Читать книгу "Два процента от Бога. Роман-сказка"

В зале раздались жидкие аплодисменты.

– Что говорил, что нет.

– А чего ты ждал. Он может и думает хорошо, да вот как скажет, ну хоть второй раз помирай.

– Стыдно, ей Богу.

– Какому богу ей-то? Уж и не знаешь, про какого бога-то речь идёт. Этих богов сегодня, как собак нерезаных.

– Тише, гляди, ближайший пятый левый сподвижник на тебя косо смотрит. Может, услышит чего.

– Прости, Иван Иваныч, души наши грешные. В страхе живём, а в храбрости не научились за свою жизнь. Я же с под топора, от самой Анны Ивановны. Оттого и здесь трясёмся. Всё нам заговоры мерещатся.

Иван Иваныч поднялся с трона и начал ходить взад и вперёд, положив руки за спину.

– Одного я, друг мой, Аркадий, не понимаю, – сказал Иван Иваныч, – ты говоришь, что всё хорошо, а вот мне докладывают, что всё плохо.

– Кто, батюшка, докладывает? – жалостливо спросил Аркадий. – Ты скажи. Может, и впрямь я чего упустил, по скудоумию своему.

– Священник Боголюбинского монастыря пишет, – ответил Иван Иваныч, – что всё плохо на Земле, а особливо у них в Боголюбинске… Да вот сам читай.

Иван Иваныч протянул Аркадию лист бумаги. Аркадий достал очки, вздохнул тяжело и уставился в документ. Через какое-то время оторвал от него свой взгляд и произнёс:

– Не знаю я ни священника этого, ни проблем его знать не хочу. Знаю я этот Боголюбинск. У них там церкви новые с богами разными, как крысы плодятся, вот и грызутся друг с другом за долю малую. А тебе, Иван Иваныч, только одно скажу, что всё он врёт. Обожрался, видать, свинины жареной да водки много выпил на какой-нибудь праздник какого-нибудь бога. Его на пост посадить надо. Жиром мозг заплыл. Пить не в меру стал. Гордыню свою пузатую тешит. Она у него уже более его самого. Так что, Иван Иваныч, не принимай близко к сердцу. Разберёмся с ним сами. Не думай о том. Всё у меня.

– Коли всё, то кто-то, может, чего добавить хочет? – обратился Иван Иваныч к залу.

Добавить никто ничего не хотел. А кто и хотел, тот боялся. С ближайшим сподвижником Аркадием связываться – себе дороже. Его даже ближайшие левые, которые ничего и никого не боятся, и те стороной обходят.

Иван Иваныч вернулся на трон.

– Ну тогда далее, – продолжал Иван Иваныч, уже сидя на троне, – о сектах наших. Слово Вениамину.

Вениамин очнулся, достал мятый лист бумаги и долго его рассматривал, прежде чем начал говорить.

– Друзья, сподвижники, верующие в последнего Бога планеты Земля, – наконец-то начал Вениамин, – с каждым годом число сект наших увеличивается, за что спасибо всем. И я – всё.

После этих слов Вениамин сел. Аркадий толкнул его ногой под столом.

– Ты чего так скоро? – спросил Аркадий.

– Я текст доклада забыл, – ответил ему Вениамин.

– Понятно, – сказал Аркадий.

– Кто хочет добавить? – поинтересовался последний Всевышний, – спросить чего, никто не желает?

Все молчали, потому что никто ничего не успел понять.

– Ну вот и славно, – обрадовался Иван Иваныч, потирая руки, – хоть здесь без прений обошлось. Далее идём… Ну, кто там у нас… далее-то?

Второй Ближайший левый сподвижник Игнат встал, достал толстую коричневую тетрадь и начал читать. Читал он бойко. Зритель в зале оживился. Более всего секты новых религий занимали умы присутствующих.

