Читать книгу "Два процента от Бога. Роман-сказка"

Он указал мне на стул посреди комнаты. Я сел.

– Сейчас Вы увидите свой последний эпизод, – сказал он.

– В каком смысле? – спросил я.

– В прямом. Вам осталось ещё сто пять перевоплощений. Сейчас Вы увидите конец Вашего последнего.

– Вы шутите?

– Нет, Лекс, мне не до шуток. Закройте глаза, вдохните поглубже и падайте, – скомандовал он.

– Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и упал, как он просил, на пол, больно ударившись плечом о деревянный пол.

16

Я открыл глаза. Сидя за письменным столом, я писал стеариновым мелком по наждачной бумаге:

– Грустно, господа артисты, грустно вспоминать прошлое, – писал я. – Грустно, тем более, когда тебе уже за сто пятьдесят лет, когда память уже не в состоянии правдиво отражать прошлую действительность дней, лет, веков минувших. С тех пор, как отправили на каторжные работы последнего стоматолога, прошло лет сорок или чуть больше. Сама стоматология признана лженаучной, негуманной и антисоциальной.

Сегодня – это естественно. Сегодня это уже никого не удивляет. Сегодня даже младенец тринадцати лет осознаёт вред стоматологии, осознаёт её негативное влияние на здоровье человека. И если аборты ещё не запрещены, если поедание мяса и рыбы в некоторых отсталых семьях и народах ещё имеет место быть, то со стоматологией и стоматологами на сегодня покончено, надеюсь, навсегда.

Меня часто приглашают в школы рассказывать о прошлом. Им интересно послушать о том, что было сто пятьдесят лет тому назад. Можно подумать, что я помню это. Можно подумать, что вообще хоть кто-нибудь вообще способен достоверно воспроизвести своё, пусть и не очень далёкое, прошлое; даже не очень далёкое. А что уж говорить о том, что было давным-давно. Однако зовут и я рассказываю. Рассказываю то, что, как мне кажется, я помню. Больше, наверное, выдумываю. Хотя, всё это не имеет никакого отношения к тому, что происходит в нашей стране сегодня.

Впрочем, малышам нравится слушать меня, им нравятся мои сказки, они их читают, но больше всего им нравится, когда я их читаю сам, с трудом выговаривая слова своим беззубым ртом. Их так это потешает, что уже после моих первых слов они начинают кататься по полу, помирая от смеха.

Многие полагают мои сказки юмористическими, другие думают, что я сатирик. Говорю вам со всей ответственностью, что сказки мои – грустные. Нормальное состояние человека, когда он их читает, должно быть рыдание и плач. Но всё не так. Всё – с точностью до наоборот. Стоит мне начать читать их самому, как люди начинают смеяться. Повторюсь, напомнив, что всему причина – моя беззубость. Но я отвлёкся.

Однажды меня пригласили в школу. Я с большим трудом дополз, в прямом смысле слова, до школы. Сами понимаете, машин в нашем веке нет, все ходят пешком, но я уже настолько стар и слаб, что могу только ползать. От своего дома до школы я полз примерно восемь часов. Нужно было успеть к девяти утра. Я не помню, во сколько раньше начинались школьные занятия, но сегодня они начинаются в девять утра. Выполз из дома я в начале первого ночи. Жена пожарила мне яичницу и я поел перед дальней дорогой. С собой мне дали бутерброд с сыром и термос с кофе.

Термос я разбил, когда сползал по лестнице, а лифта в нашем доме нет. Лифт в нашем доме, почитай, уже как тридцать лет не работает. Вниз ползти очень неудобно. Во-первых, трудно регулировать скорость, а во-вторых, мешаешь проходу других людей. Сползая с девятого этажа на восьмой, я случайно разбил термос. Тогда я решил, что раз термоса нет, то и бутерброд можно и лучше съесть сейчас, пока не хочется пить.

К двум часам ночи я выполз на улицу. Там было мокро. Шёл снег и одновременно с ним лил дождь. Грязные лужи и кромешная темнота. Сто лет назад был проведён референдум и граждане страны нашей приняли решение отказаться от электричества. Было темно, но я полз. Извиваясь как червяк, я старательно преодолевал метр за метром. Очень мешали лужи. Но более мешали те, кто не замечал меня и наступал мне то на голову, то на руки, то на ноги. К девяти утра я был на месте.

