Текст книги "О Понимании"
![](/books_files/covers/thumbs_240/o-ponimanii-102990.jpg)
Автор книги: Василий Розанов
Жанр: Философия, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 23 (всего у книги 47 страниц)
III. Под целесообразностью я разумею существование или совершение чего-либо в настоящем для осуществления в будущем того, что было сознано в прошедшем. Это определение еще точнее можно выразить на самом точном из языков: в бытии мы всегда имеем дело с целесообразностью, quum quod in re ideam rei in rem facit, et ad hoc res est; т. e. когда действительное превращает помысленное действительным в действительность. Из этого определения целесообразности ясен трехчленный состав ее. Она есть соединение трех неравнозначущих членов: существующего или совершающегося для чего-либо, что мы называем средством; того, для чего что-либо существует или совершается, что мы называем целью; и, наконец, из сознанного, которое осуществляется через средство в цели. Однако соединение это отлично от тех соединений, с которыми мы имели до сих пор дело и которые все были причинными. В целесообразности перед нами открывается скорее явление сложного творчества; и связь членов ее есть связь творимого, творящегося и творческих идей. Три явления эти, соответственно расположенные, правильно вытекают из того, что скрывается за ними тремя, в чем появилась цель и что употребило средства – creator ideae rei. Необходимость его существования становится ясна тотчас, как только мы правильно назовем члены целесообразности:
![](i_003.png)
Что действительно таков состав целесообразности, в этом легко можно убедиться, рассмотрев какой-либо единичный пример ее. Так, в сфере человеческой деятельности какое-либо учреждение, закон, реформа или что другое подобное задуманное есть цель; то, что предшествует осуществлению этого задуманного и подготовляет его, есть средство; то, что предшествует сознательному употреблению средства, есть идея того, что осуществится с выполнением цели; и, наконец, за всею этою целесообразною деятельностью лежит дух, в котором возникла идея будущего желаемого и который находит и употребляет средства для ее выполнения. Напр., целесообразная деятельность нашего государства, выразившаяся освобождением закрепощенного прежде сословия земледельцев, распадается на 1) реформу 2) ее подготовление и осуществление 3) идею реформы; 4) сознание, в котором возникла эта идея. Подобным же образом и на те же части распадается и всякая целесообразная деятельность. Эти члены суть постоянные, необходимые и неизменные элементы целесообразности.
Перейдем теперь к определению этих членов: цель есть то, что через существующее осуществляется сознавшим ее как достойное существования (res, in quam idea rei per id, quod in re, fit), или просто – осуществляемое, τ. е. становящееся действительным, но чего еще пока нет. Средство есть то, через что осуществляется сознанное достойным существования (id, quod in re ad ideam rei in rem faciendam) или просто – осуществляющее, τ. е. то, что существует, но не для себя, а для того, чтобы существовало другое. Идея цели есть образ или понятие, которое возникает в духе и стремится выразиться в веществе (idea rei est id, quod in intellectu nascitur et in materia exprimitur), или просто – осуществляющееся — то, что пребывает в целесообразности и движет ее, что через нее как процесс находит свое осуществление.
IV. Определив, таким образом, что такое целесообразность и каков состав ее, перейдем к определению формы существования, места пребывания и сферы распространения ее.
Что касается до формы существования, то, несомненно, что многие из явлений целесообразности имеют их все три: потенциальную, образующуюся и реальную. Так, напр., известное целесообразное действие человека существовало потенциально в разуме его, который был способен создать цель, которую создал; образовывалось, когда цель эта возникала и уяснялась в его сознании; и, наконец, существует реально, когда целесообразное действие совершается, происходит. Другие явления целесообразности имеют, как кажется, форму существования вечную реальную; но это темная сторона вопроса, требующая точнейших изысканий для своего утверждения или отрицания. Справедливость или ошибочность предположения о том, что существует такая вечная форма целесообразности, зависит от того, раздвинем ли мы пределы ее за границы человеческой деятельности или всецело заключим ее в этих границах. В первом случае, несомненно, окажется, что нечто вечно пребывающее в природе вечно выполняет какую-нибудь цель; во втором случае все явления целесообразности будут необходимо временны, как временна вся деятельность человека.
