Читать книгу "Новые и новейшие работы 2002—2011"

4. Биографизмы и «трещинки»

Т. Г. Цявловская, атрибутировавшая три текста, считавшихся черновиками пушкинской прозы, доказала, что это черновики писем к реальной женщине. А затем взяла на себя «смелость утверждать, что 8-я глава “Евгения Онегина”, и в особенности письмо Онегина, возникла на основе личного переживания, раскрывшегося для нас в этих трех письмах»[464]464
  Зенгер Т. А. С. Пушкин: Три письма к неизвестной // Звенья. II. М.; Л., 1933. С. 319. Вскоре, присоединившись к убедительной гипотезе А. М. Де-Рибаса о К. Собаньской как адресате всех трех писем, та же исследовательница обнародовала сводку доказательного материала (Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М. – Л., 1935. С. 179–208).


[Закрыть]. Именно из них поэт для письма своего героя «черпает мысли, обороты и жизненную силу»[465]465
  Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М. – Л., 1935. С. 208.


[Закрыть]. Еще через два года, когда версия о Каролине Собаньской стала уже общепринятой, Р. О. Якобсон добавляет сюда «Бориса Годунова», полагая, что «образ Марины, главный женский характер драмы, <…> был навеян Каролиной. В концепции Пушкина Марина исполнена обаянием и охвачена безумным честолюбием»[466]466
  Тайная осведомительница, воспетая Пушкиным и Мицкевичем // Якобсон Р. Работы по поэтике. М., 1987. С. 246.


[Закрыть].

В те же годы А. Ахматова, уже знающая об адресации писем Собаньской, приходит к выводу о «модернизации» характера Дон Гуана в «Каменном госте» именно под влиянием романа «Адольф»[467]467
  Ахматова А. «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина // А. Ахматова. О Пушкине: Статьи и заметки. Л., 1977. С. 86.


[Закрыть]. Позже Ахматова вскрывает автобиографическую подоплеку всего построения трагедии, показывая, что ее «основная черта» весьма отлична от «мировой легенды о Дон Жуане» и близка к «собственным лирическим переживаниям Пушкина»[468]468
  А. Ахматова. О Пушкине: Статьи и заметки. Л., 1977. С. 108 и др.


[Закрыть] в его предсвадебной ситуации. Сюда же попадают и «Повести Белкина», которые, по мысли Ахматовой, «представляют собой удивительный психологический памятник. Автор словно подсказывает судьбе, как спасти его»; Пушкин глубоко запрятал «свое томление по счастью, свое своеобразное заклинание судьбы, и в этом кроется мысль: так люди не найдут, не будут обсуждать, что невыносимо»[469]469
  «Каменный гость» Пушкина: Дополнения 1958–1959 года и заметки для новой редакции // А. Ахматова. О Пушкине: Статьи и заметки. Л., 1977. С. 166, 167.


[Закрыть].

Актуальная задача общефилологического порядка – анализ, который выделяет в тексте элементы, шифрующие биографическую информацию.

Так Ахматова восстанавливает автобиографический аспект «покаянной» болдинской осени. Методологически важно, что, показывая, как адресат одним упоминанием литературного имени в письме Пушкина Собаньской от 2 февраля 1830 года отсылается к роману Констана, «где может узнать все, что испытывает автор письма, как он мечется, тоскует, в каком он отчаянии», а затем все это «из «Адольфа» переносится в 8-ю главу «Онегина», Ахматова замечает: «Пушкин делает это, не повредив нигде священный для него образ Татьяны (“мой верный идеал”). В одном лишь месте, по моему разумению, образовалась крошечная трещинка». И поясняет, что обращенные Онегиным к Татьяне слова «Какому злобному веселью, / Быть может, повод подаю» не очень-то к ней могут быть отнесены – они, «конечно», из письма Пушкина Собаньской[470]470
  Болдинская осень (8-я глава «Онегина») // А. Ахматова. О Пушкине: Статьи и заметки. Л., 1977. С. 179.


[Закрыть].

Слабая детерминированность в тексте «Евгения Онегина» оказывается сильной детерминированностью в биографии автора. «Трещинка» в тексте, через которую проникает в него биография в «чистом» ее виде, это и есть искомые знаки биографии в творчестве.