Меня посадили на стул. В классе было человек пять.

– Расскажите про то, как стоматологов репрессировали, – попросили дети.

– Что тут рассказывать, – начал я своё повествование. – Да, действительно, было время, когда стоматологи свободно разгуливали по планете и чувствовали себя при этом очень даже не плохо.

– А что, к ним действительно ходили добровольно? – спрашивали меня дети.

– Действительно, – честно отвечал я.

– Но почему? – изумлялись дети. – Неужели люди не понимали?

– А кто их знает. Поди, пойми их сейчас, – ответил я. – Может, и не понимали.

– Но ведь они могли думать?

– Нет. Тогда ещё не могли. Тогда все их мысли были направлены в другую сторону.

– Как это?

– Очень просто. Это сегодня вы думаете. А раньше люди только и делали, что стремились к славе, власти и богатству. Это сегодня, когда у вас заболит зуб, вы подумаете о том, по какой причине он болит. Это сегодня вы понимаете, что зуб может болеть только по одной причине, но тогда люди этого не понимали и над этим не задумывались. И когда у них начинал болеть зуб, то они, не задумываясь над причинами, спешили к стоматологу его лечить.

– Дикари, – трагическим шёпотом воскликнули дети.

– Согласен с вами полностью. Варварство, в чистом виде, иначе не скажешь. Но увы и ваш покорный слуга, – при этом я показывал на себя, – тоже какое-то время пользовался их услугами.

– Не может быть.

– Это правда. Пользовался. Я бы с удовольствием показал бы вам пломбы в своих зубах…

– Пломбы?! – испугались дети. – Какой ужас…

– Да, именно пломбы… Те самые, про которые вы только в книжках читали. И я с удовольствием вам бы их показал, но, к сожалению, у меня уже нет ни одного зуба.

– Какой кошмар.

– И самое прискорбное, дети, – с горькой усмешкой продолжал я, – то, что мне их не выбили…

– Не выбили?

– Нет, не выбили. А они у меня сами выпали.

– Как это сами выпали?

– Вот так. Очень просто. Взяли и выпали.

– Вы хотите сказать, что они у вас не стёрлись, не сточились, не выбиты, а выпали?

– Совершенно верно. Они у меня выпали.

– Но почему?

– Как почему? Вы уже должны сами понимать, почему. Вот тебе сколько лет, – обратился я к девочке, сидящей на первой парте.

– Сорок, – ответил робко ребёнок.

– Вот видишь, тебе уже пятый десяток, ты должна понимать, почему.

– Потому что Вы питались неправильно? – робко произнесла девочка.

– Правильно. Именно потому, что я неправильно питался. Именно потому, что ел всякую дрянь, мой организм, а он, как вы сами знаете, очень даже не глуп, так вот мой организм и лишил меня зубов, дабы я не жевал всякую дрянь, которую он устал переваривать, да и которую, к слову, и не способен был переварить. Мой организм окружал мои зубы камнем, который разъедал костные ткани и… и так далее. Дёсны слабели, кровоточили и… и зубы, в конце концов, выпадали.

– Понятно.

– А сколько Вам тогда было?

– Шестьдесят.

– Шутить изволите?

– Отнюдь. Какой смысл.

– Хотите сказать, что без малого девяносто лет Вы живёте без зубов?

– А что здесь странного? Тем более, что у меня какое-то время были протезы, но в конце концов я и от них отказался, когда понял, что для того, чтобы жить, мне вовсе не надо есть то, что надо жевать.

– Как же Вы поёте без зубов-то? – удивились дети.

– Этому легко научиться, уверяю Вас. Гораздо труднее просто разговаривать.

– Ну, в общем-то да, – согласились дети. – Уж коли Вы разговариваете, то, наверное, и петь можете.

– Ещё как. Могу спеть.

– Не надо. Лучше расскажите, как стоматолога судили.