Цель же и средство в форме своего существования обусловлены формою существования целесообразности, в пределах которой они заключены и которую они образуют собою. Но в самой природе их существования есть большое различие: цель существует временно или вечно, смотря по тому, как существует целесообразность, в которой она лежит, но при этом она остается неподвижна и неизменна во все время пребывания заключающей ее целесообразности; напротив, средство изменчиво, оно может быть уничтожено и заменено другим. И то, и другое вытекает из самой природы этих членов целесообразности и логически выводится из определений этой природы: цель не может ни уничтожаться, ни изменяться без разрушения всей целесообразности, потому что для нее нечто пребывает или совершается, но не она для чего-либо пребывает или совершается – так что нет ничего, что имело бы силу ее уничтожить или изменить; средство же, пребывая для другого, а не для себя, может быть изменено, если этого требует другое, или даже – уничтожено и заменено иным средством, если оно лучше ведет к той же цели.
Сферою же, где пребывает целесообразность, может быть как в вещах, так и в явлениях, только строение, т. е., следовательно, в первых – форма и во вторых – процесс. И в самом деле, все пребывающее (вещи в обширном смысле), как это уже было высказано ранее, разлагается на вещество, из которого оно состоит, и на строение, которое приняло вещество в том, что из него состоит. Но в веществе целесообразность не может быть заключена, потому что вещество повсюду одно, а цели различны; напротив, строение столь же разнообразно в вещах, как и цели их, и, следовательно, может быть выражением и органом целесообразности; а так как этим выражением не может быть вещество, то, следовательно, строение не только может, но и необходимо есть выражение целесообразности. Далее, вещество вне формы не имеет направления, оно повсюду однородно, тожественно и не имеет в себе различий; для целесообразности же, которая по самой природе своей есть стремление целесообразного к чему-либо, что мы называем целью – необходимо направление; и именно в форме это направление, столь необходимое для целесообразности, не только присутствует в высокой степени, но и составляет ее собою: форма и есть само направление или, точнее, система направлений, в известном порядке расположенных, т. е. так же направленных. Справедливость этих теоретических положений подтверждается единичными примерами: цель стола, дома, государства выразилась в их строении, форме, а не в веществе и вообще не в том, из чего они состоят (в рассмотренных примерах – не в дереве и не в массах людей и земель, но во взаимном расположении и соотношении частей). С другой стороны, теоретические положения утверждают необходимость и всеобщность замечаемого в единичных случаях: не только в столе, доме и государстве целесообразность выражена в строении, но, напротив, в этих вещах она выражена в форме потому, что они суть конкретные воплощения целесообразности, которая всюду и вечно выражается необходимо в строении. Также и совершающееся состоит из того, что участвует в совершении (напр., газы в горении), и из самого процесса совершения (напр., в явлении горения процесс соединения атомов горящего тела с атомами кислорода). Но участвующее в каком-либо единичном совершении присутствует не только в нем одном, но и во многих других процессах, цели которых все различны; напротив, одни и те же процессы всегда имеют одну цель. Следовательно, целесообразность лежит в механизме процесса, а не в том, что процессирует. Далее, в процессе есть движение, которое так же необходимо для целесообразности, как и направление, потому что она (целесообразность) есть осуществление несуществующего, т. е. стремление того, что есть, к выражению в себе того, чего нет; напротив, в том, что процессирует, не заключается никакого движения, если из него изъят процесс.
Эти общие теоретические положения имеют неизмеримую важность для определения целей единичных вещей и явлений. Раз мы знаем, в чем именно может быть скрыта цель чего-либо познаваемого, мы можем раскрыть ее через разложение скрывающего; познавая направления в формах и в процессах – можем высвободить из них затаенную в вещах и в явлениях целесообразность, можем определить далекие цели, к которым они стремятся, проникнуть в творческий план источника, из которого изливается поток явления и исходит в мир вещей.