– На сегодняшний день, – громко читал Игнат, – официально зарегистрировано одна тысяча семьсот восемнадцать миллионов новых религиозных течений. Из них наиболее активно себя проявляющих – триста миллионов. Особое внимание хочется уделить тем религиям, что в основу своей деятельности положили не веру в коллективный абсолют, а желание увеличить человеческие способности за счёт улучшения душевного здоровья. Народ там всё больше молодой и красивый. Много тех, кто и с высшим образованием. Основная их деятельность сводится к работе с прошлыми неудачами. Интересен тот факт, что все верят в прошлые жизни. Услуги – платные – примерно от двадцати до ста долларов в час. Нового ничего нет в их технологиях. Это смесь между технологиями большинства религий, основанных на коллективной вере в какого-нибудь коллективного бога, и психоанализом профессора Фрейда, с проверкой на безопасность с помощью осциллографа. Но народу нравится, потому что от богов устали и все хотят обладать супер-способностями и уметь добиваться всего. Желания и мотивы их ясны и понятны. Пошли, Иван Иваныч, им всем удачи. Более внимания нашего они не заслуживают. Всё у меня.

Пока Игнат садился, в зале тихо обсуждали его речь.

– Толком и не сказал ничего.

– Я слышал, будто бы и Фёдор Михайлович в одну из таких ходит.

– Сегодня туда все ходят. Сегодня это модно.

– А чего-ж Иван Иваныч, ничего не предпринимает?

– Свобода, брат. Свобода выбора. Понял?

– Понял.

Иван Иваныч поднялся с трона.

– Подведём итог, сподвижники, друзья, – сказал Иван Иваныч. – И я бы сказал более: подведём неутешительные итоги всему сказанному. Как нам стало ясно, дела идут не так, как нам того хотелось бы. Если и дальше так пойдёт, то… глядишь, лет так через сто веры в коллективного бога на Земле вовсе не останется и мы не то что духом человеческим не завладеем, а и душу его упустим. Напридумывает каждый себе своё личного бога, а про меня и забудут… – Иван Иваныч задумался. – Не хочется умирать, друзья мои, честное слово. А всё к тому идёт. Но унывать смысла нет, а надо принимать ответные меры и чем скорее, тем лучше. Повелеваю:

1. Аркадию заняться распространением веры в меня через коллективную веру в кого угодно, лишь бы он назывался богом. Каким богом? Да любым, лишь бы только это был коллективный бог и в него верил бы не один человек, а как минимум двое! Отправляется Аркадий на Землю в командировку сроком на девяносто лет.

2. Вениамину заняться делами объединения всевозможных религий и их сект. Здесь очень важно понимать, что любая религия и любая её секта, которая подразумевает коллективную веру в бога, не имеет значения, каким именем она его называет, верит в меня. И необходимо сливать эти секты в одну единую. Срок командировки Вениамина шестьдесят лет.

3. Игнат отправляется на семьдесят лет решать проблемы с новыми религиозными течениями и внушением и там идеи о том, что коллективный бог необходим и в том случае, когда людей проверяешь на безопасность с помощью электроники или используешь в своей работе психоанализ.

Я займусь остальным. Место действия – Россия. Всё у меня. Все свободны. Стефан задержись. Просьбы, жалобы попрошу не задерживать и до моего отъезда всё представить к рассмотрению. Всех благ всем вам. Будьте здоровы и не задерживайтесь здесь. Всем высшим подвижническим чинам, как правым, так и левым готовиться к комплексной проверке, завтра начинаю смотр.

Заседание закончилось, все разом встали и потянулись к выходу.

– Ну что, интересно было?

– В прошлый раз лучше.

– Друзья, кто со мной на премьеру?

– Ах, оставьте. Какая там премьера. Не до того сейчас.

– А зря, зря. Спектакль отличный, говорят. Режиссёр постарался. Лучших актёров нанял. Здесь недалеко. Пару столетий назад.

– Нет, мы лучше здесь будем. А то, не дай Иван Иваныч, пропустим самое интересное.

– Ну как хотите. А я поехал. Вы запишите мне. Я после посмотрю.

– Договорились. Всех вам благ.

3

Господь и Стефан остались в зале одни.

– Я тебя, собственно, почему и задержал, – заговорил первым Иван Иваныч, – слышал, что ты у нас по России специализируешься?

– Ну, вроде того, – ответил Стефан.

– Как там? – спросил Иван Иваныч.

– Да там, Иван Иваныч, всё по-прежнему, – отвечал Стефан. – Скоро, правда, систему сменят, а так ничего. Народ тихий, незлопамятный.