– Всё началось с того, что большинство граждан возмутились тем фактом, что стоматологи оказались самыми богатыми людьми планеты. В журнале напечатали статью о самых богатых людях и там стоматологи оказались стоящими на первом месте. Это и возмутило большинство граждан нашей планеты. Было решено провести расследование. Назначили самых опытных следователей. Они работали пятнадцать лет. В итоге следствие показало, что зубы предназначены не только для того, чтобы жевать и кусать, но и определять с их помощью качество еды. Зубы – это, ко всему прочему, ещё и индикатор организма, указывающий на то, насколько правильно человек питается. И выходило, что стоматолог вместо того чтобы указывать людям на то, что они неправильно питаются, напротив, ломал индикатор тем, что тупо лечил зуб, не говоря человеку о причинах его болезни. Естественно, боль проходила, и человек опять начинал жрать всякую дрянь.

– А можно узнать, какую дрянь жрал человек.

– Разную дрянь: торты, варенье, солёные грибы, вяленую свинину, маринованные сосиски… Да разную дрянь жрал тогда человек. Всего не упомнишь. В общем, человек жрал то, что нельзя было. Естественно, что он вынужден был это жевать. Так вот, зубы и указывали человеку тем, что болели, на то, что он, человек, неправильно питается, что он, человек, жрёт всякую дрянь. Но человек был настолько глуп, извините за выражение, что не в состоянии был это понять.

– Он, наверное, потому не в состоянии был это понять, что жрал всякую дрянь.

– Совершенно верное замечание. Именно поэтому человек оказывался в замкнутом круге. С одной стороны, он не мог этого понять, потому что жрал всякую дрянь, а с другой стороны, человек жрал всякую дрянь, потому что не мог понять. Он бы смог понять, если бы, конечно, перестал жрать, но для этого сперва надо перестать жрать, а для этого надо понять, но как он мог понять, если не переставал жрать. Вы понимаете?

– Мы-то понимаем.

– Молодцы. Так вот. Зуб, значит, начинает побаливать, говоря тем самым человеку: мол, остепенись, мол, одумайся и не ешь это.

– А человек?

– А что человек. Человек перво-наперво думает, – что бы ему эдакое сделать, чтобы дальше жрать всякую дрянь. Первое, что ему приходит на ум, – почистить зубы.

– Какая глупость.

– Глупость ужасная. Однако, он идёт в ванную и старательно трёт свои зубы щёткой с зубной пастой.

– С чем?

– С пастой.

– Это какой ещё пастой? Нам не рассказывали.

– Была такая паста. Продавалась на каждом углу.

– Зачем продавалась?

– С её помощью люди стирали эмаль с зубов.

– Зачем?

– Чтобы зубы были белыми.

– Зачем?

– Это было модно. Модно было иметь белые зубы. Вот сегодня вы об этом не думаете. А тогда это было очень важно – иметь белые зубы. И не спрашивайте меня, зачем. Откуда я знаю. Время такое было. Сегодня тоже не всё в порядке, но я же вас не спрашиваю, почему это. Вот и тогда так было. На чём я остановился?

– На том, что человек чистит зубы, когда они у него начинают болеть.

– Вот именно. Это первое, что ему приходит в голову. Конечно, когда он прополощет рот, когда он потрёт зубы пластиковой щетиной и сотрёт с зуба отпечатки той дряни, которую он перед тем старательно им жевал, то индикатор, боль значит, перестаёт себя проявлять. Ну и он рад тому. И бежит человек доедать то, что не доел. А вот если уже чистка зубов не помогает, тогда человек принимает аспирин.

– Что, простите, тогда человек принимает?

– Лёгкое обезболивающее. Забыл вам сказать, что тогда они были разрешены.

– Разрешены обезболивающие?

– Только лёгкие.

– Теперь понятно, почему в то время люди жили в среднем по восемьдесят лет.

– По восемьдесят? Это в лучшем случае. А так лет по шестьдесят, не больше. Но вернёмся к зубам. Рано или поздно лёгкие обезболивающие переставали помогать человеку. И только стоило ему начать жрать какую-нибудь дрянь, как тут же начиналась нестерпимая боль.

– Можно вопрос?

– Пожалуйста.

– А где человек брал эту дрянь?

