Текст книги "О Понимании"
![](/books_files/covers/thumbs_240/o-ponimanii-102990.jpg)
Автор книги: Василий Розанов
Жанр: Философия, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 37 (всего у книги 47 страниц)
6. Законы развития государства. Сюда относится, напр., закон о смене форм правления – монархической, аристократической, демократической и затем снова монархической и т. д., с промежуточными формами олигархии, охлократии и тирании, – который считался справедливым в древнем мире и в отношении к нему был действительно справедлив (напр., в Риме – период царский, патрицианский, плебейский и затем императорский; или во всех греческих государствах – период правления царей, преобладания эвпатридов, господства демоса и затем период тиранов).
Все приведенные нами для пояснения примеры по своему характеру таковы, что должны быть названы скорее правилами, нежели законами в строгом смысле; потому что в них указывается только преемственное следование одного за другим, но не соотношение преемственно следующего.
VI. Законы синтеза процессов суть постоянные и необходимые соотношения, возникающие между процессами в моменты их соединения, совместного развития и разъединения. Сюда относятся, во-первых, законы развития всех осложненных форм творчества, самого осложнения их и освобождения от осложняющих влияний; и, во-вторых, законы взаимного влияния самостоятельно существующих форм творчества: понимания, права, нравственности, искусства, религии и государства. Эти последние законы никогда не исследовались, хотя многие чувствовали тесное соотношение между указанными видами деятельности человеческого духа. Как на поясняющий пример мы укажем на закон, по которому явление скептицизма в понимании всегда вызывает явление мистицизма в религии[31]31
Напр., в эпоху упадка греческой философии, исторические судьбы которой, как известно, закончились скептицизмом, весь эллинизированный мир чутко прислушивался и жадно искал мистических учений, которые шли с Востока. Соединение рационалистического элемента (как метода, как характера отношений к внешнему), который так глубоко был развит всею греческою философиею, но с появлением скептицизма утратил свой истинный и возможный объект, с чуждыми всякого рационалистического начала учениями Востока и породило Александрийскую философию, в которой так удивительно смешалась самая тонкая диалектика, как форма, с содержанием совершенно не допускающим диалектической обработки (предметы веры и чувства).
[Закрыть]; но обратного явления нет – мистицизм в религии не производит скептицизма в понимании. Или еще: понимание усложняет государство, способствуя раскрытию в политической форме всех органов, потенциально предустановленных в ней; и ослабляет его, разлагая связь между этими органами, им же вызванными к существованию. Или, наконец: понимание сообщает стройность, правильность и красоту праву и делает его тягостным для человека и жизни, которые стремятся к прихотливой изменчивости и не выносят однообразия и постоянства.
VII. Соотношения между творческими процессами и духом суть законы, обнаруживающиеся в возвратном действии процессов, совершающихся в духе, на самый дух, внутри которого они совершаются, и в прямом действии тех же процессов – на дух, воспринимающий их. Так, мышление изменяет разум, в котором происходит, между прочим совершенствуя его в силе, тонкости, отчетливости; чувствование изменяет чувство, в одних случаях углубляя его – таково действие нравственных процессов, в других истощая – таково действие всех художественных процессов, в третьих утончая – таково действие правовых процессов. Соотношения, обнаруживающиеся в этих явлениях, и суть законы возвратного действия творчества на творящий дух. Вторую группу указанных законов образуют соотношения между процессами исторического развития понимания, искусства, нравственности, права и государства, с одной стороны, и между духом народа, в среде которого развиваются эти процессы, – с другой. Это законы умственного, художественного, нравственного, правового и политического воспитания человека и человечества.
VIII. Соотношения между творческими процессами и формами жизни суть законы, связывающие строение первых во времени со строением вторых в пространстве; напр., процессы развития государств, происходя различным образом, не создают в результате одну и ту же политическую форму, а с другой стороны, и не создают всевозможных форм, которые появлялись бы случайно и вне всякого отношения к подготовлявшему их процессу; но один и тот же исторический процесс неизменно заканчивается одною и тою же формою, а различные формы неизменно предшествуются неодинаковыми процессами; и эта неизменность столь постоянна, что трудно не видеть в ней некоторой внутренней необходимости, т. е. что между процессами творения и формами творимого существуют некоторые скрытые законы, ненарушимые и вечные, зная которые, человек мог бы или, наблюдая то, что совершается в текущей истории, предвидеть, чем закончится оно, или, зная, что существует в сложившейся жизни, мысленно проследить в прошедшем то, что привело к нему.