Определяя область распространения целесообразности, нет строгой необходимости основывать это определение на открытии первого и последнего членов целесообразности. Правда, когда в вещи или явлении доказано присутствие цели или идеи цели (res, in quant id, quod in re; aut idea rei quae in rent per id, quod in re), тогда несомненно, что они составляют средние члены целесообразности (id, quod in re). Но такое доказательство невозможно для вещей и явлений внешнего физического мира, в котором открыто для нас одно то, что происходит (quod in re), и скрыто все, что произойдет и что произошло (цель и идея цели). А между тем строгое доказательство присутствия или отсутствия целесообразности в этом именно внешнем для человека мире и составляет весь интерес и всю задачу рассматриваемой теперь части науки, потому что присутствие целесообразности в другом мире, в мире внутреннем для человека, несомненно для нашего разума, так как он сам есть источник этой целесообразности и непосредственно сознает ее. За невозможностью, таким образом, прямого открытия целесообразности в природе следует употребить косвенные пути для этого. И эти косвенные пути есть, и притом могущие привести столь же верно к цели, как и невозможный прямой путь. Можно, в самом деле, не через открытие первого и последнего членов познать, что существующее и совершающееся целесообразно, но, наоборот, через открытие целесообразности в существующем и в совершающемся познать цели, которые выполнит со временем природа, и творческие планы, которые были некогда вложены в нее. Эти пути следующие: целесообразность во внешней природе будет доказана, если что-либо в ней, не произведенное действием человека, окажется обладающим такими свойствами, относительно которых будет доказано, что они, во-первых, присутствуют в целесообразности и, во-вторых, не могут присутствовать ни в чем другом, как только в ней одной. Открыть же эти определяющие, т. е. постоянные и исключительные, признаки возможно следующим образом: в сознательной деятельности человека нам даны несомненные образцы целесообразности; определив свойства этой деятельности, мы определим свойства, которые вообще присутствуют в целесообразности; исключив из этих свойств все, которые то встречаются, то не встречаются в сознательной деятельности человека, мы получим в остатке ряд признаков, относительно которых есть значительное основание предполагать, что они связаны каким-либо неизвестным образом с самою сущностью целесообразности; чтобы открыть эту связь и тем придать им (признакам) характер необходимости, постоянства и исключительности, следует обратиться к логическому определению целесообразности и вывести из него атрибуты ее; когда выведенные теоретически атрибуты совпадут с наблюдаемыми постоянными признаками, то последние можно принять за определяющие. Пользуясь ими, как несомненными критериумами, мы можем обратиться к явлениям мира неорганического и органического и к явлениям космическим в тесном смысле, дабы или, открыв в них присутствие этих определяющих признаков, признать их целесообразными, или, удостоверившись в их отсутствии, убедиться, что им чужда целесообразность.
V. Вопрос о свойствах целесообразности является, таким образом, основным и решающим в общей теории об этой стороне Космоса; и именно вследствие этого решающего значения – трудно высказать что-либо положительное об них (свойствах), потому что всякая ошибка или простая неточность может повести здесь к многочисленнейшим заблуждениям.
Так, относительно разумной планомерности в расположении вещества и разумной последовательности в развитии явлений — признаки, которые, по-видимому, исключительно присущи целесообразности, – необходимо строго убедиться, что они не могут быть ни в каком случае произведением причинности; что невозможно такое сочетание бессознательных сил природы и элементов веществ, в результате взаимнодействия которых получилось бы нечто планомерно устроенное или последовательно изменяющееся; хотя, правда, возможность такой «игры природы» представляется так же мало вероятной, как мало вероятно, чтобы падающие с дерева листья образовали собою правильные геометрические фигуры или чтобы из бесцельных постукиваний по клавишам рояли человека, незнакомого с музыкой, образовалось художественное музыкальное произведение. В самом деле, почти невозможно не согласиться, что разумное может быть произведением только разума, планомерное – только плана, стремящееся к одному чему-либо – только цели; и что если есть что-либо подобное в природе, то в ней есть и разум, и план, и цель, хотя они и неизвестны нам.