– В магазине. В то время любую дрянь можно было купить в магазине. Это сегодня в магазине продаётся только безопасная для человека еда, а тогда… Какая только дрянь тогда не продавалась…

– Расскажите, расскажите.

– Ну чего тут рассказывать. Ну, например, икра рыбья.

– Шутить изволите?

– Помилуйте. По две с половиной тысячи за кило. Жрали, как милые. Те, кто победнее, на булку мазали поверх масла, а те, кто побогаче, ложками кушали. Средний буржуа – чайными; крупный землевладелец – столовыми ложками; олигархи – поварёшками из тазов. Чёрная, красная… Милое дело. Или вяленая рыба.

– Это как?

– Берут сырую рыбу, три дня её мочат в солёной воде, потом сушат. Неделя – и можно жрать.

– Меня сейчас вырвет…

– Это ещё что. Брали сырую куриную лапу…

– Достаточно… мы поняли…

– И жарили ту лапу на сковороде, пока не станет помягче, чтобы было легче жевать. Или вот ещё жир свинячий…

– Хватит, – перебили меня дети, – мы поняли.

– От мяса отрезали кусок жира, – не обращая внимание на их просьбы, продолжал я, – резали его тонкими ломтями, затем натирали солью, чесноком, перцем и в морозилку.

– Можно выйти? – спросила девочка. – Иначе меня стошнит прямо здесь.

– Идите, – разрешил я и продолжил. – Так вот, а после этот жир, когда он охладится, ели.

– Вы врёте! – закричали дети и в голосах их было столько горя, столько отчаяния. – Человек не мог настолько опуститься.

– Человек и ниже опускался. Он не просто ел это, но он этим закусывал.

– Что, простите, делал? – не поняли дети.

– Пил водку и заедал свиным мороженым жиром с солью, чесноком и перцем.

– Можно и мне выйти? – попросился мальчик.

– Можно.

Ребёнок вышел в коридор. Там стояла девочка, которая вышла раньше.

– Он ещё рассказывает? – испуганно спросила девочка.

– Рассказывает, – ответил мальчик.

– Давай здесь подождём, – шёпотом предложила она.

– Давай, – шёпотом согласился он.

А в это время я продолжал пугать детей.

– В те далёкие времена человек запросто мог есть всё подряд, всё, что угодно, ну абсолютно всё. Да-а… Как вспомню, так мурашки по телу. Одним словом – всё кончалось кабинетом стоматолога. Этот изверг с улыбкой пломбировал зубы, вырывал зубы, вставлял новые зубы или делал протезы. И человек уходил от него довольный, и целый год после мог жрать дальше, не опасаясь никакой боли. Но через год, а то и раньше, вновь бежал к своему спасителю. Вот так человек разрушал себя, вот так стоматолог наживался на том, что позволял человеку разрушать свой организм. Комиссии потребовалось пятнадцать лет, чтобы докопаться до истины.

Был опубликован отчёт. Народ планеты ужаснулся. Восемьдесят пять миллионов добрых людей подали в суд на стоматологию. Процесс длился тридцать пять лет. В итоге, стоматология была осуждена на полное забвение, а стоматологам предложено было сдаться добровольно. Большинство так и поступило, а вот меньшинство ушло в подполье. Ушедшие в подполье лечили тех, кто добровольно не хотел расставаться со старыми привычками и продолжал жрать колбасу твёрдого копчения, селёдку и прочую подобную дрянь. В конце концов, остался только один стоматолог. Его поймали на месте преступления, когда он сверлил передний зуб. Взяли с поличным, а потому следствие было недолгим и дело передали в суд. Интересное было заседание суда. Красиво говорил прокурор. Защитник тоже был красноречив. Но более всего мне понравилась последнее слово подсудимого.

– Интересно. А можно узнать, о чём он говорил? – попросили дети.

– Он говорил о том… Не помню, если честно… Но вы можете это прочитать. Я захватил с собой газету тех лет. В ней напечатали это его последнее слово. Если интересно, то прочитаете сами. А я пошёл.

Я пополз домой, а дети остались и по очереди читали, и о чём-то долго-долго думали. Время сегодня такое. Люди почему-то думают долго-долго.