IX. Законы жизни суть постоянные и необходимые соотношения между какою-либо формою жизни с формою же жизни, или с процессом, в ней совершающимся, или с духом.
1. Соотношения между формами жизни и формами жизни суть законы, связующие или исключающие совместное существование науки, искусства, права, нравственности, религии и государства или как целого с целым, или как части целого с частью же целого – или в пределах одной формы, или различных. Так, напр., между нравственностью и религиею есть связь, вызывающая совместность существования, а между искусством и правом есть связь, исключающая совместное существование; это соотношения между целыми формами. Далее, в государстве между оргнизациею сословий, системою воспитания, преобладающим образом жизни и правлением есть связь; это соотношение между одними и другими частями одного и того же целого в пределах одной и той же формы. И наконец, между характером науки, напр., индуктивным или выводным, и между характером законодательства страны есть также связь, объясняющаяся тем, что и в одном и в другом сказывается склад образующего ума, и если в двух различных странах этот последний (склад ума) произвел различную науку, т. е. не одинаков сам, то и законодательство он произведет также различное. Так, между философиею Декарта и французским законодательством, с одной стороны, и между философиею Бэкона и английскими законами, с другой стороны, существует ясное соответствие, хотя отнюдь не обусловленное влиянием одного на другое, но только третьего (склада ума) на оба. Это соотношение между частями целого в пределах различных форм.
2. Соотношения между формами жизни и процессами суть законы влияния первых, некогда закончивших процессы, на эти вторые, вновь происходящие в духе или совершающиеся в пределах самих форм. Как на пример первого влияния мы можем указать на отражение политических форм в умственных процессах того народа, которому они (политические формы) преемственно бывают присущи. Так, охлократия (испорченная форма демократического правления), заставляя все великие умы уходить в себя, производит распадение науки на две сферы, из которых в одной она отличается самодовольством, оптимизмом и ограниченностью, а в другой – глубиною, пессимизмом и носит несколько болезненный характер. Как на пример второго влияния можно указать на значение политической формы для процесса развития экономических явлений или для процесса развития языка (история языка в зависимости от политической истории).
3. Соотношения между формами жизни и между духом суть законы влияния первых на второй. Так, политическая форма сообщает отчетливость уму и лишает его широты созерцания и богатства и оригинальности мыслей; она удлиняет умственный взор человека и суживает его. Или еще: религия углубляет и очищает душу от всего притворного. Эти соотношения представляют собою второй ряд законов умственного, художественного, нравственного, правового, религиозного и политического воспитания человека и народов, и вместе с предыдущим – исчерпают их.
X. Вне указанных законов нет других в Мире человеческом, потому что вне указанного нет другого, соотносящегося в нем. За исключением немногих и в несовершенной степени, почти все эти законы остаются неисследованными. Путь, по которому должно пойти их изучение в будущем, как уже сказано было, есть путь разложения всего сложного в мире человеческом на простое, далее – открытия общего (одного и того же) простого в различном разложенном и – наконец, соединение различного наблюдаемого через это общее причинною связью. Будучи разложены, явления и вещи Мира человеческого представятся умственному взору того, кто их исследует, как бы рядом разнообразных и своеобразных групп, соединенных некоторым общим, что входит составною частью в многие из них (групп). Поэтому, живя и видоизменяясь, эти группы будут видоизменять и это общее, а через него и те другие сложные группы, в которые оно (общее) также входит. Точное и общее выражение происходящего при этом и будет законом. Общая форма, которую таким образом должен принять всякий закон Мира человеческого, будет следующая: при равенстве прочих условий явление, вещь или свойство А существует, увеличивается, уменьшается или исчезает с существованием, уменьшением, исчезновением или увеличением явления, вещи или свойства B, потому что некоторое р, существующее в А, существует также и в В (входит элементом образующим в А и в В).
