Читать книгу "Два процента от Бога. Роман-сказка"

– Бедный человек, – заговорил наконец-то Фёдор Михайлович и показал при этом на сидящего за столом министра трамвайных и троллейбусных путей сообщения, героя повести, – полез под колесо автомобиля за мелкой монеткой, что валялась там, прямо на мокром асфальте, орлом кверху решкой книзу. Ну надо же было такому случиться, что именно тогда, когда его рука уже взяла монетку пальцами, автомобиль тронулся с места и своим передним правым колесом проехал по кисти бедняги. Слышали бы Вы, как выл этот бедный человек. Это было ужасно. Люди собрались вокруг него, стали интересоваться. А интересоваться уже нечем, потому как автомобиль тот уже укатил, а пострадавший от боли только орёт и ничего толком не говорит. Зачем, спрашивается, он полез за той монеткой? А всё просто. Ему, оказывается, на хлеб не хватало, вот он и искал денег на улице. Видите, как всё просто. Просто, да не совсем.

В этот момент в гостиную вошёл и решительно прервал Фёдора Михайловича некто.

– И надо же было такому случиться, что всё произошедшее с этим, кто полез под колесо, было замечено самим Иваном Иванычем, – обиженно заявил некто. – Обычно мы стараемся не отвлекать Ивана Иваныча разными мелочами. Сами посудите, если Иван Иваныч будет отвлекаться на всякую там ерунду, то на главное его уже может и не хватить. Мы всё, конечно, понимаем. Мы понимаем, что Иван Иваныч есть всемогущий и сил его на всех хватит, но, господа, давайте всё-таки не злоупотреблять. В конце концов, нужно и совесть иметь. Зачем, спрашивается, у вас есть ближайшие сподвижники Ивана Иваныча? Поймите, что и ближайшие его сподвижники, как левые, так и правые, в общем-то, в какой-то степени тоже, можно так сказать, обязаны способствовать вам и всячески помогать и прочее. Чего попусту Ивана-то Иваныча беспокоить, когда в каждой его церкви есть и наши изображения и мы никогда не отказывали. Так нет. Вам, видите ли, самого подай. Странные люди. А ближайшие-то сподвижники тогда зачем? Мы-то зачем тогда? Я вот, например, тогда зачем? Выходит, что и незачем, – обиженно говорил некто, который, как выяснилось, оказался одним из ближайших сподвижников Ивана Иваныча. – Ладно. Не в обиде. Дело прошлое. Однако на будущее советую учитывать, – сказав это, ближайший сподвижник Ивана Иваныча сел на место отсутствовавшего на тот момент писателя.

Фёдор Михайлович внимательно посмотрел на него и убедившись, что тот сказал всё, что хотел, продолжил:

– Одним словом, они проморгали, – сказал хозяин, показывая в сторону ближайшего сподвижника, – а Иван Иваныч, естественно, проморгать не мог и был вынужден принять, так сказать, непосредственное участие в судьбе того бедолаги, что полез за мелкой монеткой под колесо автомобиля. Устав гласит, что вмешиваться в дела Ивана Иваныча ни в коем случае нельзя. Там устав – святое. Это не то что здесь у нас на Земле. Там, если что не по закону сделаешь, то враз лишат звания ближайшего и на Землю сошлют. А бывшим ближайшим сподвижникам Ивана Иваныча на Земле ну хуже не бывает. Уж я-то знаю. Я ведь и сам когда-то был ближайшим сподвижником Ивана Иваныча. Причина неудобств в том в первую очередь, что ближайшие сподвижники Ивана Иваныча – бесполые. В царстве Ивана Иваныча это естественно и никаких проблем не вызывает. Там, во всяком случае, с этим никаких хлопот нет. Но это там. А каково оно у нас здесь на Земле. Неудобно же. Как Вы и сами, наверное, догадываетесь, бесполый не может творить. Само по себе творчество никогда не прельщало бывших ближайших сподвижников. Более того, они и не претендовали никогда на то, чтобы хоть как-то проявлять себя в этом качестве. Я – некое исключение. Можно сказать, именно это и стало основной причиной нашего с Иваном Иванычем разрыва. Но да ладно. Сейчас не обо мне. По крайней мере, от лишённых звания ближайшего сподвижника и сосланного на Землю творчества никто и не требовал. Другое дело, человек. Человек – существо творческое. Ему без творчества никак. А сосланным Иван Иванычем на Землю как? Сколько их, значит, бедолаг, на Землю отправлено-то было… Тьма тьмущая. Великое множество было отправлено на Землю, где они, оставаясь бесполыми, потому как не желали становиться творцами, вынуждены были отбывать положенные каждому свои сроки. Но я отвлёкся. В общем, и теперь всё, что им оставалось, так это только наблюдать за всем происходящим, потому как дело взял в свои руки сам Иван Иваныч, – рассказывал Фёдор Михайлович. – Бедный человек поскулил не более получаса и, осознав, что всем он до лампочки, пошёл домой. Дома он, сидя за столом, ужиная с семьёй, которая состояла на тот период из жены, сына и двух дочерей, рассказывал эту жуткую историю. Он рассказывал и ел.