Одна из таких трещинок – следующие строки в 8-й главе:

 
То видит он врагов забвенных,
Клеветников и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных…
 

Действительно, «Пушкин (не автор романа) целиком вселяется в Онегина, мечется с ним, тоскует, вспоминает прошлое», поскольку «никаких презренных товарищей у пустынного Онегина мы не знаем», ни в каком кругу «этот нелюдим как будто не вращался» (ну, пусть даже и вращался, прежде чем попал в деревню и вскоре «дома заперся», но не в этом дело), и «Пушкину для Онегина ничего не жалко – он даже отдает ему собственных “изменниц молодых”» (Ахматова напоминает: «И вы забыты мной, изменницы младые», 1820)[471]471
  А. Ахматова. О Пушкине: Статьи и заметки. Л., 1977. С. 185–186.


[Закрыть]. Но в глазах читателя, не знающего досконально биографию Пушкина и даже (мы вольны предположить) нимало ею не интересующегося, этими авторскими интервенциями создается новое качество романа – и только.

Пушкин – уже счастливый жених, но «в творческом плане, очевидно, не так-то легко выйти» из круга недавних переживаний, запечатленных в черновиках писем к Собаньской. И «это наблюдение, – полагает Ахматова, – дает в какой-то мере ключ к 8-й главе “Онегина”, к трагедии “Каменный гость” и <…> освещает очень важный момент биографии Пушкина»[472]472
  А. Ахматова. О Пушкине: Статьи и заметки. Л., 1977. С. 191.


[Закрыть].

Обратный свет, проливающийся на биографию, – это очень понятно. Но в каком именно смысле ключ к творчеству? К какой двери?

Ведь сама Ахматова пишет, что «самопризнания» у Пушкина незаметны «и обнаружить их можно только в результате тщательного анализа»[473]473
  «Каменный гость» Пушкина. С. 108.


[Закрыть]. Что именно мы получаем в результате? Несколько ключей (не надо только искать среди них ключа к двери с внутренним замком):

во-первых, ключ к объяснению малопонятного в тексте – тех самых описок, которые являются непретворенными (или нерастворенными) сгустками биографии в творчестве, следами сверхумысла («биографизмы»);

во-вторых, ключ к способу шифровки биографического в творчестве данного поэта (проблемы поэтики, но второго, внешнего ее круга);

в-третьих, ключ к самой биографии – к психологическому состоянию автора в тот или иной период жизни; возможно, и к чертам личности (мы готовы поверить Ахматовой, что Пушкин суеверно желал заклясть судьбу в свою первую Болдинскую осень). Мало того, мы получаем, например, бесспорно важное для биографов представление о том, что Пушкин, видимо, не знал о функциях Собаньской в ведомстве Бенкендорфа, хотя и прозревал многослойность ее личности.

Из чего же мы выводим, что не знал? А вот именно из того, что убедительно показанное активное присутствие Собаньской (как прототипического материала) дает определенную уверенность: такого рода знание так или иначе откликнулось бы (проступило бы) в связанных с ней фрагментах творчества.

Плотность прототипического помогает увидеть биографию.

5. Персонаж как ключ к биографии прототипа

Стимулом к кристаллизации давних размышлений об одном из центральных персонажей романа «Мастер и Маргарита» и его прототипах послужил разговор с одной американской стажеркой. Она объяснила, что приехала работать над темой, звучавшей примерно как «Ведьма в русской литературе», и одна из главных в этом плане литературных героинь для нее – Маргарита в романе Булгакова. Вот почему ей важен разговор со мной.

– Но только, – пояснила она, – у меня свой поворот темы – меня интересуют добрые ведьмы.

– Видите ли, – пояснила я в свою очередь, – вы не путайте наш фольклор и народные верования с европейскими. Это в Европе феи бывают злые и добрые. У нас ведьма – это ведьма…

От кого бы ни отталкивался Булгаков на стадии первоначальных импульсов или в отдельных деталях – от Л. Е. Белозерской или красавицы Маргариты Смирновой (с которой меня познакомила ее дочь, и при встрече они вручили мне текст ее воспоминаний о Булгакове; они впервые введены в оборот и прокомментированы в «Жизнеописании Михаила Булгакова»), во второй половине 30-х годов и сам автор, и Е. С. Булгакова связывали заглавную героиню «Мастера и Маргариты» уже только с нею. 4 ноября 1969 года, весь день рассказывая мне историю своих отношений с М. А., Елена Сергеевна вспоминала среди прочего: «Однажды он сидел, писал “Мастера” и, оторвавшись от стола, сказал, улыбаясь: “Ну и памятник вздул я тебе!”»[474]474
  Зафиксированная сестрой Булгакова фраза о «памятнике» матери в «Белой гвардии» (см. примеч. 455) увеличивает степень достоверности этого свидетельства.