– Систему, говоришь, сменят? – Иван Иваныч нахмурился. – А старая чем не устраивает? Сколько крови за неё пролито было.

– Экономический кризис, Иван Иваныч. Плюс к тому, политический кризис. Выхода другого не видят. Но, да ты, Иван Иваныч, не беспокойся. В этот раз тихо будет. Без крови. Портреты прежние назад повесят, церквушки разгромленные восстановят.

– Какие портреты? – не понял Иван Иваныч

– Портреты прежних богов, их приближённых, святых там разных, – ответил Стефан, – которые поснимали со стенок в процессе религиозных реформ.

– Да ну вас, как дети малые. Я серьёзно, а вы с портретами вашими. Когда серьёзными будете?

– Так жалко же, батюшка.

– Портреты?

– И их тоже.

– Ладно, с вашими портретами. Жалко, так жалко. Что Фёдор Михайлович?

– Ему годик сейчас. На днях день рождения. Ничего себе мальчик. Родители хорошие. Мать – инженер, кажется. Отец, правда…

– Чего с отцом?

– Умер рано. Она сейчас одна с ним. Зарплата сто двадцать, самой двадцать шесть всего. Да чего рассказывать. И так ясно, что тяжело.

– Ты с чего такой жалостливый стал? Раньше, помню, не был таким.

– Раньше другой был, верно заметил. Да страданий, страданий-то сколько. Иван Иваныч, прости ты нас грешных.

– Ну-у, брат, понесло тебя. Чего тяжелого-то? Детей растить тяжело или водку колбасой сырокопчёной закусывать? Ты вот почитай их жалобы. Тошно станет.

Стефан взял со стола молитвы людей и стал их читать.

– Ну как? – поинтересовался Иван Иваныч. – Не грустно? А мне таких просьб по сто миллиардов в день идёт. Кого, скажи, жалеть? Да мне всех их жалко. Один денег просит, ему на новый дом не хватает, другой просит, потому как жрать нечего, а работать не хочет. Ну что, скажи на милость, делать? Как поступить? А потом роптать начинают, дескать, Иван Иваныч не слышит, а ещё последним Богом называется. Но ты, Стефан, про Фёдора Михайловича мне лучше скажи. Он что, с Земли так ни разу и не уходил?

– Так и не уходил, – ответил Стефан. – А зачем ему уходить-то. Ему там нравится. Ему иначе и интереса нет. Тем более что тело он всегда себе любое выбрать может.

– А кого выбирает?

– Да всё больше середнячков и выбирает, – ответил Стефан. – Так, чтобы незаметней. И упаси, ежели там царь или президент.

– А чего так? – удивился Иван Иваныч. – Ведь и дела ему свои было бы сподручней вести при власти-то? Нет, разве?

– Э, Иван Иваныч, не скажи, – усмехнулся Стефан. – Его дела-то какие?

– Какие? – не понял Иван Иваныч.

– А такие, – ответил Стефан. – Ему надо, чтобы всё по-его шло. А Верховная Власть при всём желании не сможет что-либо по-своему делать, потому как слишком на виду. Бывает, конечно, что и она, власть, своевольничает, но ей тогда быстро шею сворачивают.

– Я, Стефан, чего, собственно, сказать-то тебе хотел, – задумчиво прервал его Господь. – Да ты садись, садись. Разговор у нас с тобой не скорый. Я тебя в своё время позвал и ты пошёл. Первым пошёл. Ещё никого не было, а ты пошёл. Дорогого это стоит. Потому дорогого, что многого не знал ты, но поверил. А тогда мне чего более и не надо было, понимаешь. Не в том дело, что без тебя не справился бы, а в том, что ты сам захотел, чтобы с тобой. Трудно тебе понять это сейчас. Но да ладно. Просто хотел выразить благодарность тебе. Но ближе, как говорится, к делу. Хочу, чтобы знал ты то, чего, может, и другие не знают, а если и знают, то не понимают. Расскажу я тебе об отношениях наших с Фёдором Михайловичем, о том, как было и что стало, другими словами, что есть на самом деле.

Иван Иваныч встал, прошёлся немного, сел туда, откуда встал, и продолжил.

– То, что он враг человека – это неправда.