– Выхожу я из министерства, – рассказывал бедный человек. А надо заметить, что к тому времени он уже работал в министерстве. Кем? Министром, конечно, кем же ещё. Ой… сейчас и не вспомню, министром чего он работал, но то, что он работал министром, это факт.

В этот момент герой рассказа изъявил желание далее самому всё рассказать. Фёдор Михайлович противиться не стал и дальше историю рассказывал сам её главный герой.

– Выхожу я, значит, из министерства, – продолжал он, – нагибаюсь за монеткой и на тебе… чуть руки не лишился.

– А зачем ты, министр, под колесо-то полез? – уже дома, за ужином спросила меня жена.

– Так ведь тогда я ещё не был министром, – задумчиво как-то ответил я.

– Как это, папа, ты тогда ещё не был министром? – удивился сын.

– Так это… – несколько растерялся я. – Просто. Не был и всё.

– Кем же ты был тогда? – спросили дочери.

– Чмырём последним и был я тогда. Да вы разве не помните?

– Что чмырём был, не помним, – честно признались все.

– Да как же? – удивился я. – Неужели и вправду не помните?

– Честное слово не помним, чтобы ты чмырём был. Помним, что завсегда ты был министром. Наша мама потому за тебя и замуж вышла.

– Верно, – подтвердила жена слова детей, – только потому я и вышла за тебя замуж, что ты министром был. А иначе, зачем мне за тебя замуж выходить, жизнь свою молодую губить?

– Какую жизнь, чего ты мелешь? – стал спрашивать я. – Министром-то – это я уже после стал. А замуж за меня ты раньше вышла.

– Когда это раньше я за тебя замуж вышла? – не понимала меня жена.

– Когда работала уборщицей мусоропровода, вот когда. Забыла что ли? – напомнил я ей.

– Когда это я работала уборщицей в мусоропроводе? – удивилась жена.

– Да, папа, расскажи как мама мусоросборники убирала, – обрадовались дети.

– Мамаша ваша всю жизнь, сколько я её помню, убирала мусоропроводы. Это сегодня только, не пойму, с чего только, она вдруг здесь уселась и жрёт суп с фрикадельками из фарфоровой тарелки да золотой ложкой… Она всю жизнь жрала суп из миски алюминиевой. Да и вы-то чего, собственно, обрадовались? – обратился я уже напрямую к детям. – Забыли, как ещё вчера ползали по помойкам в поисках макулатуры?

– Какой макулатуры, папа? Ты спятил? – воскликнули дети.

– Это я-то спятил? – удивился я. – Да это вас, уродов, по пьянке зачинали, а не меня. Знали бы вы, кто ваш настоящий папаша, вы бы так не вели себя.

– А как это мы себя ведём? И кто это наш папаша, если не ты? И что это значит – зачали по пьянке? Нам говорили, что нас рожали в Швейцарии, что в нашем, то есть в мамином распоряжении были лучшие из лучших европейские светила гинекологии и акушерства.

– Бред какой-то. Какая Швейцария? Мать вашу изнасиловал слепой маньяк, алкоголик и тунеядец Филипп. Ему тогда сорок стукнуло, когда он, значит, вашу маму в мусоропроводе изнасиловал. Он мало того, что слепой, но тогда ещё и пьян был вдребезги.