Есть, впрочем, случаи, когда явления Мира человеческого бывают связаны в своем взаимном существовании законом и тогда, когда ничто общее не соединяет их, хотя и в этих случаях указанное основание связи, как вхождение в различное общего, остается непреложным. Это бывает тогда, когда какое-либо явление а, связанное общим р с явлением b, влияет, изменяясь, на некоторое явление e, которое, не имея ничего общего с а, соединено другим общим р' с явлением b; так что а, изменяясь через р, изменяет b, в котором р', и через это р' изменяет e. В этом случае предыдущая формула закона должна принять некоторое незначительное изменение.
Глава XVIIУчение о мире человеческом: о добре и зле
I. Недостаток учения о добре и зле. – II. Явление добра и зла; оно не творится человеком, но привходит в его творчество и определяет значение этого творчества для человека и отношение человека к этому творчеству; область его проявлений ограничена пределами Мира человеческого; невозможность исследовать добро и зло без его предварительного определения и трудность дать его определение без предварительного изучения его видов и проявлений; связность зла со страданием, действительным или скрытым; добро как исключающее страдание. Виды добра и зла – физическое и психическое. – III. Зло физическое и три формы его: болезнь, слабость и смерть; об уничтожении условий возникновения, условий продолжения и напряженности первых двух зол; три источника возникновения болезней: природа физическая, бедность и богатство; следствия, которые порождаются видами физического зла; почему в области физической человек более склоняется в сторону зла, нежели добра? – IV. Недостаток обладаемого и излишество как зло промежуточное между физическим и психическим видами его. Следствия, порождаемые бедностью, – страдание физическое, зло умственное, нравственное, религиозное и зло в области чувства справедливости и воли; добро, порождаемое бедностью. Следствия, порождаемые богатством, в области добра и в области зла. Происхождение недостатка и излишества; двоякий источник этого зла – человеческий характер и учреждения. Добро, противоположное недостатку и излишеству. – V. Зло чувственных наслаждений как смешанное из элементов физической и психической природы человека; участие воображения в произведении этого зла. Добро, противоположное чувственному злу, – воздержание и аскетизм; воображение как источник этого вида добра. – VI. Зло умственное и его формы – незнание, ложное знание и задерживание в стремлении к знанию; преимущество ложного знания над незнанием. – VII. Зло в области чувства; волнения и настроения как двоякая область проявлений этого зла; необходимость различать в этом зле идущее от первозданной природы человека и идущее от того, что вызвано в ней изменяющим влиянием жизни или природы; злые волнения всегда вызываются чем-либо внешним, потому что относятся к единичному и объективному; трудность применить это положение к настроениям. – VIII. Зло и добро в области нравственного чувства: ложь и ненависть, любовь и правдивость. Страх как источник лжи, перенесенное страдание как источник ненависти; каким образом чрезмерная любовь может иногда быть источником страха и ненависти. О двух источниках любви и правдивости. – IX. Зло и добро в области чувства справедливости; его сходство с нравственным добром и злом. – X. Зло в области воли и его виды: нежелание, бессилие, колебание и боязнь. – XI. Добро и зло, присущее формам жизни; два вида его – добро и зло в достижении и добро и зло в достигаемом. Добро и зло в совершении; оно присуще формам жизни, как стремящимся осуществить что-либо желаемое. – XII. Добро и зло в объектах жизненных форм; виды этого добра и зла: красота и безобразие как объект искусства; истина и ложь как объект науки и религии; справедливость и несправедливость как объект права; польза и вред как объект политической формы. – XIII. Составляют ли виды добра и зла части одного целого, или же они самостоятельны в своем существовании и природе? Необходимость общей теории добра и зла. Что главным образом препятствовало возникнуть науке о добре и зле.