– Да как же так, Иван Иваныч, – возмутился Стефан, – как же это, чтобы Фёдор Михайлович, да вдруг и не враг человеку? Друг что ли?

– Не перебивай, а слушай, – строго сказал Иван Иваныч. – и думай, коли есть чем. Не имей привычки за первое услышанное слово схватиться и выводы делать. Ты суть уясни сперва того, что слышишь. Потом подумай, а после вопи. А то взяли моду, чуть что сразу «Иван Иваныч!». Вот он я и что с того. Тебе-то, что в том? Что ты как нищий на паперти. Мне не преданность твоя нужна. К чертям собачьим она мне сдалась эта твоя преданность. Ты мне нужен, но не просто, а… как преданный сподвижник нужен. Понимаешь? Только тот, что как тогда, первым за мной пошедший. Вспомни, кем был я тогда. Ты во сто крат более чем я выглядел. Но не возгордился, а признал, сам признал правоту мою, а потому и пошёл. Много ты тогда о Фёдоре-то Михайловиче думал? Да ты знать не знал ни его, ни проблем, связанных с ним. Но о себе ты думал, о душе своей. Уже тогда ты смекнул, что лучше тебе душу свою мне отдать. Твоё место никто не займёт, не бойся. Всё твоё завсегда твоим останется. Что положено получишь, а чего не должен снести – того не понесёшь. Повторю, коли прослушал. То, что полагают Фёдора Михайловича врагом человека, то неправда. И человеку и всему остальному – не враг он. Единственно чему враг он – мне и делу моему. А это – большая разница. Отвернись сегодня от меня всё человечество и лучшего, нежели Фёдор Михайлович, друга-то ему не найти. Человек ведь чего хочет? Чтоб сам жив и здоров был, чтобы дети его тоже не жаловались, чтобы сыты были, обуты. Образование чтобы у детей было, какое положено, ну и всё прочее. И с чего Фёдору Михайловичу в том им препятствовать? Незачем. Вот и говорю я, что человеку Фёдор Михайлович не враг. Ссора-то у нас с ним пустячная была. И всё бы ничего, да ни ссора виновата. Виной всему его непринятие того, что я делаю и что именно то, что делаю я, и признано людьми, как абсолютное. Это тебе не бунт подчинённого, какие каждый день тысячами среди людей. Там всё так и должно. Там развитие идёт. Но здесь – нет. Были две абсолютные идеи у человека. Одну идею выражал он, а другую я. И я, как абсолютная идея, победил. Но чтобы победить мне, пришлось воспользоваться вашей помощью. Но наивны те, кто думает, что победа моя над ним была полной. Битва шла за три сокровища. За тело человека, за душу его и за дух. Душа досталась мне. Тела принадлежит Сатане. А дух… – Господь задумался. – А вот дух человека пока никому. Я не за тела человеческие боюсь. Их мне у него при всём желании не отвоевать. Да и он о душе человеческой не сильно печётся. Оба мы нацелены на дух человека. О духе человека все помыслы наши. Вот кто дух человека захватит, то и будет истинным правителем во Вселенной.

– Это как же понимать, Иван Иваныч? – испуганно прошептал Стефан.

– А так и понимать, – криво ухмыляясь, ответил Иван Иваныч. – Тело человека смертно. И душа человека смертна. Бессмертен только его дух. И вот тот, кто духом человека завладеет, то и будет править Землёй. А может даже и не только Землёй, а и… – Иван Иваныч испуганно огляделся по сторонам и даже на верх взглянул, – а и всей Вселенной, – прошептал он, – править будет.

– Это как же понимать, что душа человека смертна? – спросил Стефан.

– А так и понимай, – ответил Иван Иваныч.

– А говорили ведь, что бессмертна душа человека, – в голосе Стефана слышалось отчаяние.

– Говорили, – согласился Иван Иваныч. – Да это когда было?

– А разве с тех пор что-то изменилось? – удивился Стефан.

– Многое изменилось, – ответил Иван Иваныч. – Начать хотя бы с того, что такое понятие, как «последний Бог планеты Земля» появилось. Я появился.

– Ну это понятно, – согласился Стефан, – но при чём здесь душа человека? Неужели от того, что появился ты, душа смертной стала?