– Как это он изнасиловал нашу маму, будучи слепым, да ещё и вдребезги пьяным? – заинтересовались дети. – Мама? Это правда? Неужели ты не сопротивлялась?

– Ой. Дети. Уж и не помню, если честно. Помню, что приставал, но подробностей не помню. Да я сама тогда была нетрезвой, если честно. Как давно это было. Я даже не помню, как и вас-то рожала. Помню, что родились вы все какие-то странные.

– Точно, странные, – заорал сын. – Я вспомнил. Меня же сразу в дурдом отвезли.

– И мы вспомнили, – радостно заорали дочери, – и нас – в дурдом, только двумя годами позже.

– Ну… вот видите… все всё вспомнили, – обрадовался тогда я, – а то уж я сперва испугался. Подумал, что это у меня галлюцинации.

– Да-а-а, – задумчиво произнесла жена, – тяжелые были времена.

– Лучше и не вспоминать, – согласились с ней дети.

– Как это не вспоминать? – спросил я. – А как же это я министром-то стал?

– А кто тебя знает, как ты стал министром? Я, между прочим, всегда в тебя верила. И потом, это уж тебе видней, как это ты министром стал. Это уж только тебе и должно быть ведомо, как это ты с утра, значит, был последним чмырём, а к вечеру министром стал.

– Вспомнил, – радостно заорал бедолага. – Всё вспомнил. Мне как по руке-то проехали, значит, колесом-то правым, так сразу я и стал министром.

– Так не бывает, – усомнились дети.

– Случилось же, однако, – заметил я.

А жена ничего не сказала, а просто ушла на кухню, пошла посуду мыть, благо у нас теперь посудомоечная машина есть. А и то правда. Ну чего, спрашивается, ей задаваться вопросом о том, как я, её муж, чмырюга и нифилюга, в прошлом трижды судимый, больной сифилисом, дегенерат в восьмом поколении, да вдруг министром стал… Ей-то не всё ли равно. Одно хорошо, что мусоропровод более чистить не надо. Плюс к тому еды теперь много и с потолка не капает и соседи по квартире шибко не беспокоят. Да и квартира наша нынешняя ни в пример прошлой, хоть и коммунальная, а всё лучше. И главное, что соседи наши не так чтобы шибко сволочи. Хотя, конечно, сволочи, но немного.

Когда бедолага министр закончил, все встали и зааплодировали. Фёдор Михайлович тоже аплодировал, но сидя.

– Вот и весь сказ, – назидательно произнёс Фёдор Михайлович. – Да-а-а, умеет Иван Иваныч всё на свои места расставить. Но так только Он может. И ведь что главное-то во всей этой мерзкой, во всей этой гнусной и гадкой истории? Главное то, что Иван Иваныч ничем и никем не брезгует, и ни за какое дело не брезгует браться, помочь готов любому. И ещё главное то, что никто не пострадал, а только всем лучше стало. Но так только Он может. А потому к ближайшим сподвижникам Ивана Иваныча с такими просьбами лучше не обращаться. И самого Ивана Иваныча лучше не беспокойте, потому как более он уже подобного безобразия не пропустит. В этом можете не сомневаться. Но вернёмся к нашим баранам. О чём это я? Ах да. О технологии и о том, что у нас нет абсолюта, в том смысле, что с ним я дел не имею. Попрошу всех сесть. Я продолжаю.

Все сели, достали блокноты и карандаши и приготовились слушать дальше.

11

– Моя технология ограничивается более краткосрочными целями, – продолжал хозяин. – Гарантия распространяется только на одну жизнь, а это примерно сто лет, может, чуть меньше, а может, чуть больше. Я поощряю веру человека в Ивана Иваныча, но я сейчас больше говорю о финансовой независимости, а не о вере в Ивана Иваныча и ему подобных, не о религиях, не о церквях. Церковь стоит выше этого, но и церковь нуждается в деньгах. Это не грубость с моей стороны, это законы земного существования. Предоставим церквям делать свою работу, а я буду делать свою. Моя работа несколько иная. Я не спасаю души, я спасаю от неудовлетворённости человека самим собой, которая возникает тогда, когда человек не может добиться того, чего хочет и может добиться. А это, согласитесь, нечто иное.

