Текст книги "О Понимании"
![](/books_files/covers/thumbs_240/o-ponimanii-102990.jpg)
Автор книги: Василий Розанов
Жанр: Философия, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 43 (всего у книги 47 страниц)
Учение о мире человеческом: о достигнутом, или об истории
I. История как изображение, понимание и оценка совершенного и совершившегося в Мире человеческом. – II. Что в Мире человеческом не подлежит ведению истории? Второе определение ее, как науки; существенное и несущественное в ней; ее метод. – III. Изображение прошедшего, как первая задача истории; о двух родах исторического искажения: внешнем и внутреннем. О даре художественного понимания о даре художественного изложения; об истории национальной; о трудности написать художественную историю человечества. – IV. Понимание прошедшего как вторая задача истории; о расчленении цельного исторического процесса на единичные процессы; об элементах единичных процессов; о причинах внешних и о причинах внутренних в исторических процессах; о формах исторических процессов; о силах, движущих исторические процессы и о законах, которые управляют ими. – V. Оценка прошедшего как третья задача истории; что именно должна определить история, оценивая, и при помощи чего ею может быть совершена правильная оценка; заключительные мысли об истории как последней ветви учения о Мире человеческом. Общий обзор всех форм понимания; невозможность вне их приобрести какое-либо познание; что в сказанном о них непреложно и что может быть ошибочно.
I. То, что до сих пор раздельно служило объектом понимания – действительное и мыслимое, – снова соединяется в последней форме учения о Мире человеческом. Сохраняя тот идеальный характер, который исключительно присущ учениям о добре и зле, о целях и о средствах, эта последняя форма снова возвращается к тому реальному, что заключено в трех учениях о творчестве. Пользуясь всем пониманием, которое дают первые учения, она прилагает его к объяснению того, что сотворено было некогда человеком и что в общем виде, теоретически только, рассматривали вторые учения.
Это – история как изображение, понимание и оценка совершенного и совершившегося[34]34
Под «совершенным» мы разумеем сознательно и произвольно сделанное человеком; под «совершившимся» – бессознательно и невольно происшедшее, напр., изменения в языке, экономической жизни и пр.
[Закрыть] в Мире человеческом; с нею исчерпывается его содержание, и с тем вместе завершается Учение о познаваемом, а с ним – и самое Понимание.
II. Остановимся внимательнее на каждой из трех задач истории. Но сперва сделаем несколько предварительных замечаний о том, что именно подлежит ее изучению, что изображает, понимает и оценивает она.
Предметом изучения здесь снова становится человек, как центр и движитель своеобразного мира явлений; то же, при помощи чего он изучается, суть законы духа и жизни, ранее установленные, и далее – явления добра и зла и целесообразность.
Но не все в человеке и в его прошлых судьбах изучается историею. Ее предмет, мы сказали, есть совершенное и совершившееся, т. е. не то, что было только, но что изменялось в бывшем. Что же изменялось в человеке и в жизни?
Тело человека всегда оставалось неизменным. Его организм теперь таков же, и в нем то же происходит, что происходило и чем он был и тысячелетия тому назад. Ни свидетельства памятников, ни раскопки древних могил, ни изображения человека, так нередко находимые на различных предметах, – ничто из этого не говорит нам об изменениях в его теле. Итак, дух – вот одно в человеке, что изменялось и что, следовательно, имеет историю.
И в жизни также не все изменялось. Она есть синтез творчества, исходящего из человека, – с одной стороны, законов, явлений добра и зла и целесообразности – с другой стороны. Только одно первое изменяется в ней, второе же остается вечно неподвижным.
Итак – история есть изображение, понимание и оценка генезиса духа в его творчестве.
Отсюда ясно, что существенно в истории и что второстепенно. Существенны идеи, которые прошли некогда через сознание человека, стремления, которые овладевали им в различное время, чувства, которые пережил он; второстепенны же дела его. Их значение ограничивается тем, насколько в них выразилось, что думал, что чувствовал и чего желал человек. Отсюда ясно, что история не есть история дел, rerum gestarum descriptio, чем она всегда была по преимуществу, но история внутренней жизни человека.