– Какой же ты дурак ещё, Стефан, – разозлился Иван Иваныч. – Да душа человека всегда смертна была. Только люди этого не знали. Они и себя запутали, и нас запутали. А мы с Фёдором Михайловичем грызню за эти души устроили. Знали бы за что бьёмся, так может и не мучились бы.

– И всё же я не пойму, – сказал Стефан, – как это возможно, чтобы душа была смертной?

– А так и возможно, – зло ответил Иван Иваныч, – что душа человека – это не более чем его эмоции. А эмоции человека напрямую зависят от его способности мыслить. А мыслит человек с помощью памяти. А память – это мозг. А мозг – это не более чем набор тех или иных материальных клеточек. Вот и выходит, что душа человека не многим отличается от его тела. Умирает тело, умирает мозг, а с ним умирает и вся накопленная информация, а с информацией и память, а нет памяти – нет и эмоций. Души, стало быть, нет! Понял теперь?

– А Вы уверены, что вся накапливаемая информация хранится в мозгу, а не в душе человека? – спросил Стефан.

– В том-то всё и дело, что в душе вообще нет никакой информации, – ответил Иван Иваныч. – Одни эмоции и ничего более. А информация… – Иван Иваныч снова испуганно огляделся. – Что касается информации, то часть её в мозгу, а часть… – Иван Иваныч снова испуганно огляделся и перешёл на шёпот, – а часть дух человеческий хранит. Та информация, что в мозгу, – это так, хлам один. А вот та, что духом человека накапливается – вот это уже серьёзно. Всё, что касается способности человека порождать идеи и воплощать их в реальность – всё это его дух в себе хранит. Понимаешь теперь, за что мы с Фёдором Михайловичем бьёмся-то?

Сегодня я заметил, что на Земле кого не попади врагом моим кличут. Глупость всё это. Один враг у меня есть – Фёдор Михайлович, а других нет. И не надо путать убийцу с врагом моим. Убийца человека, убийца тел – он первый враг ни мне, а Фёдору Михайловичу. Тела – это его. Я и спросить не успею, а если и спрошу, то во вторую очередь. Но в первую очередь он, сам Фёдор Михайлович и спросит. И накажет. Да так накажет, что мне потом и наказывать уж вроде как непозволительно. Да и наказание моё для виновного раем будет, по сравнению с тем, как Фёдор Михайлович наказывает за убийство. Потому что убийство – это тел уничтожение. А все тела ему принадлежат. А мне – только души людские. А дух человека пока ничей. Вернее, чей… – хитро так произнёс Иван Иваныч. – Дух человека пока что самому человеку и принадлежит. За него и идёт у нас сегодня главная битва.

Знаешь, что такое дух человека? Дух человека – это то, что и есть смысл его и смысл жизни его, что определяет высшие цели и самые грандиозные мечты человека. Вот что такое дух человека. И вот если в этой войне мы победим, то считай, что нам принадлежит тогда вся Вселенная. Вот тогда только и можно будет по-настоящему расслабиться. А сегодня расслабляться никак нельзя.

Духом человек крепок, душою и телом слаб и мёртв. Не он над телом и душой хозяин, но тело или душа над ним. Не потешит тело своё человек вовремя, не испытает положительные эмоции, так и не человек уже. А Фёдор Михайлович и я тут ему и поможем. Фёдор Михайлович своё подсунет, а я своё. Равновесие пока что между нами. Так было и раньше, так есть и сейчас.

Не Фёдор Михайлович сегодня войны на Земле начинает. Войны эти ему самому поперёк глотки. Их дух человека начинает. Тела – это не звери, не животные, как их путают некоторые учёные сегодня. Животный мир – осмыслен и целеустремлён. Животный и растительный мир ведёт напряженную работу в деле воспитания духа. – Иван Иваныч снова задумался, вспоминая прошлое, – мы ведь не сразу с Фёдором-то Михайловичем поссорились. Даже после того, как меня, как абсолютную идею предпочли люди, и когда все их души оказались у меня, даже тогда мы ещё некоторое время в добрых отношениях были. И когда увидел он человека, преображающегося под меня, то сперва обрадовался, он-то, паразит, всегда знал, что и душа человека смертна и во многом зависит от тела. Но промолчал. Думал, что я так и не узнаю, а он втихую дух человеческий и возьмёт себе. Обрадовался тому, что я в неведении был. Носился как угорелый взад и вперёд, не знал, чем от радости своей мне угодить. Но потом, когда осознал, что и я всё знаю и к духу человека прицениваюсь, вот тогда ему хреново-то и стало.