Моя технология и не метод психологии или психиатрии. Психиатр лечит, психолог консультирует, оба при этом работают за очень большие деньги. Тогда как Ваш друг ведёт Вас к цели бесплатно. И если, достигнув цели, человек становится душевно здоровым, то это не наша заслуга, а скорее побочное явление.

В моей технологии нет абсолюта. Есть человек, достигший своей цели, но назвать это абсолютом никак нельзя. Если человек решил стать богом, подняться до уровня Ивана Иваныча или выше, если он хочет стать сверхчеловеком, то я рекомендую ему поискать другую технологию, не имеющую к моей никакого отношения.

Моя технология – это даже не наука. В том смысле, в каком нельзя назвать наукой правила вождения автомобиля. Правила вождения автомобиля – метод позволяющий управлять автомобилем. Моя технология – это метод, использование которого позволяет достигать человеку поставленных целей. Всё очень просто в понимании того, что есть моя технология и не надо ничего усложнять, мир и без того усложнён людьми настолько, что ещё большее усложнение не сделает его более перспективным. Цель моей технологии – как можно больше всё упростить. Уберечь человека от ненужных шагов, действий. Эти ненужные шаги, эти ненужные действия отнимают столько жизненных сил и энергии, что на нужное уже ничего не остаётся. И где уж тут говорить о том, что человек создан для радости. На радость уже времени не остаётся. Потому большинство религий и говорят, что мир – это зло, что радость возможна только за рамками этой жизни. Собственно, в чём-то они и правы. Ведь религии не занимаются относительным, их дело решать проблемы абсолютного порядка, другой вопрос, насколько хорошо они в этом преуспели? И преуспели ли? Проколов-то много! И если судить только по тем их проколам, которые невозможно скрыть, то… есть, над чем задуматься. Не говоря уже о тех проколах, которые церкви скрывают.

Фёдор Михайлович попросил всех немного отвлечься, потому как вспомнил один пример, говорящий о наличии проколов в свете религии. Все с огромным удовольствием спрятали блокноты и карандаши, налили себе в рюмки водки и приготовились слушать пример. Примеры им нравились, примеры они слушали с удовольствием.

– Господа, – весело начал Фёдор Михайлович, – эту историю поведал мне один мой знакомый дальний сподвижник Ивана Иваныча, в письме, которое я получил от него намедни. Я прочитаю вам его полностью, в точности, как написано, дабы не пропустить чего, или, чего хуже, не добавить лишнего.

12

Здравствуй, любезный друг, Фёдор Михайлович!

Хочу огорчить тебя тем, что не смогу быть на твоих похоронах или именинах, не знаю, если честно, что именно ты празднуешь сейчас. Почему не могу? Не могу в силу некоторых обстоятельств, которые и собираюсь тебе, дорогой мой друг, поведать в своём письме. Ты, наверное, помнишь Киреева? Того самого, кто прошлой зимой купил… В общем, не важно. Другими словами, кто-то, не знаю кто, но кто-то ну уж очень, наверное, умный, сказал Кирееву, что Киреев волен делать со своим телом всё, как ему заблагорассудится. Ну ты же знаешь Киреева. Это, собственно, Киреев и стал делать. Более того, Киреев помимо того, что издевался над своим телом, он ещё и душу свою совращал с пути истинного. В общем, как ты сам видишь, многоуважаемый Фёдор Михайлович, ни себе – ни людям; ни тебе – ни Ивану Иванычу. Ни богу свечка, как говорится, ни чёрту кочерга. Но более всего от образа жизни, который вёл Киреев, пострадал дух его. За который, как мне известно, ты, Фёдор Михайлович, ведёшь с Иваном Иванычем грызню лютую, грызню жуткую. Но, Фёдор Михайлович, сразу скажу, что грызня ваша – это не моё дело, это дело ваше с Иваном Иванычем. И вот, чтобы ты знал, дорогой Фёдор Михайлович, Иван Иваныч наш, не менее для меня дорогой, не мог более равнодушно наблюдать за тем, что вытворял Киреев, и послал до него слугу своего, меня то есть, дабы я, в свою очередь, во-первых, прекратил это безобразие, а во-вторых… Впрочем сами смотрите, что было во-вторых.