Поэтому в том, что мир органический, как в целом, так и во всех частях своих устроен столь правильно, в том, что растения и животные – не одно, но все, повсюду и вечно – развиваются из семени и зародыша в полные формы, проходя постоянно через одни и те же последовательно сменяющиеся стадии, – во всем этом так же трудно видеть игру слепых сил природы, как трудно было бы допустить (мы берем совершенно параллельные примеры), что остатки разбиваемых в океане кораблей, не одного и не некоторых, но «всех, повсюду и вечно», были прибиваемы волнами именно в те самые порты, в которые им нужно было плыть и куда их направляла первоначальная сознательная воля, теперь замененная не знающими целей силами природы; или что человек, выброшенный на необитаемый остров, нашел в лесу несколько деревьев, которые так последовательно подгнили, при падении так планомерно обломались и упали так целесообразно, что из них сложился дом, со всеми необходимыми частями его, и притом именно так расположенный, как к тому привык выброшенный на остров путешественник; или, наконец, что из слов, бессознательно говоримых помешанным человеком, образуются правильные доказательства геометрических теорем. Конечно, сказанное все еще не точное доказательство, так как нет логической невозможности в том, чтобы остатки кораблей прибивались волнами, куда плыли, чтобы из упавших случайно деревьев образовалось бы что нужно и чтобы из бреда помешанного выходила геометрия: если, повинуясь случаю, получается другое, то почему не получиться и этому? Но и утверждающие, что планомерность и последовательность может быть произведением причинности, не привели ничего доказательного в подтверждение того, что все подобное указанным примерам действительно может случиться.
Определим точнее, в чем именно заключается эта планомерность и последовательность как вероятные признаки целесообразности; из этого определения станет ясно, почему мы прежде всего остановились на них. Планомерность есть такое расположение частей чего-либо, при котором понимающий разум человека, зная о существовании и положении некоторых, открывает и определяет положение остальных, ему не известных частей, которые, будучи найдены, оказываются такими и так расположенными, как он предугадал; последовательность же в развитии есть преемственная смена таких форм развивающегося и в таком порядке одна за другою следующих, что понимающий разум, изучив несколько их, по две смежных из несмежных частей ряда, может затем по всякой предыдущей форме определить последующую и по всякой последующей – предыдущую. Таким образом, между планомерностью и последовательностью, с одной стороны, и между разумом – с другой, открывается такое соотношение, что разум, превратив нечто из существующего в акты сознания и затем отдавшись внутренней деятельности по законам своей природы, получает в себе другие акты сознания, вполне соответствующие неизвестной, но потом открываемой действительности. Поэтому-то именно планомерность и последовательность мы и признали определителями целесообразности, что в них воспринимаемое разумом из мира реального (quod in re) есть как бы уже ранее прошедшее через сознание (idea rei); потому что сознание одно, не руководясь дальнейшею действительностью, развивает это воспринятое так, как оно развивало бы чистый акт сознания и при этом в результатах совпадает с действительностью, которая, таким образом, является совершенно таковою, как если бы в ней развивалось чистое сознание. Вот почему если бы эмбриологам в процессах развития, а зоологам и ботаникам в развитых формах удалось теоретически определить какие-либо недостающие промежуточные формы и затем открыть их в действительности, то целесообразность во внешней природе, присутствие скрытого в ней или за ней психического начала, нам думается, была бы доказана.
К этим двум вероятным определителям мы присоединим еще третий: постоянство чего-либо, к чему стремится непостоянное. И в самом деле, ни в причинности, ни в чем-либо другом, кроме членов целесообразности, мы не знаем этого отношения, при котором нечто неподвижное (цель) влечет к себе движущееся (средство). Поэтому если во внешнем физическом мире есть такие постоянные формы, к воплощению которых неизменно стремится природа, то их следует признать за последние члены целесообразности (res, in quas id, quod in re). Такую неподвижность мы находим в формах органического царства, уже образовавшихся, и такую изменяемость стремящегося к ним – в сменяющихся стадиях эмбриологического процесса, вырабатывающего эти постоянные формы. Каждое растение и каждое животное, при каких бы различных условиях они ни развивались, всегда развиваются в одни и те же твердо установленные типы. Так, корни картофеля никогда не вытянутся в длинные и тонкие ветви, как бы мы ни приспособляли к этому почву, уплотняя ее в горизонтальных направлениях и разрыхляя в вертикальных; плющ никогда не перестанет извиваться, роза никогда не начнет отвратительно пахнуть. Между тем при отсутствии целесообразности в органическом веществе оно, как совершенно