[Закрыть] Важнее этих, реальных или легендарных, реплик сама структура романа начиная с заглавия. Мастер же, несомненно, с первых проявлений изменившегося в 1931 году замысла спроецирован на автора с главными перипетиями его литературной судьбы. Тем самым читатель принужден так или иначе проецировать его возлюбленную на биографическую спутницу автора.

«Мимоз при встрече не было. Но я не любила их и просила, чтобы на похоронах не было ни музыки – чтоб была тишина, тишина… – ни желтых цветов. И все было завалено этими цветами – был март, других цветов не было. С тех пор я не выношу их». Эта запись слов Е. С. Булгаковой, сделанная в те же дни, для внимательных читателей романа комментариев не требует.

В годы публикации романа легенда о прототипе Маргариты интенсивно укреплялась – при содействии самой Е. С. «В связи с этим романом многие друзья называли ее “Маргаритой”, и когда она однажды была в Будапеште, то газеты писали: “Маргарита посетила Будапешт”. Она рассказала нам также, что во время эвакуации в Ташкент встретилась в 1943 году с поэтессой Анной Ахматовой. Та написала стихотворение, в котором Елена названа колдуньей. Она весьма гордилась этим обстоятельством, и не без оснований»[475]475
  Послесловие О. Нюрнберга, племянника Елены Сергеевны, к немецкому изданию ее дневника (см. примеч. 443). Последняя фраза в цитате – о стихотворении Ахматовой (тоже относящемся к нашей теме): «В этой горнице колдунья / До меня жила одна: / Тень ее еще видна» и далее.


[Закрыть].

Елена Сергеевна рассказывала мне и другим людям, а также описывала в письме Н. А. Булгакову, как Михаил Афанасьевич еще в 1929 году, в расцвете их романа, водил ее в дом близ Патриарших прудов и там встретили их «высокий красивый бородатый старик и его сын. Кормили ухой. Старик вернулся из Астрахани из ссылки, и друзья дали ему с собой рыбу. “Позвольте ручку поцеловать! Ведьма! Околдовала!” “Вы гений!” – сказал вдруг Булгаков, обернувшись к нему» (наша запись рассказа Е. С.[476]476
  Несколько иной вариант того же мемуарного свидетельства – в письме Е. С. к О. Нюрнбергу от 13 февраля 1961 года: «Сидим до утра. Я сидела на ковре около камина, старик чего-то ошалел: “Можно поцеловать вас?” – “Можно, – говорю, – целуйте в щеку”. А он: “Ведьма! Ведьма! Приколдовала!” “Тут и я понял, – говорил потом Миша, вспоминая этот вечер, вернее, ночь, – что ты ведьма! Присушила меня!”» (цит. по: Лесскис Г., Атарова К. Путеводитель по роману Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». М., 2007. С. 255).


[Закрыть]).

Нас не интересует в данном случае верификация этого рассказа или этой легенды. Нам важно подчеркивание Еленой Сергеевной слова «ведьма» как важного для Булгакова и связывающего ее самоё (их отношения – план реальности) с Патриаршими прудами (место действия будущего романа, то есть план литературы).

Одно из наиболее глубоких утверждений о связи творчества с биографическими обстоятельствами принадлежит Б. В. Томашевскому: «Лирика – вовсе не негодный материал для биографических разысканий. Это лишь – ненадежный материал. <…> При всем том – творчество поэта все же дает поле для построения биографической гипотезы, которая иногда одна может удовлетворительно связать обрывочные и смутные факты…»[477]477
  Томашевский Б. Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения. Л., 1925. С. 69, 70.