Киреев сидел за огромным столом. Обедали. Кроме него там ещё были его жена и сын. Жена Киреева была смешной и странной бабой. Сын Киреева был страшным ребёнком тридцати лет. Жена не работала. Целыми днями она занималась тем, что покупала в универсаме мясо, рыбу, колбасу, сосиски, разные консервы, водку, пиво и тому подобное. Волокла всё это домой, рассовывала по холодильникам, которых в доме Киреева было пять штук: два холодильника принадлежали самому Кирееву старшему, двумя распоряжалась жена, а один холодильник числился за сыном. В общем, волокла жена ежедневно гору мяса и прочего подобного дерьма домой, рассовывала там всё это по холодильникам, а после на кухне пыталась делать из всего этого что-то, что можно было бы съесть. Она кромсала мясо на куски и либо варила его в огромной кастрюле, либо кидала на сковородку и жарила.

Киреев познакомился со своей женой лет четырнадцать назад. Тогда она ещё не была такой страшной и глупой. Да, я совсем забыл Вам сказать, Фёдор Михайлович, жена Киреева была очень страшной женщиной. Короче, жена целыми днями готовила мужу и сыну что-нибудь поесть. Нет у меня никакого желания описывать то, что и как они ели. Это – страшно. Скажу больше. То, как они ели, и то, что они ели, можно смело охарактеризовать как… Простите, милый Фёдор Михайлович, но к огромному моему сожалению у меня не нашлось эпитета, который способен был бы точно обрисовать это безобразие. Одним словом, они жрали. Они не ели, потому что так и потому что это, да к тому же в таком количестве не едят. Так, это и столько – ЖРУТ! Они жрали.

Она, ему: «Когда, мол, ты на повышение пойдёшь?»

Он ей: «Скоро.»

Какое там повышение… Он же отупел уже полностью. Сами посудите. Разве можно вот так жить и идти при этом хоть где-то, хоть на какое-то на повышение? Вы знаете, где и кем работает Киреев? Откуда Вам знать, Фёдор Михайлович. Он работает начальником. Не ахти какая должность, но всё же начальник. Есть свои стремления, амбиции, желания, цели, мечты, идеи, планы и фантазии. По крайней мере должны быть. И что самое замечательное, они, эти стремления и прочее, что толкает вперёд и способствует развитию, были. Были, когда Киреев был ещё молод и весел, не в смысле испытываемой им радости, а в смысле отражения своего количества в некоторых единицах измерения веса. То есть тогда, когда он весил всего семьдесят килограммов. Были, когда Киреев был молод и получал всего шесть тысяч рублей в месяц. Жена его тогда уже не работала, ждала ребёнка. Жили, мечтали. Вот тогда были стремления, мечты, цели и желания. Другое дело сегодня. Сегодня он начальник, пусть небольшой, но уже не шесть тысяч составляют его заработную плату в месяц, а сто пятьдесят шесть тысяч. Есть разница?

Ах как жаль, друг мой, Фёдор Михайлович, как жаль, что так всё скверно произошло. До сих пор не могу понять, как так могло случиться, что Киреев опустился до столь низкого уровня как потребления так и отдачи. Жаль, потому что я, как дальний сподвижник Ивана Иваныча, нёс перед Иваном Иванычем личную ответственность за Киреева. Ты же знаешь, что всех людей на Земле, которые верят в Ивана Иваныча, каждого из них Иван Иваныч закрепил за каким-то одним своим дальним сподвижником. Киреев был закреплён за мною. Определён был на эту работу ни кем-нибудь, а самим ближайшим правым сподвижником Аркадием с наставлением особым. Суть наставления сводилась к тому, что Киреев есть не просто абы кто, а очень даже важное и значимое лицо в плане Ивана Иваныча, и что на него, на Киреева, Иваныч Иваныч надежды имеет. И таким образом на Киреева накладывалась пусть и своеобразная, но ответственность. Ума не приложу, как это я упустил из виду его, Киреева, медленное скатывание в пропасть и не предпринял в нужное время всех необходимых мер. О чём сейчас каюсь и по поводу чего пишу объяснительные в разного рода верховные инстанции, коих здесь у нас, в царстве Ивана Иваныча, превеликое множество.