Этим отделением существенного от несущественного определяется и метод истории; он есть психологический. В каждом явлении жизни искать проявления духа и через это познавать его; и познанное в духе обратно вносить в явления жизни, чтобы осветить и понять их, – вот приемы, которые одни могут быть истинно плодотворны в истории.
Теперь, сделав эти необходимые замечания, обратимся к рассмотрению тройной задачи истории.
III. Изображение прошлых судеб человека должно предшествовать пониманию их, и это понимание – оценке. Потому что ранее, чем понять что-либо, необходимо узнать его; и прежде чем оценить, нужно понять. Поэтому ни одна из задач истории не может быть выполнена правильно, как бы ни были совершенны прилагаемые к этому силы, если будет нарушена строгая последовательность в выполнении.
Дать истинное изображение прошедших судеб отдельного ли народа, всего ли человечества или какой-нибудь одной эпохи в его жизни может художественная история. Чтобы она была совершенна, историку необходимо обладать даром художественного понимания человека и жизни и даром художественной передачи понятого. Первое состоит в том, чтобы по немногим чертам, оставшимся от эпохи или от деятельности исторического человека, воссоздавать целое, которому принадлежат эти черты, и притом с такою истиною, что для всякого было бы очевидно, что ни другому чему-нибудь, кроме воссозданного, не могут принадлежать эти черты, ни воссозданное не могло бы проявиться иначе как только в этих чертах, которые сохранились в исторических памятниках. Это – дар воображения отгадывать скрытое по известному, и не нужно думать, что он может повредить исторической истине: он только дополняет ее, но не искажает; ему можно довериться, потому что если глубже и всестороннее исследовать его сущность, то деятельность его получит свое обоснование и оправдание. Он действует, основываясь безотчетно на огромном количестве наблюдений, некогда сделанных над действительностью, но забытых потом и сохранившихся только в темной стороне духа, – в той, куда не проникает ясное сознание. Его участие в созидании истории оправдывается безошибочностью его деятельности в других областях: так, напр., и в жизни мы нередко и правильно отгадываем характеры людей, хотя никогда опыт и наблюдение не дают нам полного знания их, но всегда только частичное; мы, не колеблясь, утверждаем, как поступят близкие нам люди в тех или в других определенных случаях, хотя эти случаи еще не наступили, – и не обманываемся при этом; поэт и художник в немногих чертах умеют представить перед нами цельный образ человека, и мы по этим немногим чертам умеем понимать представляемый образ и, кроме того, что говорит о нем художник, знаем еще и многое другое, о чем не говорит он, и не ошибаемся. Словом – это естественная, неуничтожимая и прекрасная способность человеческого ума дорисовывать то, что как бы не дорисовано в действительности, продолжая начатое в ней до тех пор, пока оно не замкнется само собою, образуя полные формы, которым ничего не недостает и которые в таком только виде возможны, понятны и истинно действительны – более, чем сама действительность, которая так часто бывает недокончена.
Художественно понятое историк должен, мы сказали, и художественно передать. Это значит, найденное в памятниках, и ничего не изменяя в них, он должен так воссоздать в слове, чтобы у читающего возникло в воображении не то одно, что есть в памятниках, но и то все, что понял в них историк, хотя об этом он прямо и не говорит. И это требует не меньшего дарования, чем какого требует самое понимание. Художественность в истории не следует смешивать ни с живостью рассказа, ни с драматизмом изложения, ни с красотами языка, потому что все это может присутствовать в истории и, однако, она не будет художественною, равно как она может быть художественною и тогда, когда в ней ничего этого нет. Это – качества исключительно внешние, тогда как художественность есть внутреннее, и притом она не качество только, но самая сущность изложения. Достигается она при помощи языка и при помощи особого, целесообразного размещения излагаемого. Достоинства первого состоят в полном соответствии с предметом изложения, но не в искусственном приноровлении к нему, а в свободном как бы следовании из его сущности. Так что в то время, как точный смысл слов обрисовывает все наружные, передаваемые проявления того, о чем говорится в историческом произведении, излагает события и описывает факты, – язык выражает тот общий, непередаваемый дух, который скрывается за этими подробностями и производит их. Целесообразное же размещение излагаемого состоит в художественном различении того, что типично и характерно для эпохи или лица исторического и что нетипично и нехарактерно, в удалении последнего и в расположении первого так, чтобы впечатление от изображения вполне соответствовало изображаемому, как понимает его историк.