[Закрыть]

Проза дает, надо думать, больше возможностей для таких построений. Так, Т. Г. Цявловская восстанавливает детали отношений Пушкина с Е. К. Воронцовой, опираясь на «Арапа Петра Великого»[478]478
  Д. Бетеа тонко анализирует этот «случай переплетения у Пушкина творческого и автобиографического элементов»; он стремится также показать роль «лукавых намеков» (Ходасевич) в подступе к новому типу биографии Пушкина (см.: Бетеа Д. Как писать биографию Пушкина в постлотмановскую эпоху // Лотмановский сборник. 3. М., 2004. С. 822–835).


[Закрыть].

Не имеет никакого смысла ломать голову над тем, почему один погиб в эпоху террора, а другой уцелел. Но ведь погибли, кажется, все решительно, кто сидел за столом у Шиловских (Тухачевский, Якир, Уборевич, Свечин и многие другие), кроме хозяина. Е. С. говорила мне, что Е. А. Шиловский поздно вступил в партию, потому что боялся, что его как бывшего дворянина заподозрят в карьеризме[479]479
  В разысканных нами в архиве ФСБ документах удалось обнаружить (в данном случае выражение, нередко используемое публикаторами неправомерно, употреблено точно) сведения о неизвестном прежде факте – аресте Е. А. Шиловского в сентябре 1919 г. (Е. С. Булгакова утверждала в наших беседах, что Шиловского никогда не арестовывали) и его заявление (после недели содержания под арестом) в Особый отдел ВЧК: «Я – искренний сторонник Советской власти, которую защищал с оружием в руках вплоть до последнего времени, что может свидетельствовать б[.] Народный комиссар по внешним делам Украины т. Подвойский, у которого я был начальником Полевого Штаба, а также многие другие видные т. коммунисты»; Шиловский называет себя здесь «революционным воином». После заявления его освободили (Чудакова М. О. К биографии Е. А. Шиловского // Тыняновский сборник. Вып. 11. Девятые Тыняновские чтения: Исследования. Материалы. М., 2002. С. 509–510). Когда С. Нехамкин обратился с вопросами по биографии Е. А. Шиловского, я указала обе мои неизвестные ему работы в Тыняновских сборниках с условием сослаться на них; как и следовало ожидать, рассказывая об аресте, как и о многом другом, известном только из моих опубликованных бесед с приятельским кругом Булгаковых, автор статьи «Рощин после “Хождения по мукам”» («Известия». 2 февр. 2003) не утруждает себя отсылкой к источникам.


[Закрыть].

Но есть вещи необъяснимые и в контексте того времени. Например, совершенно исключительное положение Булгакова в отношении постоянного «контакта с иностранцами», говоря на советском языке. О домашних встречах Булгаковых с ними кто-то должен был давать на Лубянку постоянные сведения, а не эпизодические, как Б. Штейгер, Э. Жуховицкий, К. Добраницкий[480]480
  Биографии и печальную роль двух последних нам удалось выяснить по их следственных делам, закончившихся расстрелами (см.: Чудакова М. О. Осведомители в доме М. А. Булгакова в середине 30-х годов // Седьмые Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Вып. 9. Рига – Москва, 1995–1996).


[Закрыть], Г. Конский или А. Степанова (в этой роли обоих актеров МХАТа Булгаковы были совершенно уверены). Еще важнее, что и эти люди далеко не всегда, при всей настойчивости[481]481
  «Обедали у Боолена. <…> Конечно, Жуховицкий. Потом пришли и др<угие> американцы из посольства, приятные люди, просто себя держат. <…> Мы с Мишей оба удивились, когда появилась Лина Степанова. На прощанье Миша пригласил американцев к себе. Лина С. сказала: “Я тоже хочу напроситься к вам в гости”» (запись в дневнике Е. С. от 19 апреля 1935 г.; в переписанной ею в конце 50-х годов версии, которая с 1990-го года неправомерно предлагается публикаторами Л. Яновской и В. Лосевым в качестве реального дневника, запись переиначена).


[Закрыть], были свидетелями частных встреч Булгакова и его жены с работниками посольств. Несколько раз такие встречи в доме писателя или на посольских дачах проходили, похоже, без видимых свидетелей.