Я спал, когда сильным ударом под зад меня разбудил ближайший левый сподвижник Ивана Иваныча Стефан с требованием срочно явиться к Ивану Иванычу по делу срочному. Да, дорогой мой Фёдор Михайлович, может Вам это и покажется странным, но именно ударом под зад Стефан потребовал моей явки к Ивану Иванычу. Я напомню Вам, что не только у Вас на Земле существует такое понятие как иерархия. Иерархия существует везде, а уж здесь тем более. Правда тут её называют божественной, но призываю Вас не обманываться на сей счёт, а верить тому, что Иерархия эта сегодня есть не что иное, как самая махровая дедовщина. А поскольку мы, то есть дальние сподвижники Ивана Иваныча, занимаем в ней самое последнее место, то нам достаётся более всех. Во как.

Иван Иваныч долго смотрел на меня, пытаясь понять, идиот я или прикидываюсь. Но, честное слово, я не прикидывался. Во-первых, мне было страшно, а во-вторых, я не сразу понял, что Иван Иваныч от меня хочет. Когда же я разобрался, в чём дело, то естественно, попытался привести хоть какие-то аргументы в свою защиту. Наверное, именно эти мои аргументы и натолкнули Ивана Иваныча на мысль о моей неполноценности или моём притворстве. Через час с лишним я ушёл от него с одним единственным наставлением: привести всё в соответствие с его планом и как можно скорее.

Уже выйдя из Его кабинета, я рассказывал обступившим меня дальним сподвижникам, что я не виноват, что меня скорее всего подставили ближние, что я не знал, что Киреев так опустится за то время, пока я решил, мягко говоря, отвлечься. И вот же, сволочь какая, я имею в виду Киреева. Стоило его только оставить ненадолго, на каких-то десять-двенадцать лет, как вот что получилось. Ну мне срочно нужно было отвлечься. Ну ты же понимаешь, Фёдор Михайлович! Ну имеем мы, низшие чины, хоть какое-то право на отдых или нет? Меня поддерживали, хлопали по плечу, но всё это мне не придавало ни бодрости, ни энтузиазма. Более того, всё это не успокаивало, а наоборот, ещё более повергало в тоску. Ведь теперь вместо того, чтобы как все спокойно регулировать обстоятельства сверху, я был вынужден спуститься на Землю. Людям, возможно, этого не понять. Но если они напрягут свои крохотные мозги, то вероятно, смогут хоть чуть-чуть задуматься. Это им Земля пригодна к проживанию. Что-ж, и это понятно. Другого они и не помнят, а потому и не знают. А каково нам? А? Может когда-нибудь и научатся хоть чуть-чуть соображать. Хотя… Не знаю… Мне, честно говоря, верится в это с трудом.

Дабы не быть узнанным, а вместе с тем понятым, я принял облик друга Киреева. Друга звали Бабадрач. Это фамилия его такая была, с ударением на последнее «а». Бабадрач работал вместе с Киреевым в одном ведомстве, где тоже кем-то руководил. Самого Бабадрача я отправил пока в Мир Грёз и Сбывшихся Желаний, естественно, поговорив сперва с отвечающим за него дальним сподвижником Ивана Иваныча. Но, между нами, его покровитель ещё больший дурак, чем Ваш покорный слуга. Уверен, что следующим, кого потревожат ударом ноги, будет именно он. Ну да Иван Иваныч с ним. А вот что до самого Бабадрача, так там ему будет и спокойней и под ногами мешаться не будет. Прости, Иван Иваныч, конечно, мои вольные и невольные прегрешения. Аминь.