пассивное, не оказывало бы никакого сопротивления внешним давящим условиям и тотчас, без промедления, уступало бы силе их. Это постоянство органических форм и упорство, с которым природа стремится к воплощению их, нигде не обнаруживается с такою поражающею ясностью, как в одном факте, который по странному недоразумению всегда приводился в доказательство отсутствия постоянных органических типов. Я говорю об искусственном видоизменении органических форм путем последовательной и долгой культуры. И в самом деле, что еще с такою силою могло бы доказать постоянство форм в природе, как доказывают явления, наблюдаемые в этих культурах, где все искусство человеческого разума, свободно видоизменяющего условия жизни сообразно целям своим, только через долгое время, путем постоянного, неослабевающего давления отклоняет организмы от тех постоянных форм, к которым они неизменно стремятся в свободном состоянии, – и при этом отклоняет только в ничтожном, в незначущем, и только на время, потому что, возвращаясь в естественное, дикое состояние, эти организмы снова приобретают прежний вид. Спрашивается, какая сила, исходящая извнутри организмов, сопротивляется силе разумной воли человека, давящей извне на них, и не позволяет тотчас же, в существенном так же легко, как и в несущественном, изменяться под этим давлением? что, как не постоянство установленных в природе форм, влечет изменяемые искусственно формы к прежнему виду? И если, как в этом убеждает нас палеонтология, все формы органического мира все-таки видоизменялись; то тот поразительный факт, что не неправильно шло это видоизменение, что во все бесконечно продолжительное время своего существования типы животного и растительного царства ни разу не упростились разложившись, но постоянно совершенствовались усложняясь, не доказывает ли только, что постоянные и уже вечно неподвижные типы не те, которые живут теперь, но те, к которым незаметно стремятся живущие, и что, таким образом, постоянство форм не отрицается, но только переносится из настоящего в будущее, и мир, в котором живем мы, – не res, in quant id, quod in re erat, но id, quod in re ad ideam rei in rem faciendam. И наконец, что все высказанное в высокой степени вероятно, что именно целесообразность, и не бессознательная, но разумная, скрывается за всеми этими необъяснимыми фактами органической жизни, это подтверждается, и уже фактически, теми же явлениями, которые наблюдаются в искусственных культурах, о которых мы упомянули выше: не слепая случайность и не неумелая рука обыкновенного человека производит искусственные разновидности в организмах, но величайшая предусмотренность, все направляющая к одной цели, заранее сознанной. И если разумная человеческая целесообразность ничтожно и на время отклоняет целесообразность, движущуюся в природе, как бы перерезывая ее в путях ее, подобно тому как воды реки на ограниченном пространстве и на ограниченное время отклоняют воды океана, вторгаясь в них, если для произведения немногих и незначительных разновидностей – весь плод творчества человека – требуется необходимо разум и его целесообразная деятельность, то как отвергнем мы, что в создании всего органического мира, который, как море на каплю, похож на искусственные разновидности, и, как море же каплю, превосходит их в величине, разнообразии и красоте своей, как отвергнем мы, что он во всем подобный, но больший, был произведен не разумом и целесообразностью, но случайностью, т. е. причиною во всем противоположною разуму и меньшею, чем он? Но если так, если целесообразность произвела этот мир – после всего высказанного здесь и ранее уже не понимание, нам думается, но только воля может сопротивляться принятию этой истины, – тогда какой страшный разум, какая бесконечная воля, какая неизмеримая предусмотренность живет и господствует в природе, направляет, движет и устрояет ее? не столь же ли превосходит этот разум и воля разум человеческий и волю его, как превосходит мир им созданный и устроенный те маленькие теплицы и террариумы, в которых так несовершенно господствует человек и с такими усилиями иногда успевает осуществлять некоторые из своих планов? И говоря так, мы только доканчиваем строгую логическую аналогию: для произведения одного и того же по природе факта требуется однородная по существу причина, и если произведенные факты различны по величине, то причина, произведшая больший факт, должна во столько же раз превосходить в своей силе причину, произведшую меньший факт, во сколько тот первый превосходит собою этот второй.
Переходя далее к свойствам членов целесообразности, следует остановиться на взаимной противоположности тех из них, которые присущи цели и средству. Противоположность эта вытекает из противоположности в самой природе этих двух членов целесообразности. Так, напр., тогда как цель неуничтожима и неизменна, средство изменчиво и преходяще; также цель по самой природе своей конечна, потому что иначе она не была бы цель, средство по самой природе своей промежуточно, потому что иначе оно не было бы средство; и т. д.