17

Чтобы не оставлять Вас в неведении, предлагаю и Вам прочитать «Последнее слово подсудимого». Есть в этом последнем слове что-то, что заставляет задуматься над тем, что было, что есть, и тем, что когда-то будет.

Последнее слово подсудимого

– Друзья. Люди. Те, кто пришёл сегодня в этот зал. Задайтесь вопросом. За что меня судят? И кто? Судят за то, что спасал от боли. Судят те, кого спасал. Вы не находите это странным? Вам не кажется, что в этом есть какое-то… свыше данное, что-ли? Нет? Не кажется?

В чём смысл врача, в чём предназначение меня, как стоматолога, как ни в том, чтобы обезболивать? А? В противном случае, зачем вам врачи? Зачем они вам, если только не обезболивать? Вы об этом не думали? У вас начинает что-то болеть и вы бежите к врачу. Но зачем? Зачем вы к нему бежите? Вы не задумывались?

А я скажу вам, зачем вы к нему бежите. Вы бежите к нему затем, чтобы он вам устранил боль. Но когда вы к нему бежите? Тогда бежите вы к нему, когда уже сами не способны эту боль устранить. Как это мило. И после того как врач вам поможет, вы его судите. Как это мило.

Я вижу в этом зале сидит много разных врачей. Вот, вижу, окулист; вот – отоларинголог, вот – нейрохирург, вот – терапевт. Господи, сколько вас здесь? Нет только нашего брата, нет стоматолога. Нас потравили, как травят крыс и клопов. Ну что ж. Сегодня пришла и моя очередь. Только задумайтесь над тем, что завтра придёт и ваша. И года не пройдёт, как вас всех, слышите, всех изведут. Глупцы слепые и наивные, неужели вы не понимаете, надеетесь на что-то и не видите, что сегодня судят не меня, что сегодня судят не стоматолога, но всю мировую медицину.

Неужели до вас не доходит, что я, что стоматология – это только первый шаг на пути полного искоренения медицины в её сегодняшнем виде. Нет? Не доходит? Счастливцы. Неведение ваше даёт вам право чувствовать себя спокойно, но напрасно ваше спокойствие. Вижу! Костры по миру, в которых горит всё, что нажито не одним тысячелетием. Костры! Они сделали свой первый шаг и их уже ничего не остановит. Спасибо за внимание. Я закончил.

Лето двести пятнадцатого года

от воплощения мечты на всей планете.

P.S. Пророчество стоматолога сбылось. Не прошло и года, как взялись за всю медицину и в первую очередь начали с фармации. Была запрещена продажа и изготовление любых обезболивающих и прочего дерьма, разрушающего организм человека и устраняющего следствие, а не способствующего выявлению причины.

То же постигло и всех других врачей. Более мне сказать нечего. Старик, который рассказывал детям все эти сказки, по дороге домой помер. Его затоптала проходящая мимо демонстрация трудящихся всех стран. Вот так, на сто пятьдесят первом году жизни скончался выдающийся сказочник. И хотя о мёртвых следует говорить либо плохо, либо никак, всё же позволю себе заметить, что слушать, как он читал своим беззубым ртом свои рассказы, было действительно смешно. А так более добавить и нечего. Да, чуть не забыл…

– Очнитесь сударь, очнитесь, – услышал я громкий голос.

Я открыл глаза. Передо мной стоял седой ребёнок и протягивал мне мои ботинки.

– Берите, сударь, свои ботинки, а мне верните мои тапки, – сказал ребёнок. – И советую Вам поторопиться. Отправка в Мир грёз и Сбывшихся Желаний начнётся через десять минут.

Я схватил ботинки, которые мне протягивал мальчик. Ботинки были не мои. Более того, это были даже не ботинки, а галоши. Но выбирать было некогда. Я напялил галоши, пожал руку пареньку и быстро помчался на площадку отправления. Я успел вовремя. Через минуту все, кто находился на площадке, отошли в Мире Грёз и Сбывшихся Желаний.

18

– Благо всем. Восемьсот семьдесят баков по Великой Империи и на ваших экранах популярнейшая программа «Жизнь – игра» и я, Уолтер Байер, её бессменный ведущий, снова с вами. На восемьсот семидесятом баке я веду репортаж о грандиозной игре с площадки №327.