Операция предстояла сложная. Необходимо было войти в образ. Кроме всего прочего у Бабадрача была жена Кира. Кира Бабадрач была не намного умнее своего мужа. Дура баба. Ума не приложу, куда смотрит её покровитель и чем он вообще сейчас и последние лет восемь занимался, но Кира Бабадрач – это что-то. Нет, конечно, она не страшная и можно даже сказать, с большой, правда, натяжкой, что красивая. Но, мама дорогая, до чего же глупа. Верите, но ни о чём, кроме как о своём ребёнке, мальчику уж двадцать восьмой годок пошёл, и думать не желает. Витеньке то, Витеньке это. Витенька – это сынок Бабадрачей. Виктор Бабадрач был двуличный подонок и мразь, негодяй, врун, пачкун и тому подобное, как, впрочем, и все дети его возраста, а мамаша перед ним ну чуть ли не вприсядку отплясывает. Витенька поешь, Витенька поспи, Витенька и то, Витенька и это. А Витенька, вот уж гадина малолетняя, видит, зараза, что души мама в нём не чает, так и выделывается. Того Витенька не хочет, этого не желает, а желает вот этого и желает вот того. Я любовался на эту парочку с полчаса, после чего снял ремень и пять минут отхаживал им Витенькин зад. Вы видели бы Киру в тот момент, когда я порол её сына. Она визжала, как свинья, которую должны заколоть, она кусалась, она висла у меня на руках, пытаясь своим телом прикрывать Витенькин зад. Пришлось её связать, а рот заткнуть носовым платком. Правда и сам Витёк не без боя сдался и пока я не врезал ему ногой по колену, даже оказывал сопротивление. Оказалось, что ко всем своим недостаткам он к тому же был ещё и боксёром. Короче, бил я его долго и с наслаждением. Выбил ему помимо коленной чашечки ещё и два передних зуба, а кроме того и глаза правого лишил. На следующий день, мы все втроём пошли в гости к Киреевым.

Мы сидели вшестером за столом. Все, кроме меня, естественно, жрали. Странный обычай, Фёдор Михайлович, сейчас на Земле установился. Обязательно почему-то, когда в гости приходите друг к другу, прежде всего пожрать надо. Но да ладно. Обычаи Земли – это не моё дело. Я с тоской наблюдал, как Киреев с трудом пережёвывал большой кусок жареной говядины, как Кира своими вставными фарфоровыми зубами грызла куриную лапу, одной рукой держа куриную лапу, а другой бутерброд со шпротами, как Витёк чавкал ветчиной, а страшный ребёнок Киреева, тридцатилетие которого, как выяснилось, мы и отмечали сегодня, подъедал уже третью тарелку студня. Ели один час. Киреев старший пил водку, Кира – красное креплёное вино, к которому пристрастилась ещё в эпоху развитого социализма. Слава Ивану Иванычу, хоть дети не пили, хотя младший Киреев и посматривал косо в сторону бутылки с пивом, но не рисковал.

Я смотрел на них и мне становилось грустно. Честно говоря, я никогда особо не верил в то, что человек… Ладно, не буду про это. В конце концов, это не моё дело. Иван Иваныч заварил всю эту кашу, ему и расхлёбывать. Но вот глядя на то, как эта кампания ест, скажу честно, я страдал. Они ещё меня спрашивали, чего это, мол, я не ем? Я ничего им на то не отвечал. Глупо на моём месте отвечать на глупые вопросы. Почему я не ем? С таким же успехом меня можно было спросить, почему я не бросаюсь под поезд или почему я не вскрываю себе вены в ванной. На такое ответить нечего и я ничего и не говорил, а только молча наблюдал за ними. Я решил дождаться того момента, когда они насытятся. И часа не прошло, как в них уже ничего не лезло. Не совру, если скажу, что они съели за это время как минимум недельную норму. Как в них всё это влезло? В первую очередь, конечно же, мне было жаль детей. Но и взрослых мне тоже было жаль…

После решили перекурить и курили после того уже не переставая. Предлагали и мне. Отказался. Сказал, что бросил, что решил заняться здоровьем. Хотя на эти слова мало кто, а точнее сказать, никто не обратил никакого внимания. Они выкурили уже две пачки сигарет, когда я решил, что хватит и пора действовать.

– Киреев, – начал я, – давно хотел тебя спросить, да всё не решался. Ты, Киреев, почему до сих пор не развёлся?

– Я тебя не совсем понял, – сказал Киреев.

Его жена испуганно смотрела на меня, а моя жена, т. е. жена его друга, испуганно смотрела на Киреева, а наши дети в это время лакали пиво прямо из бутылки, благо на них не обращали внимания.