Ясно, что чем более узок изображаемый предмет, чем он однороднее, тем менее он требует от историка богатства художественного дара; и, чем он шире, тем большего требует разнообразия в даровании. Наиболее легким поэтому с художественной стороны следует признать изображение отдельных исторических эпох в жизни единичных народов. Так, для изображения Реформации в Германии достаточно понять дух немецкого народа и сущность самой Реформации, т. е. найти в душе своей начала, соответствующие обоим этим элементам, слившимся в произведении одного исторического события. Уже труднее правильно понять и изобразить одну и ту же эпоху в жизни нескольких народов, напр. эпоху Реформации в Европе. Вместить в своей душе элементы настолько противоположные, как дух Лютера и дух Кальвина, проникнутые одновременно и сущностью германского характера, так рельефно выразившегося в реформационном движении, и французским складом ума и воображения, так определенно сказавшимся в кальвинизме, – все это требует значительного богатства и разносторонности дарования от историка. Трудность еще более возрастает при изображении цельной истории какого-либо народа, когда она или закончена, или вообще прошла много фазисов развития; потому что здесь дух художника-историка должен отразить в себе и выразить в слове самые разнородные состояния и стремления национального ума и чувства. Так, для историка Франции нужно понять дух столь несходных между собою эпох, как эпохи рыцарства и католицизма, эпохи возрождения наук и искусств и сложения государственного единства и далее – Реформации и придворной жизни времен Людовика XIV, революции и реставрации. Людовик Святой и Филипп Красивый, Мольер и Руссо, Баярд и Робеспьер, ученые отшельники Порт-Рояля и придворные куртизанки XVII и XVIII вв., гонимые и гонители – все это должно найти родственный отзвук в душе его, все это должно быть одинаково нечуждо ему. Национальный историк должен быть столь же богат духом, как и народ, к которому принадлежит он; и, выразитель этого духа, он один должен стоять не ниже, чем вся масса этого народа и весь длинный и разнообразный ряд сменившихся в нем поколений. И появление такого историка представляет собою как высшее счастие для народа, истинную награду его исторического труда, так и явление редкое в жизни даже самых даровитых наций. Потому что он не только сохраняет для памяти внешние события жизни своего народа, что не трудно и не интересно, но и делает для всех народов и для всего будущего понятною его внутреннюю психическую жизнь и через это пробуждает к нему сочувствие, как бы вводит его в семью всех народов. И может случиться, что народ совершит и многое трудное, и создаст высокое во всех областях творчества, но так и умрет, не дождавшись своего национального историка и не оставив после себя национальной истории. Это великое несчастие для народа. Это значит жить и не оставить следа после себя, это значит пронестись над землею бесплодным звуком, который как бы ни был прекрасен – должен скоро замолкнуть.
Наконец, художественное воссоздание исторической жизни всего человечества представляет собою невероятные трудности. Все то, что мы сказали о национальном историке и национальной истории, имеет приложение и здесь, но только сказанное должно расшириться настолько же, насколько расширился самый предмет, о котором мы говорим. В историке-художнике, который способен был бы воспроизвести прошедшую жизнь человечества, должно в значительной степени произойти то распадение духа, на которое мы указывали ранее, и несомненно сам он может появиться не иначе как в эпоху упадка глубокой и всесторонней цивилизации. Отразить в своем духе дух всех народов и пережить с ними все времена; проникнуть попеременно и в узкий практицизм Китая, и во всю роскошь фантазии индусов; найти в себе сочувствие и холодному анализу Аристотеля, и некоторой как бы поэтической бессмыслице поклонников Пророка; понять и то, что чувствовали крестоносцы, когда при виде всякого города спрашивали: «не это ли Иерусалим?» – и то, что чувствовал Вольтер, когда смеялся над ними; понять и бичевания св. Франциска, и esprit французских салонов; благоговеть перед законом с Аристидом и смеяться над ним с Алкивиадом; восторгаться с гуманистами находке старой рукописи и с Буддою думать о средствах прекратить мучения всего сущего, и все это не склоняясь к одному более, нежели к другому, всему отдаваясь столь же искренно и глубоко, как отдавался в различные эпохи своей жизни сам человек, – это требует такой всеобъемлемости духа, о какой даже приблизительного понятия не дала нам история.