Сложная история семьи Е. С. Булгаковой – отца и братьев, ее собственная биография с яркими авантюрными чертами, которые заставляют вспомнить нескольких женщин ее поколения, оставивших свой нестираемый след в истории России XX века (М. И. Будберг[482]482
  Н. Берберова о М. Будберг: «Она несомненно была одной из исключительных женщин своего времени, оказавшегося беспощадным и безжалостным и к ней, и к ее поколению вообще. Это поколение людей, родившихся между 1890-м и 1900-м годами, было почти полностью уничтожено войной, революцией, эмиграцией, лагерями и террором 30-х годов» (Берберова Н. Железная женщина. М., 1991. С. 19).


[Закрыть], Лиля Брик), довольно подробно освещены в работе Т. К. Шор (специально написанной для Тыняновского сборника по просьбе редколлегии; документально восстановленное автором родословие Нюрнбергов не мешает внуку Е. С. Булгаковой и сегодня утверждать, что «ее родители немецких кровей»[483]483
  Шиловский С. Судьба Маргариты (http://www.peoples.ru/family/wife/bulgakova/index.html). Там же – анахронические утверждения, что к моменту поездки Е. С. за границу в 1969 г. (будто бы «впервые», на самом деле она выезжала в 1963 г. к умирающему брату): «Булгакова уже издали и в Германии, и во Франции – причем без ее разрешения. Как это произошло, осталось неясным». Здесь остается только апеллировать к персонажам «Мастера и Маргариты»: «Ну да, неизвестно, <…> подумаешь, бином Ньютона!»


[Закрыть]) и в нашей статье[484]484
  Шор Т. К. Материалы к истории семьи Нюрнбергов в Историческом архиве Эстонии; Чудакова М. О. Материалы к биографии Е. С. Булгаковой // Тыняновский сборник. Вып.10. Шестые – Седьмые – Восьмые Тыняновские чтения. М.,1998. С. 599–606, 607–643).


[Закрыть].

При изучении биографических фактов стало ясно главное для данного случая – сколь многое Елена Сергеевна долго и успешно скрывала (два брата в фашистской Германии; о младшем, отправленном в лагерь либо расстрелянном после предвоенной советской оккупации Латвии, она вообще никогда не обмолвливалась ни единым словом) до Булгакова, в течение жизни с ним и после его смерти.

Можно предполагать, что о каких-то важнейших обстоятельствах жизни красивой жены крупного военспеца, сложившихся до встречи с Булгаковым, сам он узнал – случайно или от нее самой – лишь тогда, когда они уже соединили свои судьбы. Им владело, несомненно, страстное и глубокое чувство к ней. Кроме прочего, он нашел в Елене Шиловской то, что давно искал – сильную женщину, к тому же исполненную витальностью. Обратившись еще раз к сопоставлению с несколькими ее колоритными сверстницами, найдем такое описание впечатления от М. Закревской (Будберг), сложившегося зимой 1918 года у молодого британского агента Р. Б. Локкарта: «Ее жизнеспособность, быть может, связанная с ее железным здоровьем, была невероятна и заражала всех, с кем она общалась. Ее жизнь, ее мир были там, где были люди ей дорогие, и ее жизненная философия сделала ее хозяйкой своей собственной судьбы. Она была аристократкой. Она могла бы быть и коммунисткой. Она никогда бы не могла быть мещанкой»[485]485
  Берберова Н. Железная женщина. С. 38.


[Закрыть]. Несмотря на неясности перевода (какое значение русского слова «мещанка» имелось в виду?), мои личные впечатления от довольно тесного почти ежедневного (и всегда многочасового) полуторамесячного общения с Е. С. в 1969 году очень близки к этому описанию (разве что без аристократического происхождения и с поправкой на то, что не обладавшая крепким физическим здоровьем она ухитрялась быть в форме, проявляя чудеса выносливости и, конечно, железной выдержки и самоконтроля).

Молодость этих женщин пришлась на эпоху, когда человека с непомерной силой испытывали на прочность, резко отодвинув с авансцены ценности, привитые в детстве. Нити добра и зла спутывались. Складывались новые для бывших российских подданных особые отношения с властью; чекисты были важнейшей частью этой власти, от них зависели и сама жизнь, своя и близких, и то благополучие, которое для этих молодых, красивых, жизнелюбивых женщин было неразрывной частью самой жизни. И Елена Сергеевна, и М. Будберг оказывались еще в начале 20-х годов под арестом, и можно не сомневаться в том, как именно запах тюрьмы подействовал на них. Они считали себя достаточно сильными, чтоб вступить в игру, где ставки были высокие.