I. Ничто так не обнаруживает несовершенство и неполноту человеческого знания, как отсутствие среди ветвей его той, которая была бы исключительно посвящена изучению явлений добра и зла. В то время как предметы самые малые по своему значению вызвали целые обширные литературы о себе, и – такова ирония судьбы – часто тем более обширные, чем менее их значение; в то время как об ошибках в рукописях древних авторов, или о способе читать их, уже прочтенных, к сотням появившихся трудов ежегодно прибавляются десятки новых; в то время как самые ничтожные частицы вещества, едва открываемые спектральным анализом, и самые малые организмы, едва уловимые под микроскопом, исследуются с неустанною энергиею любознательным умом человека, – в это самое время, среди этого богатства научной литературы, нет ни одного труда, который занимался бы явлением добра и зла, нет ни одного человека, который задумался бы над ним и его изучению посвятил бы свои силы. Как будто то, давление чего ежеминутно, повсюду и вечно человек чувствует на себе, совершенно не замечается его разумом; или как будто то, о чем думают, чем тревожатся все люди, что всего интереснее было бы узнать им и действительно всего необходимее, недостойно занять мысль немногих, которые считают себя красотою и благодеянием человечества, потому что стоят при древе познания. Факт, что отсутствует эта наука, по своей непонятности может сравниться только с отсутствием теорий разрешения сомнений и вопросов. Самое постоянное в жизни и самое насущное для человека ни разу не возбудило к себе внимания его мысли.
II. Если в Мире человеческом мы отделим несколько явлений и вещей и внимательно рассмотрим их, то заметим, что кроме создающего, созидания, создаваемого и причинной связи между ними, в этих вещах и явлениях есть еще нечто, что не принадлежит ни к одному из этих четырех порядков, что попеременно появляется то в одном, то в другом из них и, однако же, не есть только какая-либо сторона их существования, но имеет все признаки независимого и самостоятельного явления. Оно проявляется через них (вещи и явления), и в моменты этого проявления они становятся таковыми, что в них кроме синтеза обычных сторон замечается еще нечто новое, совершенно неизвестное в мире физической природы, что могущественно изменяет наше отношение к ним, или неудержимо привлекая, или непреодолимо отталкивая. То, прежде безразличное, к чему так изменяется наше отношение с появлением в нем этого нового, мы называем с этого момента «добрым» или «злым», а то, что, появившись, так изменило его и наше отношение к нему, – самым «добром» или «злом». Понять, что такое это появляющееся и исчезающее; изучить, при каких условиях и как оно появляется и исчезает; наконец, определить, в чем оно обнаруживается и как видоизменяется сообразно с природою последнего, – все это составляет особенные, не разделяемые ни с какою другою наукою задачи Учения о добре и зле как пятой ветви учения о Мире человеческом.
Явления добра и зла, насколько мы можем судить, присущи только Миру человеческому. По крайней мере в природе нет ничего, о чем мы могли бы подумать и сказать, что оно есть добро или зло само по себе, и если является таковым, то только по отношению к человеку; так что и в этих случаях, когда исходит добро или зло, по-видимому, из природы, самое явление доброго или злого все-таки обнаруживается в Мире человеческом и за его пределы не выходит. Так красота природы и благодетельная правильность ее явлений есть красота для человека и благодетельна для него, и, чем была бы она без его нужд и без его созерцания, мы не можем об этом судить.
Трудно вести исследование о добре и зле, предварительно не условившись, в чем состоит оно, т. е. не дав его определения. А между тем в его природе и проявлениях есть столько неуловимого, ускользающего даже от простого наблюдения и различения, что дать это определение ранее, чем изучены его виды, невозможно, не впадая в заблуждение. Поэтому вначале, как кажется, здесь неизбежно пользование некоторым временным определением, заведомо ошибочным, – однако не в том, что касается определяемого, но только определяющего, именно объема его, не соответствующего объему определяемого.
Итак, в этом предварительном определении, как временном орудии различения исследуемого, мы под злом будем разуметь все, что явно или скрыто заключает в себе страдание, а под добром противоположное ему – что исключает собою страдание, и как действительное, и как возможное. Однако, говоря так, мы не отожествляем зла со страданием и еще менее – добра с наслаждением; потому что несомненно, что человеку присуще стремиться к наслаждению и избегать страдания, но кто же, согласившись с этим, не скажет, что он не всегда стремится к добру и часто стремится к злу? Для многих людей искусно обмануть составляет удовольствие, и еще для большего числа их чувственные наслаждения составляют исключительный интерес жизни; но кто же усомнится, что это желаемое не есть добро, но зло. Поэтому, определяя зло, мы сказали, что оно только заключает в себе страдание, но не назвали его самым страданием. И в самом деле, этот уклон к страданию замечается едва ли не во всех явлениях зла, и даже в том, что мы привели как пример наслаждения, оно скрыто заключено, в одном случае как страдание другого (обманываемого), в другом случае как страдание будущее (истощение и болезнь).