IV. Понимание есть задача философской истории. Оно состоит в раскрытии, что каждое явление в прошедшей жизни человечества имело для себя достаточные основания в одновременных и предшествующих фактах и что ни одно явление не исчезло не произведя всего того, что скрыто заключалось в нем. Это – причинность в истории.
Предмет истории есть всегда процесс, но не простой, состоящий из развития одного чего-либо, а сложный, состоящий из развития многого. Внимательно всматриваясь, его всегда можно расчленить на несколько строго самостоятельных процессов, и какой бы исторический момент мы ни взяли, в нем мы всегда заметим, что одно прибывает увеличиваясь, другое убывает уменьшаясь, иное заканчивается уже, а иное только зарождается. И первая задача философской истории заключается в том, чтобы выделить все эти особые процессы, из которых слагается целый и, по-видимому, однородный процесс истории. Так, политическую историю Нового времени было бы ошибочно рассматривать как борьбу между различными, противоположными стремлениями. В ней нет поборающих и побораемых, нет убеждающих и убежденных, наконец. Правильнее рассматривать ее как синтез одновременных исторических течений, причем как бы в известный момент ни замирало которое-нибудь из них, оно в действительности всегда продолжает существовать, но только временно закрывается другим, более сильным течением. Таким образом, только для внешнего наблюдателя, который видит одну наружную сторону, может представиться, напр., в жизни Франции за последнее столетие, что в ней одно сменяется другим; для взгляда же более глубокого откроется, что в своем целом жизнь этой нации есть как бы ряд переплетающихся нитей или – возьмем сравнение из органической природы – как бы ряд мускулов, из которых ни один не перерывается другим, но только или заходит за него скрываясь, или опять выходит и покрывает его собою. Так, монархия в ней никогда не переставала существовать и при республике, равно как и республика продолжала жить при монархии: элементы обеих политических форм были и есть в ней в каждый исторический момент, но никогда во всей своей целости, а только отчасти, разделяя между собою и учреждения, и народ.
Расчленив цельное историческое развитие на эти единичные составляющие процессы, история должна каждый из них подвергнуть тщательному изучению. Так, для Рима это была бы: история городского сословия и деревенского, история патрициата, нобилитета, войска, и далее – история учреждений, эллинизма на италийской почве, восточных культов, наконец – история семьи, нравственности и пр. Таких отдельных процессов в истории каждого развитого народа существует много.
Изучая каждый единичный процесс, необходимо определить, из чего зародился он и каким образом, т. е. определить источник его и форму изменения, первую и зачаточную в нем. Далее, следя за постепенным ростом его, нужно всякий раз определять и внешние причины, то сдавливающие его извне, то дающие ему возможность шире распространиться, и внутренние – те, которые движут во времени это то расширяющееся, то суживающееся в пространстве. Затем, так же строго отделяя причины внешние от внутренних, необходимо отметить момент, с которого процесс последовательно начинает уменьшаться, и, наконец, форму, в которой, замыкаясь, он исчезает.