Это наиболее привлекательная площадка для наших зрителей. Здесь игроки отдают себя игре целиком и полностью. Здесь, ради победы, играющие готовы жертвовать чем угодно. Здесь невозможен подкуп судей, как и невозможны договора среди игроков и тренеров. Здесь, во имя игры, ради игры, игрок готов жертвовать даже главной целью своего пребывания на площадке. Более того, в большинстве своём, играющие уже не помнят главной цели своего пребывания на площадке, площадке №327, или, как её часто называют сами игроки, «Планета Земля».

Большинство наших зрителей конечно же знают правила и условия игры, проводимой на триста двадцать седьмой площадке. Для тех, кто впервые видит нас, я дам все необходимые пояснения. Главное, чтобы все вы были с нами и наслаждались тем, что мы вам предлагаем. Более потрясающего зрелища вы не сможете увидеть нигде.

В игре на площадке №327 соединены воедино всевозможные жанры. Здесь смех и слёзы, насилие и вседозволенность, величайшая храбрость и унизительнейшая трусость. И многое-многое другое, и всё ради только одного – ИГРЫ. Присоединяйтесь к нам и наслаждайтесь великолепным зрелищем с площадки №327, а именно «Планеты Земля».

Итак, идёт уже шестой период. Несколько слов о том, как развивались события в первых пяти периодах. На первых баках первого периода зрелище безусловно было не столь привлекательно. Сказывалось и малое число участников и неопределённость правил. Всё это многие из вас, наши дорогие зрители, видели и справедливо высказывали свои претензии в адрес редакции нашей программы. Учитывая ваши пожелания и стремясь доставить вам, нашим зрителям, как можно больше удовольствия, мы сделали всё от нас зависящее, чтобы игра приобрела тот вид, какой она имеет теперь.

И мы не собираемся останавливаться на достигнутом. Количество периодов не определено. Какой будет последним – не знает никто. Но в этом и заключена вся прелесть этой игры. Неожиданность – вот наш главный козырь. Ни зрители, ни сами участники игры никогда не смогут предугадать, как будут развиваться события. Более того, всё происходит именно так, как менее всего ожидается, а, если быть точнее, как не ожидается вовсе. А потому мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы довести эту игру до его, если так можно выразиться, нелогичного, непредвиденного, а главное, неожиданного и наиабсурднейшего конца.

Хватит слов. Перед вами площадка №327 и её наиболее интересный сектор. Мы встретимся с вами через один бак, а пока реклама.

На экранах запестрел образ Уолтера Байера (бывшего когда-то на Земле директором сто первого канала) и пропал. Вместо него появился образ Виктории, первой красавицы Великой Империи и бессменной ведущей рекламного блока. Если Вы внимательней присмотритесь к Виктории, то без труда узнаете в ней Ларису; да-да, ту самую Ларису, которая с Олегом и Гарри распустила сектор 19—21.

В этот бак Виктория рекламировала новейшую систему телевидения. Вещь действительно хорошую, безусловно необходимую, но явно завышенную в цене. Шутка-ли, отдать за телевизор двенадцать баков. Это было по карману не многим в Великой Империи.

Средний доход на глана составлял один бак в тон. Глан – это член Великой Империи. А тон – это максимально возможная и допустимая норма работы без отдыха. Бак – это единица существования во времени. В среднем, если переводить бак на земные года, то он равняется, примерно, одному миллиону лет. Два бака – это тот минимум, который отводится на перерывы между тонами.

Теперь Вы видите, читатель, что если на счету глана нет хотя бы трёхсот баков, то он вряд ли сможет себе позволить приобрести телевизор новейшей системы, даже у такой красавицы, какой является Виктория. Кстати, Виктория – одна из богатейших и влиятельнейших гланов в Великой Империи. На её счету, по грубым подсчётам Имперской Службы Контроля, было что-то около восьмидесяти миллионов баков. Кроме того, а может благодаря тому, Виктория входила в Главный Совет Управления Великой Империей. Пост, занимаемый ею в Совете, делал её труднодоступной даже для Имперской Службы Контроля.