Насквозь пронизанная тайной слежкой и осведомительством атмосфера 30-х годов, как и двоящееся, граничащее с восхищением отношение персонажей и повествователя в прозе Булгакова к работе тех, для какого сыск основная профессия, а также готовность наблюдать вблизи себя заведомых осведомителей – все это достаточно подробно рассмотрено нами в особой работе[486]486
  См. примеч. 480.


[Закрыть]. Не жившим в атмосфере 20—30-х годов трудно, почти невозможно понять жизнеповедение тех, кто воспринимал ее как непременное условие существования. Отсюда – столько прямолинейной оценочности в суждениях о Булгакове и столько глубокого непонимания его романа. Один из читателей «Материалов к биографии Е. С. Булгаковой» написал мне в свое время о довольно «мрачных» впечатлениях от моих осторожных предположений о ее роли, поскольку в таком случае «М. А. об этом не мог не знать и участвовал в этой “игре”». Разговоры, что называется, в пользу бедных. Эти люди не нуждаются в нашей защите. Им довольно будет нашего понимания. Важно хотя бы попытаться приблизиться к той реальности, где лучшие душевные качества человека[487]487
  Е. С. Булгакова, например, деятельно и самоотверженно помогала детям расстрелянных сотоварищей своего бывшего мужа; немало добрых поступков на счету и у двух других упомянутых нами женщин.


[Закрыть], сила и богатство личности соседствуют с сомнительными поступками, и все вместе может неожиданно возникнуть перед взором любящего человека как исполненная драматизма непреложность.

«Игра» была в любом случае многосоставной, взаимоотражающих зеркал в их доме было немало[488]488
  Е. С. записывает 3 мая 1935 г. в дневник, как заходивший накануне Жуховицкий «очень плохо отзывался о Штейгере, сказал, что ни за что не хотел бы встретиться с ним у нас. Его даже скорчило при этом». Здесь – «разгаданная Булгаковым и его женой боязнь профессионального осведомителя самому оказаться объектом осведомления, <…> а также, возможно, и нежелание увидеть собственное отражение. Наблюдение за этим соперничеством за роль соглядатая в его собственном доме было для Булгакова, несомненно, частью игры <…>» (Чудакова М. О. Осведомители в доме М. А. Булгакова… С. 408).


[Закрыть].

Нас же в пределах данной работы интересует исключительно авторское отношение к Маргарите.

Вернемся к тем таинственным пушкинским строкам, с которых начали.

 
Другие два чудесные творенья
Влекли меня волшебною красой:
То были двух бесов изображенья.
 

В стихотворении «В начале жизни…» они явно противопоставлены той, которая названа «величавой женой», чьи «полные святыни словеса» не удерживают отрока-автора подле нее. Именно в саду (лицейском?), среди изваяний

 
Все наводило сладкий некий страх
Мне на сердце; и слезы вдохновенья,
При виде их, рождались на глазах.
 

В наиболее близком нам истолковании, которое дает всему стихотворению С. Г. Бочаров, отмечено, что сначала в рукописи было: «…двух богов изображенья». «Бесы» же, по его мнению, «действительно сильное и ударное слово в тексте, но Пушкин свой голос с ним не сливает. «Бесы» здесь названы как христианский псевдоним античных богов, и Пушкин эту ортодоксальную точку зрения, можно сказать, цитирует. Этим сильным словом два кумира здесь припечатаны, но ведь никак не исчерпаны <…> собственное их эллинское качество сияет из-под этой печати»[489]489
  Бочаров С. Г. Филологические сюжеты. М., 2007. С. 18.


[Закрыть]. Вот так и красота, обаяние, женственность, страстность Маргариты сияют из-под припечатавшего ее слова «ведьма»[490]490
  Более всего напоминая, может быть, некоторые штрихи описания Анны Карениной: «Анна шла, опустив голову и играя кистями башлыка. Лицо ее блестело ярким блеском; но блеск этот был не веселый, – он напоминал страшный блеск пожара среди темной ночи» («Анна Каренина». Т. 1, ч. 2, начало гл. IX).


[Закрыть].