Он ведь когда стал хозяином над телами, думал, что я не на вечную жизнь посягаю человека, а только радость хочу в души людей вселить. А когда узнал, что ничего этого не будет, что и радости я людям не дам, и что ещё и на вечное рабство хочу человека к себе забрать, очень рассердился. Рабовладельцем меня назвал. Идиот. Он думает, что только он хочет быть хозяином во Вселенной. Шиш ему, – Иван Иваныч подсунул под самый нос Стефана здоровенный кукиш, – с маслом. Вечен только дух его, а душа и тело – это инструменты творчества на короткий период. А человек рано или поздно всё равно окажется у кого-нибудь из нас в рабстве. И либо он будет у меня, либо у Фёдора Михайловича. Третьего не дано.

– А почему третьего не дано? – спросил Стефан. – Разве не может человек сам быть хозяином себя? Разве ему обязательно быть у кого-то в рабстве?

– Вот говорил я, что дурак ты, Стефан, – ответил Иван Иваныч, – дурак и есть. Да как ты не понимаешь, что и я, и Фёдор Михайлович, что оба мы есть идеи, порождённые человеком, не ведающим, что человек есть творец, что выше человека нет и не может быть ничего, что любая идея, какая только существует во Вселенной – это всё его и только его заслуга. А почему?

– Почему? – спросил Стефан.

– Потому что напугали мы человека, – ответил Иван Иваныч. – Я со своей стороны напугал, а Фёдор Михайлович – со своей. Смешно, да? Он нас породил, а мы его напугали. Напугали его, что без нас он никуда. Напугали его, что всё в мире происходит только по нашей воле. Выходит, сейчас, что человек хоть и знает, что как дух он бессмертен, но очень этого боится.

– Боится? – переспросил Стефан. – Чего боится?

– Боится своей бессмертности, – ответил Иван Иваныч. – Боится того, что он вечен, – Иван Иваныч снова задумался, вспоминая прошлое. – Я ведь Фёдору Михайловичу говорил тогда, чтобы он уступил. А он, как ребёнок малый, у которого игрушку отняли, упёрся и ни в какую. Нет и всё тут. Тогда ему мысль и пришла создавать свои учения. Тогда и приполз он к нему, к человеку, в первый раз. Бессмертие пообещал. И не обманул ведь, но и правды не сказал. Человек сегодня и без него, и без меня бессмертен. Другое дело, что боится этого, ну да это сути дела-то не меняет. А кроме того, не следует забывать, что человек есть в том числе и тело, а тел с каждым годом всё больше. Он, человек, теперь и думает только о том, как бы родить тело новое, да воспитать. Ещё и орёт, что в том лишь и есть смысл жизни главный. А Фёдор Михайлович и рад. Ему только того и надо было. Рожайте, да через детей своих, да через перевоплощение бессмертие обретайте, да смысл в том ищите свой и своего бытия.

Всё, сволочь, предусмотрел. Знал, что пока я своей цели не добьюсь, не успокоюсь. И время для меня значение не имеет. На том и решил выехать. Собственно, всё, чего он добился, – время оттянул. Но ему это и надо. И тянуть он время готов аж до бесконечности. А орудие его очень даже простое. Он хоть и призывает человека к тому, чтобы тот жизнь свою осмысливал и себя, да цели перед собой ставил, но при этом человека цели его лишает, той самой, истинной цели, с какой я, как идея, сотворённая человеком, и творил самого человека, а не той цели, какую сегодня человек перед собой ставит. Сегодня человек так себя привязал к Земле, что через привязанность ту ничего более и видеть не желает, а если и смотрит на что, или думает, то только через Землю.