Скажем несколько слов о том, что мы разумеем здесь под причинами внешними и внутренними. Внешние причины суть не источники какого-либо процесса, не то, что создает его, но только извне лежащие условия, в которых, уже созданный, он развивается и которыми он видоизменяется и в величине, и в форме, но никогда в сущности. Внутренние же причины суть те, которые создают и потом движут процесс, и ими же определяется его сущность. Внешние причины всегда принадлежат какому-либо другому процессу, развивающемуся параллельно с тем, на который они действуют, и в нем, в этом другом процессе, они суть внутренние и существенные. Поэтому они могут существовать или не существовать, видоизменяться или не видоизменяться, – от этого тот процесс, для которого они внешни, не перестанет ни существовать, ни развиваться далее. Внутренние же причины лежат всегда в пределах самого процесса, и без них он не может ни возникнуть, ни продолжаться. Они принадлежат или природе человека, суть свойства какой-либо стороны его духа, которая в целом историческом процессе не сразу обнаруживается, но рано или поздно должна проявиться и начать собою отдельный процесс, который и входит составною частью в синтез других, уже ранее существовавших процессов. Так, напр., когда государственная жизнь такова, что все способные в народе могут получать образование и все образованные могут получать доступ к почетным и выгодным занятиям, то масса простого народа будет все понижаться в умственном отношении сравнительно с тем, чем он был тогда, когда образование еще не коснулось его: через постоянное выделение из себя всего даровитого по уму и характеру, что прежде оставалось в его недрах, он выродится через некоторое время в слабоумный и апатичный класс. Но это будет причина не внутренняя, но внешняя: параллельно с народною массою развивающийся образованный класс простым своим ростом в количественном отношении будет стеснять рост простого народа. Или еще: когда в Риме роскошь и безнравственность достигли высокой степени, тогда появились законы, стеснявшие и то и другое; но для упадка нравов и увеличения роскоши отсутствие соответствующих законов было только внешнею причиною. Так же по отношению к нобилитету усложнение политической жизни и упадок патрициата были только внешними причинами, внутреннею же причиною было то, что в политическую форму, где бы и какова бы она ни была, начало нобилитета всегда входит скрытым элементом. Власть в государстве неизменно сосредоточивается у лучших или по роду, или по богатству, или по образованию, или по заслугам государству (знатность); и если в Риме первое пало, третьего не было, второе не выделилось в особое начало по причине отсутствия значительной промышленности и торговли, то необходимо должно было появиться четвертое, т. е. нобилитет.
Единичные исторические процессы могут совершаться по всем модусам изменения, которые мы установили ранее: они могут быть раскрывающимися, сомкнутыми и замкнутыми. Так, процесс развития учреждений (распадения политической формы) всегда бывает раскрывающийся: они последовательно все усложняются и усложняются, и, когда историческая жизнь прекращается, они не отпадают, но замирают. Борьба партий всегда имеет форму сомкнутого процесса: они чередуются в господстве, и жизнь народа тою стороною своею, которая касается их, как бы пульсирует. Наконец, большая часть других процессов, как напр. развития и упадка благосостояния или нравственности и т. и., имеет форму замкнутую: обыкновенно в жизни народов они так же постепенно уменьшаются и исчезают, как постепенно появились и возросли.
Эти единичные процессы, как и всякое изменение, движутся силами и управляются законами. Силами являются в них стороны духа, а законы их суть соотношения между элементами духа, процессами творческими и формами жизни, как внешние, напр., между формою духа и формою жизни, так и внутренние, напр., между одною формою духа и другою формою духа же. Так, напр., процесс исторического возникновения, развития и упадка науки движется силою понимания, или разумом; процесс развития нравственности в истории имеет под собою, как движущее начало, нравственное чувство; процесс расширения государства движется твердостью воли и широтою желания и т. д. Единичные формы духа – идеи, чувства, стремления – всегда суть внутренние причины и, следовательно, истинные двигатели отдельных исторических процессов, а дух в своем целом есть движущая сила всей истории. Что же касается до законов исторических процессов, то, совершаясь в духе и в жизни, эти процессы не могут управляться никакими иными законами, кроме как только теми, которые лежат в духе и в жизни: в истории и нет ничего соотносящегося, кроме духа и жизни, она и есть только синтез проявлений первого и второй, обнимающий собою всех людей и все времена. Но ничего особого, что было бы ему одному присуще, нет в историческом процессе; нет никаких особых законов истории, в ней исключительно действующих и ведению ее, как науки, исключительно подлежащих, – как нет в мириадах капель падающего дождя другой силы тяжести и других законов движения, кроме тех, которые существуют и для всякой одной капли, случайно и где-нибудь упавшей на землю. Только ошибочное признание за историю того, что составляет ее наружную сторону – rerum gestarum, – могло внушить ошибочную мысль, что в ней есть что-нибудь отличное от обыкновенной повседневной жизни и что, следовательно, в ней есть свои особые законы, которые в ней самой, но не в духе и не в жизни, следует искать. Так, можно быть уверенным, что процесс зарождения, возрастания и упадка благосостояния какого-либо исторического народа, напр. Афин или Рима, не управлялся никакими другими законами, кроме тех, которые политическая экономия открыла из размышлений и наблюдений над повседневною жизнью; а между тем это есть несомненно исторический процесс, один из многих, которые в совокупности своей составляют цельную историю.