Маргарита в романе стала, в сущности, частью того мира, где правит князь тьмы. Она в другом измерении, чем Иешуа, – едва ли не на другом полюсе. Но и там не менее (если не более), чем на противоположном, находит художник то, что вызывает те самые слезы вдохновенья.

Сегодня можно встретить глубокомысленное отрицание самой возможности любви Маргариты к Мастеру – ведьмы не способны к таким чувствам. Тут плоско (а главное, невероятно далеко от литературы) морализирующие авторы[491]491
  Диакон Андрей Кураев. «Мастер и Маргарита»: за Христа или против? М., 2004. Подробней об этом см. в нашей работе «О поэтике Михаила Булгакова» (Чудакова М. Новые работы… С. 452–453).


[Закрыть] близко подходят к тому, что С. Бочаров называет «нынешним благочестивым пушкиноведением». В обоих случаях морализаторы судят невпопад.

Смысл фигуры Воланда и слов его двойника Мефистофеля, взятых в качестве эпиграфа ко всему роману, то есть авторизованных, в том, на наш взгляд, что Булгаков понял и прочувствовал: дьявол уже среди нас, сатана уже здесь правит бал. Весь новый отсчет пошел от этого, и в новосозданном мире «благо» можно получить лишь из рук того, кто «вечно хочет зла». В этом мире с новыми координатами выносится и оценка действий Маргариты, а тем самым – и ее прототипа.

Автор не может объявить свою героиню виновной. Она стала ведьмой, спасая возлюбленного. Таково найденное автором объяснение (и оправдание) неизвестных нам, но несомненно драматических коллизий жизни ее прототипа.

6. М. Булгаков: воздействие поэтики на биографию

Сквозь канву биографии автора, растянутую на фабульных опорах ранних вещей – «Записок юного врача» и «Записок на манжетах», пробивается в повестях середины 20-х (и при посредстве материала этой же биографии формируется) тип нового героя:

врач (естествоиспытатель) с чертами творческого (и не только) всемогущества[492]492
  «Панкрат, и так боявшийся Персикова, как огня, теперь испытывал по отношению к нему одно чувство: мертвенный ужас» («Роковые яйца»); «Он стоял у письменного стола и смотрел на них, как полководец на врагов. Ноздри его ястребиного носа раздувались. <…> Пес встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз. <…> Я знаю, кто это! Он – добрый волшебник, маг и кудесник из собачьей сказки… Ведь не может же быть, чтобы все это я видел во сне?» («Собачье сердце», 1925).


[Закрыть], притом нуждающийся в помощи власти.

Когда складываются константы творчества, оно дает импульс поступкам автора и корректирует их. Последствия же поступков посылают обратные импульсы – в творчество.

Эту обоюдную связь можно проследить. В феврале 1928 года Булгаков обращается в Моссовет с просьбой о поездке за границу (становящейся все более и более важной для него) и получает отказ. В том же году он начинает «роман о дьяволе» (так это сочинение долгое время будет именоваться впоследствии в дневнике Е. С. Булгаковой), где с первых страниц формируется фигура, так сказать, многократно укрупненного телефонного собеседника профессоров из «Роковых яиц» и «Собачьего сердца». Эти персонажи автор в него и преобразует: могущество врача («маг и кудесник») выводит к Воланду[493]493
  О фигуре Врача, сложившейся в раннем творчестве, и ее последующих трансформациях и вариантах см. в нашей работе «О поэтике Михаила Булгакова» (Чудакова М. Новые работы: 2003–2006. М., 2007. С. 397–398).


[Закрыть] – носителю могущества социально действенного, властителю над земными властителями. Такой персонаж появляется в первой редакции романа, когда, заметим, в его замысле еще отсутствует тот, помощь кому станет позднее важнейшей функцией Воланда.

Полтора года спустя, в начале сентября 1929 года, Булгаков пишет заявление – уже на имя высших государственных инстанций – с просьбой об отъезде за границу «на тот срок, который Правительство Союза найдет возможным назначить», и вступает в переписку об этом же с Горьким.