Ты посмотри, чем сегодня человек на Земле занят. Много ты найдёшь тех, кто своей истинной цели добивается. Всё больше чужие цели беспокоят человека. Во-первых, свои земные цели, далее – цели родителей его, друзей, родных, знакомых, государства, партии, религии, да всё и не перечислишь. Только своей истинной цели нет у человека. Почему, спросишь, потому, что через свою истинную цель, человек начнёт делать то, что истинно надо ему, то есть самому человеку. Ни мне, ни Фёдору Михайловичу, а самому человеку. И начнёт тогда человек использовать свои собственные возможности и станет тем, кем и должен стать, а именно таким, каким видит сам себя. Но ни мне, ни Фёдору Михайловичу именно этого и не надо. Понимаешь теперь?

– Неужели и тебе, Иван Иваныч, этого не надо? – спросил Стефан.

– И мне этого не надо, – ответил Иван Иваныч. – А зачем мне это, Стефан, сам посуди. Ну будешь жить своими собственными идеями, а не теми, что я тебе навязал, так и я тебе буду не нужен. Понимаешь?

– Теперь да, – тихо произнёс Стефан.

– Ну и славно. Потому как со мной пойдёшь. Будь готов, вскоре отправляемся.

– А зачем идём-то?

– Тут такое дело, Стефан, – несколько смущённо ответил Иван Иваныч, – Фёдор Михайлович решил вроде как самоубийством покончить.

– Самоубийством? – ужаснулся Стефан. – Вот, сволочуга, какая. Ведь если он себя убьёт, так и Вас не станет.

– В том-то всё и дело, – ответил Иван Иваныч. – На кой ляд буду я нужен, как абсолютное благо, если не будет абсолютного зла?

– Это точно, – согласился Стефан, – Вы тогда нам и даром будете не нужны. А он, стало быть, ни себе и ни людям. Так что ли? Дескать, если мне человек не достанется, ту пусть и ни у кого в рабстве он не будет?

– То-то и оно, – грустно вздохнул Иван Иваныч.

– А как же это он собирается самоубийством-то покончить?

– Научить он хочет человека жить по-другому, – ответил Иван Иваныч. – Решил Фёдор Михайлович, что пора человеку самостоятельным стать, хватит, дескать, чужими мыслями довольствоваться. Первое, что он делать будет – С ТЕЛАМИ ПРОЩАТЬСЯ. Вернёт Фёдор Михайлович украденное когда-то тело хозяину. Тем самым он сделает человека хозяином над телом своим. Ты представляешь, что это будет? Это значит, что не тело будет управлять человеком, а человек своим телом. Но победить человеку тело своё, добиться того, чтобы человек стал хозяином над своим телом, для Фёдора Михайловича это ещё не всё, это ещё не значит покончить с собой. Победить тело своё – это, конечно же, значит стать хозяином только над телом и не более того. А вот следующим этапом будет его работа над тем, что души человеческие у меня отвоевать.

– А как он тела-то собирается возвращать? – спросил Стефан.

– Он свою какую-то технологию человеку даёт, как справиться с задачей сей, – ответил Иван Иваныч. – Фёдор Михайлович сейчас свою технологию придумал, которую и пытается применить. Суть его технологии проста: не потерять, но приобрести. Полагает, что человек должен приобрести тело своё, которое сегодня он не имеет, с помощью каких-то упражнений. Точно сказать не могу. За этим и иду на Землю. Но пусть делает то, что полагает нужным, главное, чтобы моих планов это не касалось. А ты мне в этом поможешь. Он, само собой, будет нам мешать, этой своей технологией. Но совсем убрать его я не могу. Надеюсь, что особого ничего сделать он не сможет, окромя того, чтобы не упрятать технологию свою в религию новую, куда прячет он всё, что есть прогрессивного на Земле. Знает, что до тех пор, пока есть монополия на открытие и принадлежит это открытие хоть человеку, хоть группе, то как её не назови группу эту, никакого толка от открытия человеку не будет, разве что кто-то денег кучу получит. Но мы сделаем всё так, что и желания ни у кого не появится. А если и появится, то всё равно ничего не получится. Потому что технологию его мы не…

В этот момент Иван Иваныч наклонился к самому уху Стефана и что-то тому прошептал.

– Понял? – спросил Иван Иваныч.

– Понял, – ответил Стефан.