Мы сказали, что явления добра и зла неизвестны в своем чистом виде, но что они всегда проявляются через что-нибудь. Если то, через что они проявляются, принять за основание, то и самое добро и зло можно разделить на следующие виды: физическое, обнаруживающееся через страдание тела; и психическое, обнаруживающееся через страдание духа.
III. Зло физическое является под тремя формами: слабости, болезни и смерти. Смерть – мы говорили уже об этом – есть отделение в человеке, как существе оформленном, начала оформливающего от оформливаемого; болезнь есть начинающееся разделение этих начал, выраженное в нарушении соответствия между какою-либо частью целой формы и между веществом, в ней заключенном; и, наконец, слабость есть начинающееся общее отделение формы от материи, что мы наблюдаем в старости, или еще несовершенное раскрытие формы в материи, что мы наблюдаем в детстве.
Все три вида зла носят космический характер и неуничтожимы по природе своей. Они неизбежны для человека, пока он есть то, что есть, т. е. существо, сложенное из материи и формы – начал противоположных и потому вечно силящихся разделиться. Из этих трех видов первый и последний (слабость и смерть) не только неуничтожимы, но и не могут быть ослаблены – первый потому, что в человеке форма не сразу присоединяется к материи и не разом отделяется от нее, но постепенно развивается в ней и затем также постепенно отпадает; второй потому, что самая природа смерти не допускает ни умаления, ни увеличения себя, так что она или есть – и уже в совершенном виде, или ее нет – и это также в совершенном виде; между смертью и бессмертием ничего среднего, ослабляющего, не существует. Что же касается до второго вида – болезни, – то это зло представляет собою большие колебания и поэтому путем знания, предусмотрительности и воли человек может довести его до minimum’a и в отдельных случаях даже до полного уничтожения; равно как через отсутствие знания и особенно предусмотрительности оно может развиться до невыносимых размеров. Борьба против этого зла может быть направлена трояко: на уничтожение условий его возникновения, на уничтожение условий его продолжения и на ослабление его напряженности, когда оно возникло и еще не уничтожено. На всех трех путях эта борьба должна опираться на соответствующие учения: из них первое есть Учение о происхождении болезней, классифицирующее их причины, раскрывающее процессы их возникновения и определяющее пути, через которые они получают доступ к организму; второе есть Учение о признаках и сущности болезней, уже существующих, и об уничтожении их, основанном на изучении этой сущности; третье есть Учение о средствах прекращать ощущение боли или через временное уничтожение всякого ощущения (это уже найдено), или через уничтожение всех ощущений в какой-либо одной части организма – в той, в которой боль, или через уничтожение только какого-либо одного вида ощущений. Последние два средства, насколько мы знаем, хотя и найдены, но только относительно немногих родов болей.
Возникновение болезней имеет своим источником три причины: непосредственное действие природы, недостаток и излишество. Первая причина обнимает собою такие явления, как простуда, заражение, случайный ушиб, и доступ их к организму человека может до значительной степени увеличиться или уменьшиться, смотря по тому, присутствуют или отсутствуют в его жизни две другие причины. Недостаток (бедность) производит болезни потому, что расстраивает соответствие между формами организма (или формами процессов в нем) и веществом его через уменьшение последнего, сравнительно с тем, которое необходимо для полного соответствия. Этот болезненный перевес формы над материей производится недостатком пищи, одежды, жилища и истощением организма через непосильный труд. Наконец, излишество (богатство) производит болезни также через нарушение соответствия между формами организма и оформливаемым – через увеличение последнего сверх того, что требуется соответствием. Обилие стола, утонченность в жилище и одежде и особенно чувственные наслаждения, которым неудержимо и естественно отдаются люди, пользующиеся избытком средств и потому обыкновенно не занятые, производят болезни едва ли не в большем количестве и во всяком случае труднее выносимые, чем сколько приносит их бедность.