VI. Источник, откуда исходит всякая целесообразность, имеет трехчленное строение. Он распадается на три формы, из которых каждая предыдущая обнимает последующую и через нее приближается к тому единичному конкретному процессу целесообразности, который производит: именно intellectus in quo ideae rerum sunt, как творческий первоисточник неопределенного числа целесообразностей; idea rei, или представление об единичном целесообразном процессе, которая возникает in intellectu и которой в точности соответствует осуществляемый по ее плану процесс; непосредственная причина, с которой начинается целесообразный процесс, в которую воплощается idea rei и через которую, как смешанную из идеальных и реальных начал, она (idea rei) сближается до соприкосновения с производимым целесообразным процессом. Напр., разум человека (intellectus) есть первоисточник идеи монархического, республиканского или какого иного государства, наряду со многими другими идеями; идея, положим, республиканского государства (idea rei) есть причина известного ряда поступков и слов того (или тех), в ком пробудилась она; эти поступки и слова есть уже непосредственная причина видоизменений каких-либо существующих учреждений; таким образом, на месте прежнего государства возникает республика.
Рассмотрим каждую из этих стадий порознь, начиная с ближайшей к производимому процессу.
Непосредственных источников происхождения целей три: природа стремящегося к цели, напр. когда человек, стремясь к какой-либо цели, положим к познанию существующего, свободно отдается влечению своей природы или части ее, в данном случае разума, или, напр., когда растение развивается в определенные формы; воля его, напр. когда человек стремится к цели, которая создана его разумом, но которая не имеет необходимого отношения ни к этому разуму, ни вообще к природе человека, – таковы различные общественные и политические цели; воля, лежащая вне стремящегося и направляющая его к цели, напр. когда человек заставляет выполнять свои цели формы растительных и животных организмов.
Идей целесообразных процессов столько, сколько есть родов этих процессов; но при этом всякая такая идея есть необходимо идея рода (idea rei abstractae), напр., идея государства; а всякий процесс, возникающий из такой идеи, есть необходимо единичный и конкретный (ex idea rei abstractae res concreta nascitur), напр. это одно государство, а не государство вообще. Разум так же не может создать чего-либо конкретного, как воля – чего-либо абстрактного.
Наконец, разум (intellectus), в котором возникают идеи, есть всегда и необходимо первоисточник всякой целесообразной деятельности, потому что последняя невозможна без idea rei, a idea rei невозможна без разума. При этом разум есть не только первый источник целесообразной деятельности, но и источник творческий, потому что он не промежуточен в целесообразности, как промежуточна idea rei, лежащая между осуществляемою вещью (цель) и между осуществляющим разумом, но начален: из него исходит весь процесс и в нем начинается, т. е. он из себя творит его. Далее, произведение целесообразного процесса есть всегда свободный акт творческого разума – и это уже прямо вытекает из первоначальности этого акта; но раз созданное этим актом разум не может уже ни изменить в том, что касается цели, ни уничтожить; и это потому, что разум разумен и не может ни противоречить себе, ни противустать тому, что возникло в нем, ни изменить природы цели, о неизменности и неуничтожимости которой мы говорили ранее. Так, человек, если в нем раз возникла какая-либо идея, не может ни уничтожить ее в себе, ни перестать стремиться к ее осуществлению; так что деятельность разума свободна только по отношению к творческому акту и по отношению только к возникновению сотворенной им идеи; но она необходима в отношении к развитию однажды возникшей идеи и в отношении к выполнению ее. Так, раз возникла в разуме идея, что польза есть верховное начало человеческой жизни, он уже не в состоянии воспрепятствовать ни всестороннему логическому развитию в себе этой идеи, ни осуществлению ее в действительной жизни. Поэтому-то разум есть творческая потенция идей целесообразной деятельности хотя и неопределенных по количеству, но определенных по свойствам: именно идей только правильных, т. е. разумных.
VII. Каково назначение, выполняемое целесообразностью в жизни природы; что дает она ей, проникая ее? На этот вопрос можно найти решение, мысленно удалив целесообразность из жизни природы и исследовав, что сталось бы тогда с этою последнею. Если бы возможно было выделить из Космоса целесообразность и удалить ее, то, правда, он не потерял бы способности к существованию и даже продолжал бы оставаться по-прежнему разумным, т. е. гармонически устроенным и доступным для понимания; причинность одна в состоянии вынести на себе тяжесть мира и не допустить его до расстройства. Но с удалением целесообразности мир лишился бы нравственного смысла и утратил бы некоторую высшую разумность, которая лежит в нем. Итак, назначение целесообразности состоит в том, чтобы, проникая бытие, придать ему нравственное значение и сообщить ему высший разумный смысл, т. е. одухотворить его.
