вступит.

– Ну не вступлю в партию. Подумаешь, горе какое. Другим чем-нибудь полезным займусь. Ну пусти, – упрашивал я и чувствовал уже, что мне разрешат.

– Ладно. Живи, как знаешь. Ленинград, так Ленинград.

Я и спасибо не успел сказать, как уже родился, а Иван Иваныч пошёл к ней.

– Никакой Москвы, – сказал Он ей.

– Почему? – заплакала она.

– Потому что он выбрал Ленинград.

– Я не хочу в Ленинград. Там сыро. Там холодно. Там чахотка. Я там умру вскоре. Умру от чахотки. На Тебе, да на нём будет смерть моя, – плакала она.

– Не умрёшь, не бойся. Сказано – Ленинград, значит – Ленинград. К тому же, там есть прекрасный туберкулёзный диспансер, – пошутил Он и дико заржал, довольный собой и своей шуткой.

– Не буду. Я в Геленджик хочу. Там тепло. Там двести девяносто дней в году светит солнце. А в Ленинграде меня прививками в могилу сведут. Сказала, что не буду, значит, не буду. Я в Узбекистане рожусь. А в Ленинград меня мама отвезёт, когда подрасту.

– А где это, Узбекистан? – испуганно спросил Иван Иваныч.

– Скоро узнаешь, – ответила она и тут же родилась в Узбекистане.

Мы встретились с ней спустя какое-то время. Правда, произошло это уже не в Ленинграде, а в Санкт-Петербурге. Да и партии той к тому времени уже не было. В общем, всё как она хотела.

***

Рассказ Лекса так сильно повлиял на новобранца, что он, ни слова не говоря, пошёл на пункт отправки.

Иван Иваныч, довольный всем произошедшим, решил немного отдохнуть. Аркадий и Вениамин взяли путёвки в сектор 14—16 и с огромным удовольствием, прихватив с собой свиты побольше, убыли на следующий же день.

Олег и Гарри сразу по прибытию отправились в Золотой сад, где праздновали своё возвращение и думали о том, чем займутся в будущем…

Предупреждение автора

Все персонажи, события и названия организаций вымышлены! Все совпадения с реальными личностями, событиями и организациями абсолютно случайны!