Понимание только что рассмотренных видов зла всегда останется неполным и несовершенным, пока не будет показана их связь с другими видами зла, а также и добра (что чем производится). Мы не будем останавливаться на анализе этой связи; ограничимся только простым указанием, что важнейшее из зол, которые являются следствием болезни, слабости и смерти, совпадает с важнейшею из причин, их вызывающих – это бедность, обычный источник и всегдашний конец физического страдания; добро же, производимое этими видами зла, есть нравственное возвышение человека, как того, кто испытывает это зло, так и тех, кто созерцает это испытание. Болезнью тела нередко исцеляется дух, и, чем тягостнее первая и ближе придвигает человека к смерти, тем вернее самое исцеление. Это же благотворное, смягчающее и очищающее влияние производит на окружающих смерть близкого, дорогого человека. По крайней мере на время, а иногда и на всю жизнь они выходят из суеты текущей жизни, наполненной минутными интересами и борьбою самолюбий, и останавливаются мыслью на том, что стоит за всяким интересом и что неподвижно ожидает каждого.
Добро, противоположное этим трем видам и поэтому соответствующее им, есть безболезненная жизнь. Она является тогда, когда организм, как произведение физической природы, не выходит из пределов ее условий, но живет среди их, как и все другое, лежащее в ней. Этим объясняется между прочим продолжительная и чуждая физических страданий жизнь людей, деятельность которых по преимуществу состоит в мышлении. Живя духом и в духе, они как бы забывают о теле, предоставляют его своим естественным нуждам и влечениям, не задерживая их и не возбуждая воображением и мыслью. Как ни странною покажется наша мысль, но мы скажем, что жизнь этих людей стоит всего ближе к природе, – ближе, чем тех людей, которые живут постоянно среди природы. Потому что жить сообразно с природою для человека – значит жить в согласии со своею природою, но не с природою чего-либо другого, напр., животного; и в его жизни поэтому духу должно быть предоставлено духовное, а телу – физическое; и как тело не должно мешаться в жизнь духа, потому что это скажется подавленностью и грубостью первого, так и дух не должен мешаться в жизнь тела, иначе это скажется болезнью.
В заключение мы не можем не остановиться мыслью на одном странном явлении, источнике великого зла и постоянного самообмана человека. В пределах организма, в то время как положительное добро совершенно не чувствительно для человека и сказывается только отсутствием страдания, так что в здоровом состоянии он как бы не чувствует своего тела, по крайней мере не чувствует, как выделившегося, ни одного его органа, – зло напротив, является в своих причинах под формою положительного, и притом сильного, наслаждения (чувственные удовольстия). Вследствие этого неравновесия человек всегда и естественно склоняется в сторону зла.
IV. Недостаток обладаемого и излишество занимают промежуточную ступень между фактами физического зла и добра и духовного, не принадлежа в строгом смысле ни к первому, ни ко второму. Сами по себе они не являются даже фактами добра и зла и должны быть рассматриваемы здесь только по тесному соотношению с последними. Они суть факты жизни, которые служат обычными проводниками явлений добра и зла в человека.