Но вот и Виктория растаяла и вновь возник Уолтер Байер. Глядя на его счастливое лицо, понимаешь, что ему всё же удалось осуществить свою мечту и создать-таки нечто грандиозное и потрясающее шоу на телевидении, пусть даже не на Земле, а в Мире Грёз. Но ведь не случайно – это и есть Мир Свершившихся Желаний.

– Итак, вся Земля играет в эту безумную игру, – продолжал Байер. – Участником игры уже стал практически каждый, абсолютно каждый её житель. Ещё один бак назад правил игры было много. Но теперь их всего два и они очень просты. Каждому вновь вступающему в игру даётся определённое количество так называемых возможностей. Цель – увеличить это количество любым способом. Других правил нет. Как именно увеличить свои возможности каждый решает сам. В зависимости от принятого решения определяются способы и методы.

Можно было выбрать так называемый честный путь. Это когда следует действовать по неким определённым правилам, называемыми законом или конституцией. Можно было выбрать более рискованный вариант игры, когда ни условий, ни определений не существует. Можно было вообще не заботиться о том, чтобы увеличивать свои возможности, а наоборот, заботиться об их сокращении. Для таких было придумано множество способов. Придумано, кстати, теми, кто стремится к увеличению своих имеющихся возможностей. К этим способам можно было отнести, к примеру, алкоголь, наркотики, табак, сырокопчёную колбасу и прочую тому подобную дрянь. Но всё это было в пределах правил. Итак, игра началась. Мы ведём репортаж о шестом периоде игры.

19

– Всё это уже надоело, – сказал Свен и отключил прибор видения. – Одно и то же. Ничего нового.

– Тебе что-то не нравится? – спросила его жена, Луара.

– Что-то? – удивился Свен. – Мне всё не нравится. Байер себя исчерпал. Ему уже давно пора сменить работу.

– Ты же знаешь, что он никогда этого не сделает, по крайней мере, добровольно.

– Знаю. Кто уйдёт с такого места добровольно? Я слышал, что ему за один тон платят около семи тысяч.

– Но, дорогой, ведь у них и расходы очень большие.

– Чушь всё это. Расходы! Это, милая моя, не расходы. Это смысл существования. Ни ты, ни я не можем позволить себе потратить двести тысяч, чтобы только оказаться на какой-либо из площадок.

– Ты несправедлив. Тебе никто не мешает зарабатывать больше. Тогда ты тоже мог бы выбрать для своего отдыха любую площадку.

– А я, представь себе, не хочу больше зарабатывать. Мне вполне хватает того, что у меня есть.

– А что у тебя есть? Счёт на полторы тысячи? Это, по-твоему, достаточно? И, хочу тебя обрадовать, по поводу этого счёта тебя спрашивали.

– Кто? – в голосе Свена слышалась тревога.

– Попробуй догадаться, милый, это не так уж сложно.

– Ты хочешь сказать, что мною заинтересовалась Имперская Служба Контроля?

– Именно это я и хочу сказать. Инспектор сказал, что зайдёт попозже.

– Им что, кроме как мною, и заняться больше некем?

– Просто ты неудачник, Свен. Совсем не можешь за себя постоять. А что касается того, что они решили заняться тобой, то… Курочка по зёрнышку клюёт.

– Не называй меня Свеном.

– Как же прикажете Вас называть?

– В данном случае можно было обойтись без имени. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Хорошо, любимый, не будем ссориться. Мне просто не понравилось, что ты отключил телевизор, при этом даже не спросил меня. Как будто меня здесь нет.

– Ну извини. Я и подумать не мог, что тебе может это понравиться. А что именно тебе понравилось, если не секрет?

– Ты явно чем-то расстроен. Раньше ты так не говорил, а смотрел как все. Слушай, а ты случайно не делал ставок?

– Отстань.

– Теперь мне всё понятно. А я-то голову ломаю, думаю, что же это с тобой происходит? А оно вон как всё просто. Сделал неудачную ставку. И сколько ты проиграл?

– Отвяжись.

– Ты прекрасно знаешь, что я не отстану. Ну так… сколько?