Когда, таким образом, история какого-либо народа будет расчленена, каждый процесс в ней прослежен от зарождения до исчезновения и ко всем им будут подысканы соответствующие силы в духе и законы в Мире человеческом, тогда раскроются в ней достаточные основания для всего совершившегося и полнота последствий каждого события, и в своем целом она явится внутренно необходимою и понятною.
V. Последняя задача истории состоит в том, чтобы оценить прошедшую жизнь человечества. Эту жизнь и в самом деле можно рассматривать не только как совершение, но и как творение; потому что те процессы, из которых слагается она, все заканчиваются формами творимого – наукою, искусством, религиею, правом, государством, и в своем последовательном развитии они постепенно создают, частица за частицею, эти формы. С такой точки зрения минувшая жизнь народов разложится на ряд фактов, оценить внутреннее достоинство которых не только возможно, но и необходимо.
И предыдущие учения о Мире человеческом дают орудие для такой оценки: Учение о целях или о должном дает возможность оценить, к тому ли стремились люди в прошлом, к чему они должны были стремиться; а Учение о средствах или о путях к должному дает возможность понять, целесообразно ли поступали они, стремясь, или заблуждались, отклоняясь от истинного пути.
Но этим не исчерпывается оценка совершенного единичными народами и всем человечеством. Недостаточно определить, заблуждались или не заблуждались они в избрании целей для себя и в выборе средств для их достижения; необходимо еще оценить, как далеко они удалились от того, что служило исходною точкою для них – и она для различных народов была неодинакова: не с одного и того же начинали все они свой исторический труд; и необходимо измерить, насколько приблизились они к тому, что для всех их служило и продолжает служить одною целью.
Это определяется через сравнение достигнутого с теми конечными формами, к которым естественно и необходимо стремится жизнь, и форм сотворенного – с видами добра и зла. Это сравнение раскроет, чего еще недостает человеку и его жизни и как далек еще он от завершения своей истории.
С выполнением этой задачи будет выполнено все, что должна и что может выполнить история, как последняя ветвь Учения о мире человеческом. В своей художественной части она раскроет перед живущими, чье минутное существование возросло на прахе стольких народов и тысячелетий, чем был в свое время этот прах, какая жизнь билась в нем и какая судьба его постигла, – она даст понимание сущности того, что совершилось. В своей философской части объяснит она, почему иная судьба и не могла постигнуть народы, какая внутренняя необходимость господствовала над их жизнью – она же и порождала, она же и губила всякое явление в ней: здесь раскроется причинная связь в истории. Наконец, в своей последней части она оценит, сколько достоинства заключалось в той отошедшей жизни, как многим обязаны мы этому холодному праху, с каким уважением должны сохранять память о нем и, сами готовые присоединиться к нему, как бережно должны передавать его наследие тем, которые на жизненном пути готовятся заступить наше место.