– Я тебя совсем не понял, – уже громче произнёс Киреев. При этом он встал и, сжав кулаки, пошёл на меня. Я не дал ему возможность напасть первым. Не вставая с кресла, я швырнул в него мраморную пепельницу и попал ему в голову. Киреев упал на ковёр и умер.

– Ты с ума сошёл, – заорала Кира Бабадрач. – Ты с ума сошёл, ты же покалечил его, – нервно вопила она своим противным, писклявым голосом.

– А тебе, Кира, я вот что скажу, – с этими словами я встал и взял Киру за воротник и сильно дёрнул его на себя, да так, что все пуговицы на её блузке с треском разлетелись в разные стороны. – Если я ещё раз узнаю, что ты мне изменяешь, я тебя ночью задушу. Что касается его, – я показал на Киреева, – то ты ошибаешься. Я его не покалечил, а убил. Можешь убедиться.

Кира убедилась в том, что Киреев мёртв. В этом убедились и другие. Жена Киреева сразу стала звонить в скорую, но я порекомендовал ей не беспокоить их зря, потому как Кирееву уже не помочь и вообще, лучше ей никуда вовсе не звонить, а то я и её прибью. Жена Киреева послушала меня и смирно уселась на тахту в ожидании дальнейших моих распоряжений. Сын Киреева вёл себя ну уж совсем недостойно. Схватив огромный тесак со стола, каким обычно режут огромные арбузы, он почему-то бросился с ним на меня. Хорошо я вовремя увернулся и, схватив его за кисть руки, в которой был тесак, резко вывернул её и воткнул тесак ему в сердце. Сорок сантиметров лезвия вошли в грудь как в кусок варёной свинины – не без труда, но с приятным характерным звуком. Сын Киреева упал рядом с отцом, его рука крепко сжимала рукоятку тесака, торчащую из его груди. Всё произошло так быстро, всё это было так скверно, всё это носило характер непредвиденный. Верите, Фёдор Михайлович? А что мне оставалось делать? Что, как просто не убить его? Сына я убивать не собирался. Я собирался убить только отца. Сын сам виноват. Я сидел за столом и думал. Надо было что-то решать. Но что? Два трупа плюс две женщины и сын Бабадрачей. Первое, что мне пришло в голову, было желание убить и всех остальных. Да я бы так и сделал. Зачем им жить? К тому же они и не живут. Они только едят и пьют, они курят, Бабадрач младший ещё к тому же и наркоман, а сын Киреева к тому же имеет проблемы со своей сексуальной ориентацией. Зачем, спрашивается, им жить? Нет, действительно, надо было их всех прибить прямо там. Да я бы так и сделал. Но появился ближайший правый сподвижник Стефан и всё расставил по своим местам. Покойников оживил, а меня отправил назад.

Более я ничего не знаю о Кирееве. Меня отстранили от него. Меня посадили на восемьсот лет в тюрьму, где я и сижу, откуда и пишу Вам всё это. К сожалению, здесь не амнистируют. Прошла неделя с тех пор, как за моей спиной захлопнулась дверь одиночной камеры. Но Вы, Фёдор Михайлович, особо-то за меня не волнуйтесь. Мне не привыкать. Ведь это не первое моё заключение. Были и другие, были и более суровые наказания. Как-нибудь при встрече, конечно, за кружкой яблочного компота, я расскажу Вам о них. А пока прощайте. В ближайшие восемьсот лет нам с Вами вряд ли придётся встретиться. Удивляюсь, как это до Вас письмо моё дошло? Откуда знаю, что дошло? Чувствую, Ивана Иваныча и Ваша, Фёдор Михайлович, воля на всё. Будьте здоровы. Привет Кирееву.

Фёдор Михайлович довольный собой решил, что пора бы выпить и закусить. С кухни, на большом подносе, приволокли зажаренную живьём, на костре, огромную свинью. Фёдор Михайлович отрезал от неё голову и положил себе на большую тарелку. После налил себе водки, выпил и стал не спеша кушать. Гости последовали примеру хозяина. Каждому достался его кусок жареной свинятины.