Недостаток обладаемого (бедность) служит источником физического зла, т. е. страданий организма, и всех видов духовного. Им порождается умственное зло, потому что постоянный физический труд, равно как и постоянная праздность – это два рода жизни, присущие всем неимущим, – лишают человека досуга или желания, равно необходимых для развития ума и приобретения знаний; поэтому бедная и через силу трудящаяся часть народа всегда является как бы хранилищем всевозможных заблуждений, исторических и национальных. Им порождается нравственное зла, потому что боль физического страдания, причиняемого недостатком, заставляет заглушать себя или физическими же наслаждениями в доступных грубых формах (разврат, опьянение), или бороться с собою, жертвуя всем для другого, кто может избавить за это от боли (разврат же). Им порождается религиозное зло, потому что в тех редких случаях, когда нищета не развращает человека, она сообщает его отношениям к религии некоторый болезненный оттенок, который мы наблюдаем, напр., – правда, в немногих явлениях – на далеком востоке и на западе в средние века. Факты, порождаемые этим болезненным религиозным чувством, всего более чужды спокойному и чистому величию религии. Но и эти искажающие факты бывают крайне редки; в большинстве же случаев нищета ведет просто к жизни вне религии. Им порождается зло в области справедливости, потому что насилие, обман и присвоение того, что есть плод чужих трудов, обыкновенно и естественно в жизни тех, кто не в силах пропитаться плодом своих трудов. Им порождается все безобразное, отвратительное, и от него же исходит ненависть ко всякой красоте; потому что та же боль физического страдания возмущается спокойным созиданием красоты и наслаждением ею со стороны других, а ощущение собственного безобразия при виде прекрасного возбуждает стыд за себя и зависть к другому, жажду погубить то, от стравнения с чем стыд. Отвратительное не выносит близости красоты, но или уничтожает себя, или уничтожает ее. Им порождается политическое зло, потому что бессильные сами по себе, неимущие всегда готовы соединиться с тем, кто и им дает и от них заимствует силу, и с ним или с другим подобным готовы всегда и спасти, и погубить государство, которое ничего им не приносит и в котором ничего они не понимают, – что и для чего оно. Наконец, им порождается зло в области воли, потому что тот, чья жизнь не опирается свободно на себя самого, всегда будет робок, заискивающ и льстив в отношении к тому, на кого опираясь, она может быть поддержана. Бедность есть источник худшего из видов рабства – нравственного, того, которое полно бывает унижения и ненависти.
Добро, производимое бедностью, бывает одного вида – это болезненная жажда религиозного; потому что хотя среди бедности и, по-видимому, в зависимости от нее появляются и еще два вида добра, однако в действительности их причина лежит не в самой бедности, но в двух других видах зла, только неразлучно соединенных с нею, и об них мы скажем потом в своем месте.
Излишество обладаемого (богатство) служит источником гораздо меньшего количества зол, чем недостаток. Главнейшие из них два: страдания от пустоты жизни, испытываемые при богатстве людьми с пассивным характером, и чувственные наслаждения, которым предаются при нем люди с деятельным характером. Первое порождается возможностью ничего не делать, второе порождается возможностью все делать, – два условия, одинаково существующие только при излишке обладаемого.
Виды добра, производимые богатством, гораздо многочисленнее, чем виды добра, производимые бедностью, и многочисленнее, чем виды зла, производимые богатсвом же. Только здесь нужно заметить, что хотя зло от богатства и не многовидно, но оно обильно, потому что редко богатство не приносит его; а добро хотя и многовидно, но не обильно, потому что не часто богатство приносит его; т. е. хотя много добра можно принести, владея им, но мало находится людей, которые, обладая им, желали бы приносить добро. К последнему принадлежат все роды облегчения чужих страданий через прямую или косвенную помощь нуждающимся, все роды улучшения людей через воспитание их, наконец, прямое увеличение чистых наслаждений через покровительство науке, искусству и через делание этих наслаждений доступными для всех. Это бывает зрелище редкое в истории и прекрасное, когда бедные классы народа живут в дружелюбии с богатыми, когда богатство не внушает зависти к себе, потому что большая часть его идет на нужды бедным же. В особенности сближает эти противоположные классы внимательная заботливость со стороны богатых о тех маленьких, убогих радостях, без которых бедным тяжело было бы прожить свою угрюмую жизнь. Одна холодная механическая помощь непосредственным нуждам всегда будет приниматься равнодушно и всегда будет оскорблять тех, кому дается. Признание же за ними (бедными) потребности в том, что сверх нужд, и уважение к этой потребности – есть признание в них человеческого достоинства. Схождение в мир их маленьких радостей, понимание и сочувствие им в эти моменты всегда вызовет безмолвную и глубокую благодарность; как, с другой стороны, отнятие этих радостей, и действительно жестокое, вызовет всегда непримиримую ненависть, которая не заглушится никакими благодеяниями, потому что ее источник не в физических страданиях, которые могут быть утишены этими благодеяниями, но в унижении уже униженных, которое углубится ими.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.