И если когда-нибудь суждено будет появиться историку, – а возможно, что нить исторической жизни прервется и он не появится, – который выполнил бы все эти три задачи одинаково и совершенно; если бы в его распавшемся духе отразились и нашли отзвук все мысли, все чувства и все желания, которыми радовалось и страдало человечество, и все бы это он понял и оценил многовековую и изменчивую судьбу; если бы с этою художественностью в нем соединился такой светлый разум, что стало бы понятно ему все, что совершилось, и, проследив это совершившееся, он сказал бы, что в нем и не произошло ничего, кроме того, что должно было произойти, что нет в истории ни излишка, ни недостатка; и, наконец, если бы при этой силе понимания и при знании всей глубины порока и зла – что необходимо для понимания – в нем еще сохранилась та чистота души и те стремления к конечному доброму, без которых невозможно оценить нравственное значение совершившегося и придать нравственный смысл своему труду, – если, повторяем, когда-нибудь появится историк, который так полно вместит в себя жизнь человечества и так совершенно отразит ее в своем труде, – это будет совершеннейший человек, какого знает история, и им произведенное – лучшее и драгоценнейшее, что от нее останется.
* * *
Мы обозрели все формы Пониманиям и каково бы ни было то, что сказано нами в пределах каждой из них, самые пределы таковы, что через них никогда не переступит человеческий разум, но все, что он создаст в будущем, ляжет содержанием внутри их.
И в самом деле, что есть в науке или что может когда-либо появиться в ней, кроме понимания? и что́ в самом понимании может быть кроме познающего, познавания и познаваемого? Что́ может быть усмотрено в познающем, кроме сторон бытия его, и чем может быть познавание, кроме как только или проверяющим исследованием узнанного уже, или изысканием новых истин относительно неузнанного? И из них первое – исследование – что другое может проверять, кроме мыслимого и совершаемого, а второе – изыскание – из чего другого может состоять, как не из мышления и приемов изучения, или методов, и на что другое может быть направлено, кроме как на лежащее вне сознания и внутри его? Самое же познание, то, что является результатом взаимнодействия между познающим и познаваемым, что другое может иметь своим объектом, кроме мира внешнего для человека и мира внутреннего для него? Внешний же мир в чем другом может быть познаваем, кроме как только в существовании своем, в изменении и элементах его – законах, силах, процессах, в сущности своей, в свойствах, в причинах и в следствиях, в целях, в сходстве и различии и в количественных отношениях; и по отношению к каждой из этих сторон, что другое может быть узнано, кроме того, что такое эта сторона и какое имеет она приложение ко всем единичным вещам в Космосе и к самому Космосу как целому: напр., что такое причинность, каковы причины всего и какая причина того, в чем все? И наконец, в Мире человеческом что другое может быть изучено, кроме творчества человеческого, а в нем – творящего, творения и творимого, и далее – кроме законов или соотношений в нем, уже не творящих и не сотворенных, добра и зла, которым является творимое, целей или конечных форм, к которым стремится оно и которые только мыслимы, путей к этим конечным формам и истории, как совокупности совершенного и совершившегося в Мире человеческом? Не совершенно ли ясно, что вне этого не только никогда не вращалась человеческая мысль, но что это – круг, так прекрасно замкнувшийся, что из него она никогда не будет иметь ни сил выйти, ни даже желания, потому что нет вне этого ничего, чего мог бы пожелать человек узнать, что в силах был бы назвать он как предмет желаемого познания? Не так же ли все это непреложно, как то, что нет ничего третьего среднего, кроме узнанного и неузнанного, простого и сложного, внутри лежащего и вне находящегося, общего и частного, целого и дробного и всего подобного, что мы всегда стремились избирать как руководящее начало деления в исследованном нами Понимании, чтобы, уловив сущность науки в целом и потом внутренно дробя ее, не упустить какой-либо части этого целого?
И таким образом эта архитектоника науки, происшедшая не через нагромождение знаний друг на друга – как это всегда было до сих пор, – но через проведение внутренних делений в Понимании, соответственно тому, как оно само распадается на свои элементы, не должна ли эта архитектоника пребыть вечною и неподвижною, и весь последующий научный труд человека не должен ли свестись к простому замещению ее форм, стать овеществлением этой архитектоники, как идеального построения, через приобретение уже указанных в ней, но еще не найденных знаний?
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.