И в самом деле, если б в бытии не лежало целесообразности, то это значило бы, что оно бесцельно и, следовательно, в высшем значении – бессмысленно. Правда, каждая часть в нем, по-видимому, имела бы цель – именно произведение того, что она производит, повинуясь закону слепой причинности; и это произведенное также производило бы нечто другое и в этом имело бы свое кажущееся назначение. Но в последнем анализе последнее звено всего ряда производящих причин и производимых следствий не было бы целью; это было бы что-нибудь столь же малое, как и всякое другое звено в причинной цепи, а вовсе не что-либо такое по своему внутреннему значению, что для него одного мог бы возникнуть мир и развиваться столько времени. Мир закончился бы чем-нибудь незначущим, и это необходимо, – потому что в этом и состоит отсутствие целесообразности. Таким образом, в высшем смысле мир во всем своем целом был бы что-то случайное и, следовательно, ненужное. Его существование обратилось бы в какую-то шутку, впрочем без всякого серьезного значения и совершенно без задней мысли.
С тем вместе он утратил бы всякий нравственный смысл и всякую высшую разумность. По-прежнему оставалось бы понятным, почему и для чего существует каждая часть в нем; но почему он весь существует, для кого он нужен в целом своем, – это стало бы непостижимо или, что точнее и хуже, было бы слишком постижимо, что он ни для чего не существует и в сущности никому не нужен. Правда, мы и теперь не знаем его последней цели, а с этим вместе не знаем и настоящей причины, почему он возник, и глубочайшего смысла, который скрыт в нем. Но раз в нем есть целесообразность, мы знаем, что в финале космического развития появится нечто столь достойное и великое, что станет постижимо, для чего возникло это бытие и развивалось в прошедшем столько веков, а с тем вместе и мимолетное настоящее, и наша жизнь в нем получат высокий смысл, значение глубокой мировой необходимости. Мир, следовательно, станет не непостижимым, но только не постигнутым, и постижение его станет первым назначением человека, как одаренного разумом. Выполнение этого назначения наполнит интересом жизнь человека и привяжет его к этой жизни, а сознание скрытой мировой необходимости в своем существовании воспитает в нем сознание долга нести бремя этой жизни даже и тогда, когда оно становится невыносимым. Наконец, и всем проявлениям его деятельности сообщится тогда разумность, планомерность, и он почувствует необходимость этой разумности и планомерности. Напротив, раз в Космосе нет целесообразности и человек сознал это, в его жизни все становится одновременно и возможным, и невозможным. Потому что если все существует ни для чего, то почему бы из существующего хоть что-нибудь необходимо должно существовать? или почему бы из того, чего еще нет, хоть чему-нибудь нельзя было осуществиться? При таком сознании нет основания, на котором хоть что-нибудь можно было бы построить в жизни, потому что нет ничего, о чем бы можно было сказать, что для него то или другое строится. С другой стороны, тогда нет и орудия, с помощью которого возможно было бы воспрепятствовать появлению чего-либо в жизни, потому ни против чего нельзя привести разумного довода. Ничто ни перед чем не имеет преимущества в праве на существование, потому что все одинаково бесцельно, ненужно и бессмысленно. Все сливается в одно безразличное, и в этом безразличном моя воля, каприз, насмешка, безумие и для меня и для целого мира равнозначущи со всем, что когда-либо считалось или вздумает считаться великим и достойным. Мир – великая шутка, и в нем можно только шутить. Все его бесконечное развитие – только нескончаемая улыбка идиота, в которой ни мой гений, ни мое безумие ничего не убавит и ничего не прибавит. При таком сознании человек не может и не должен жить. Среди бессмысленного, принимая участие в этом бессмысленном, могут жить только бессмысленные существа; и все, что носит на себе не только внешний облик человеческий, но и дух его, должно отказаться от этого бессмысленного, выйти из бесцельного круговращения его, и это будет последний, необходимый и достойный акт его разумной воли. Как разумное существо, я отрицаю бессмысленный мир; и так как он все-таки остается бессмысленным, то я ухожу из него – вот необходимое заключение идеи о бесцельности Космоса.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.