– Ну и молодец.

4

Фёдор Михайлович сидел у камина и сушил ноги. Он только что вернулся из леса, где собирал грибы. Ему нравилось собирать грибы, хотя есть их не мог, желудок не позволял. Но он угощал ими своих частых гостей. Гостей в его доме было всегда много. Вот и сегодня понаехала куча родственников, друзей его и жены и, бог знает, кто ещё. Собрались по особому случаю. Дело в том, что Фёдор Михайлович сочинил книгу и хотел её представить. Потому и собрал своих близких, друзей и знакомых.

Фёдор Михайлович больше всего обожал праздники. Ему нравилось, когда вокруг весело, когда вокруг все смеются, поют, танцуют. Крайностей с пьяными разборками, битой посудой и окровавленными лицами не жаловал, а потому и старался вести по возможности жизнь порядочную. Пил он только сухое вино, водку или коньяк, иногда самогон, бывало что и спирт водой разбавлял, редко пил пиво. Курил, правда, много. Всё нервы проклятые. Проблемы заедали.

Сын Фёдора Михайловича от первого брака был тяжело болен. С женщиной, с которой жил и которая ждала от него ребёнка, не мог оформить отношения, при том, что свадьбу с ней уже справили, а первая жена до сих пор развод не давала. Денег катастрофически не хватало, а нужно было строить новый дом, участок уже был куплен, на берегу длинной и грязной реки, недалеко от моста.

После того как ушёл от первой жены, а квартиру оставил ей и сыну, переехал к матери в двухкомнатную. Хорошо, что успел купить загородное поместье. Досталось оно ему почти даром. Восемь гектар на берегу озера, с каменным домом, баней и полуразрушенной фермой. Там он и проводил основное время своей жизни, когда не работал. Он возглавлял в городе представительство одной крупной компании, торгующей замороженным мясом, был её генеральным директором. Двести тысяч долларов в год, которые он там получал, не способны были удовлетворять все его потребности. Нужно было как-то крутиться, что-то придумывать, а это и было самое трудное, потому что думать он не пытался, не умел и не хотел этому учиться.

Учиться он не хотел вообще, а не только тому, чтобы учиться мыслить. Он не хотел конкретности, цельности, определённости. Более всего он не хотел честности. Честность он ненавидел, как и людей, которые были сами честны и требовали этого от него. Он мог простить людям всё. Он мог простить предательство по отношению к себе, он мог простить невыполнение обязательств. Возьмите у него денег и не отдайте – он простит Вам долг, а то и забудет про него. Но честности он простить не мог, не потому, что прощать не умел, но в силу того, что сам был нечестным. Однако страстно желал честным казаться.

Это не шутка и не игра. Всё очень серьёзно. Того, кто обвинял его в нечестности, в подлости, в предательстве он наказывал. Особо упорных он убивал. Но это в крайнем случае. Был не тем, кем жаждал казаться, а потому и казался тем, кем не был. Сам был маской и людей хотел видеть только в масках. Ему все импонировали и жалели. Жалели за доброту его, за бескорыстие, за несчастливый первый брак, за то, что его многие обманывали, за то, что и сами те, кто жалел, обманывали. Да много ещё за что его жалели. И ведь действительно было за что. Себя он считал самым умным. «В любом деле, – говорил он, – должно и нужно, и можно добиваться цели». Добавьте к тому его приверженность к неконкретности самих целей и Вы поймёте, в чём суть его личной формулы успеха.

Фёдору Михайловичу импонировали энергичные люди. Но энергичные люди, по мнению Фёдора Михайловича, должны были быть в масках. Тогда только Фёдор Михайлович считал, что они не опасны.

– Человек не должен быть самим собой, – орал Фёдор Михайлович при каждом удобном случае. – Человек не должен жить своими идеями, своими мечтами, своими фантазиями. С детства, как только человек становится способным мечтать, он должен мечтать о том, о чём ему скажут другие люди. Кто угодно. В первую очередь пусть это будут родители. С детства на человека должна быть надета маска. А ещё лучше – карнавальный костюм. И только когда на нём будет маска или карнавальный костюм, а лучше и то и другое, тогда только следует начинать превращать его в энергичного и целеустремлённого человека.