В это же самое время («Сентябрь 1929» – дата в рукописи) он сочиняет «Тайному другу» начало истории злоключений художника (поднимавшегося было к славе, но сброшенного в безвестность) уже вне той энергичной ипостаси ученого, которую создавал Булгаков в двух повестях в ключе своей биографии (профессии медика, в том числе и неразвернувшегося исследовательского ее витка – того, чего он желал потом своему брату Николаю: «Будь блестящ в своих работах»). И, что особенно важно, в этой повести уже состоялся – правда, в условно-бытовой форме – тот контакт художника с его могущественным покровителем, которого еще нет в «романе о дьяволе»[494]494
  Об этом – в нашей статье «Архив М. А. Булгакова: Материалы для творческой биографии писателя» (Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 37. М., 1976. С. 84–85).


[Закрыть].

Так появляется в творчестве Булгакова следующая (теперь относительно середины 20-х годов) новация – герой-художник. Первый его абрис – в «Записках на манжетах»[495]495
  Творчество героя «Записок на манжетах» – в будущем (см. наш комментарий к ним в собр. соч. Булгакова – т. 1, с. 605).


[Закрыть]. «Тайному другу» и впоследствии, по его канве, «Записки покойника» – хронологическое продолжение злоключений сочинителя романа и пьесы (alter ego автора). А затем в «Кабале святош» (в том же 1929 году) появляется человек творящий в его чистом виде: в зените славы и на пике гонений, и властитель, у которого талант вправе искать защиты от гонителей (разрабатывается уже созданный в двух повестях стандарт). По функции своей этот земной властитель – из тех, с кем московские профессора говорят по телефону, требуя защиты. Теперь, в пьесе 1929 года, великий драматург с ним уже в личном контакте.

Но как по закону физики – сколько от одного отымется, столько к другому прибавится, так и чем больше творческий дар, тем бессильнее у Булгакова его носитель во всем, кроме творчества.

Герои двух повестей 20-х годов наделены могуществом, проистекающим только от их интеллекта и таланта: оба профессора распоряжаются (невольно) жизнью и смертью людей.

В повести «Тайному другу» впервые появившийся вместо ученого художник уже очевидно бессилен в социуме. В писавшейся почти одновременно (та же осень 1929 года) пьесе о Мольере могущество недавних героев отчаянным броском переведено во всемогущество антипода нового героя – самодержавного властителя. Поначалу удачный контакт с ним кончается для художника трагически. Изучение рукописей пьесы заставило нас в свое время увидеть в ней особую связь творческого с биографическим[496]496
  В рукописных вариантах встречи Мольера с Людовиком сквозит авторское предожидание подобной аудиенции и доверительного, благожелательного разговора. Конечная безнадежность и временная надежда в этой пьесе равно полноправны, и одна не отменяет другую (См.: Чудакова М. О. Архив М. А. Булгакова. С. 90–91).


[Закрыть].

«Кабала святош» – пик тираноборческого пафоса у Булгакова; подобного у него больше не встретим.

У автора пьесы уже есть в запасе и управа на тиранов – «более главный» властитель, намеченный в романе, начатом в 1928 году. В пьесе в паре Людовик – Мольер (и Шаррон – кабала, действующая против Мольера) драматургически жестко выстроено то соположение центральных героев, которое, пунктиром намеченное в 1928-м – в начале 1929 года в пределах одной главы романа (Пилат – Иешуа, и Каифа – та же «кабала»), развернется при изменении замысла романа в гораздо более сложную структуру: Пилат – Иешуа, Воланд – Мастер при подспудной соотнесенности Мастера и Иешуа.

Но главное – в течение первых же лет московской литературной работы сложится, а к концу 20-х годов укрепится важнейшая черта поэтики: непременная победительность в описании современности, явно противоречащая советским реалиям. Действительную беззащитность перед властью и агрессивным «трудовым элементом» (самоименование Шарикова в «Собачьем сердце») можно было подменить победительностью лишь посредством фантастики и гротеска. Вершиной этой замены стала фигура Воланда, господствующего над Москвой.

И из художественного мира она перешла в реальный: творчество подчинило себе биографию автора, усилив предпосылки, коренившиеся в его личности (особое отношение к силе).

Настойчивые поиски поддержки в «источнике подлинной силы»[497]497
  Письмо М. А. Булгакова к В. В. Вересаеву от 27 июля 1931 г. (т. V, с. 461).


[Закрыть] в течение ряда лет (после телефонного разговора со Сталиным) стали настоящей навязчивой идеей.

И, в свою очередь, биография обратным движением воздействовала на творчество, меняя замысел главного романа.