– Тысячу… Я, понимаешь, был уверен, что не ошибусь. Вот я и поставил тысячу.

– А вышло всё не так, как предполагал, да?

– Ну хватит. Откуда в тебе столько злорадства, откуда в тебе столько ядовитого ехидства. Я же не только для себя. Я и для тебя старался.

– Посоветоваться-то ты мог?

– Да ты пойми, я ведь был уверен, что выиграю.

– Уверен? – усмехнулась Луара. – Что теперь делать думаешь? У тебя ведь осталось всего двести баков.

– Двести, двести… Без тебя знаю, что двести… Слушай… У меня идея одна есть. Я хочу поставить на этот финал. Вот, – с этими словами Свен передал Луаре записку, где указывался возможный финал сюжета.

– И сколько думаешь поставить? – задумчиво спросила Луара, прочитав вариант Свена.

– Ты же знаешь… У меня только двести… Я на тебя рассчитывал…

– Ну уж коли ты на меня рассчитывал, то вот что я тебе скажу – забудь.

– Ты полагаешь, что я настолько глуп?

– Я не об этом. Ты пойми, что сейчас все в Великой Империи будут ставить на этот финал.

– Так-то уж и все?

– Все, дорогой мой, все.

– Не называй меня дорогим. И откуда ты знаешь, что все будут ставить на этот финал?

– Хорошо, я не буду называть тебя дорогим. А что касается того, откуда я знаю, то… Я тоже, если честно, хотела поставить на этот же финал…

– Врёшь?

– Зачем мне тебе врать? Ведь вся суть игры в том и заключается, чтобы произошло всё, что угодно, но только не то, что ожидают. Как только я прочитала твой вариант и поняла, что ты предлагаешь мне поставить на то же, на что я и без тебя ставить собиралась, так меня сразу осенило. Ну не может быть, чтобы мы вдвоём решили поставить на выигрышный вариант. Понимаешь? Этого просто не может быть.

– Кажется, понимаю. Ты знаешь, детка…

– Не называй меня этим похабным словом «детка». Терпеть его не могу. Откуда ты его только откопал?

– Неважно. Но хорошо, не буду называть тебя деткой.

– Да уж, сделай одолжение.

– Не ёрничай. Тебе это не идёт. И не перебивай. Я ж тебя не перебивал.

– Хорошо. Извини. Я слушаю.

– Так вот. Мне кажется, что в чём-то ты права. Но я не понял, что конкретно ты предлагаешь.

– Конкретно я предлагаю сорвать банк. Тебя это устраивает?

– Ты хочешь сделать ставку на сценарий?

– Вот именно, на весь сценарий. Что там какой-то финал или отдельно взятый эпизод. Весь сценарий – вот это уже по-настоящему интересно.

– Но ведь для этого нужно точно угадать судьбу каждого героя.

– Совершенно верно. Это я и хочу сделать.

– Но ведь это невозможно угадать.

– Здесь ты прав. Угадать это невозможно. Но я и не собираюсь угадывать.

– Что же тогда ты собираешься делать?

– Если я буду делать ставку на весь сценарий, то я буду заранее знать, чем всё это закончится.

– Каким образом ты это узнаешь? Ведь этого не знает никто. А кроме того необходимы огромные деньги. Где ты возьмёшь столько денег? Ведь ставка на сценарий утверждена Советом Управления, это двести тысяч баков. Где ты их возьмёшь?

– Потом я тебе всё объясню. Сейчас главное проверить одну вещь.

– Какую вещь? Луара, ты меня заинтриговала. Ну не темни. Я чувствую, что ты что-то придумала…

– Ты понимаешь, я уверена, что знаю как точно определять, как всё будет происходить и чем всё завершится. Но мне нужно проверить кое-что, прежде чем я всё тебе расскажу. Хорошо? И ты мне поможешь. Согласен?

– Согласен. Но чем я могу тебе помочь?

– А вот чем. Давай сейчас вспомним то, что мы смотрели.

– Давай. А зачем?

– Потом скажу. Итак. Прежде посмотрим всё ещё раз. Ты согласен? Надеюсь, что ты не забыл поставить программу на запись?