Читать книгу "Новые и новейшие работы 2002—2011"

Время выбора: Андрей Синявский и Абрам Терц в литературно-общественном процессе 1960-х годов

Первая публикация: VADEMECUM. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М., 2010

1

В то самое время, когда Пастернак без внутренних колебаний, как можно судить по обильным эпистолярным и мемуарным материалам, напечатанным за несколько десятилетий, отправил роман за границу, показав свое отношение к разделению мировой культуры, Абрам Терц в безымянной статье «Что такое социалистический реализм?» пишет, что литература пошла на убыль: «…топчется на одном месте. <…> Тот, кто сбивается в сторону излишнего правдоподобия, “реализма”, терпит фиаско…»[731]731
  Синявский А. Литературный процесс в России: Литературно-критические работы разных лет. М., 2003. С. 174.


[Закрыть] Последними словами Синявский будто предрешает будущий успех – и именно печатный успех – «Мастера и Маргариты».

Новый литературный период суждено было открыть и обозначить человеку иного, более позднего поколения. Обозначить же его можно было не в самиздате, а только в печатном поле литературного процесса.

Это было известно всем, хотя и не обсуждалось.

И в 1962 году новый цикл был открыт повестью «Один день Ивана Денисовича», ставшей первым и важнейшим его знаком. Вторым – совершенно недостаточно замеченным – был роман Домбровского «Хранитель древностей» (1964). Третьим – печатание «Мастера и Маргариты» (1966–1967). Примечательно или любопытно: роман Булгакова нагнал время – обозначив в 1940 году конец первого цикла, он помог в 1966—1967-м открыть новый цикл тем, что закрепил его.

Вернемся к «Доктору Живаго».

Публикация романа за границей стала событием для всего мира и скандалом и гадким мифом для своей страны. И никогда уже, к сожалению, не стала событием для России. К сожалению. К тому времени, когда он появился в отечественной печати (начало 1988 года), литературные события уже иссякали – именно как события. Событиями становились другие вещи[732]732
  О совокупности обстоятельств, помешавших публикации 1988 г. стать событием, см. в нашей статье «“Мастер и Маргарита”, “Доктор Живаго” и читатель России». М.: Музей Булгакова, 2010.


[Закрыть].

Борис Рунин писал, что исключение Пастернака было актом «не сталинского, а хрущевского стиля руководства. Даже в то время оно воспринималось уже не столько как злодейство, сколько как дремучее невежество. Это был защитный рефлекс дикаря, столкнувшегося с рафинированной заоблачной культурой», тогда как Сталин, губя, все-таки «более или менее представлял себе, с кем и с чем имеет дело»[733]733
  Рунин Б. Мое окружение: Записки случайно уцелевшего. М., 1995. С. 217.


[Закрыть].

Изгнание Пастернака должно было завершить его замену в литературе, обозначенную еще в середине 30-х поэзией Симонова.

Литература должна была стать окончательно дикарской. Должна была… но не смогла. В том-то и дело, что столкнулись два движения: одно направлялось вектором социума, с середины 30-х годов цементировавшего превращение литературы в книжки для неполноценных подростков, другое – вектором литературной эволюции, уже пробивавшей во второй половине 30-х путь в новый цикл – появилась новая поэзия даже в печати.

Исключение Пастернака было одним из проявлений, турбулентности – разные событийные потоки двигались по разным «этажам».

Вторым по хронологии событием тех лет после публикации романа «Доктор Живаго» за границей было печатание повести Солженицына – внутри границ. Оно стало событием сначала для России – тем более сильным, что последовало всего через два года после смерти того, кому не дали вступить со своим романом на отечественное поле, и через три года после страшного скандала с ним.

Третьим событием стал процесс Синявского – Даниэля, связанный с рождением явления тамиздата. К тому времени, напомню, самиздат уже примерно десять лет как был, а тамиздата не было.

Четвертым, не менее, если не более сильным, чем печатание повести Солженицына, событием для читающей России стало печатание романа Булгакова. Его сочинение – в противовес Пастернаку – предстало перед миром тотчас же после отечественной публикации и экстраординарным образом в более полном, чем в России, виде![734]734
  Подробней об этом см. в упомянутой выше статье «“Мастер и Маргарита”, “Доктор Живаго” и читатель России».


[Закрыть]

Напомним сначала случившееся с романом Пастернака и им самим откомментированное.

В письме в Союз писателей осенью 1958 года Пастернак обращает внимание властей (в которые включены были и власти писательские) на сдвиг, произошедший под давлением нового времени, зафиксированный действиями самой власти и ею скорее всего не осознанный: «Теперь огромным газетным тиражом напечатаны исключительно одни неприемлемые его места, препятствовавшие его изданию и которые я соглашался выпустить, и ничего, кроме грозящих мне лично бедствий, не произошло. Отчего же нельзя было его напечатать три года тому назад, с соответствующими изъятиями?»[735]735
  «А за мною шум погони…»: Борис Пастернак и власть. 1956–1972: Документы. М., 2001. С. 153.


[Закрыть]

Итак, создан первый прецедент – печатание «огромным газетным тиражом» заведомо нецензурных – и, во всяком случае, не цензурованных – фрагментов литературного произведения! И – «ничего не произошло». Смысл цензуры оказался под вопросом. Пастернак с обостренной страданиями этих дней зоркостью подметил новацию.

И власти, которая не держалась за принципы, это пошло на пользу, вернее, на потребу – она цинично отдала купированные ею в отечестве фрагменты текста Булгакова тому же самому Западу, печатание которым некупированного романа стоило Пастернаку жизни. Эти фрагменты спокойно пересекли границу и попали в распоряжение зарубежного издателя, но – если бы русская зарубежная печать вздумала слушаться наше начальство – не зарубежного русского читателя! Купюры были проданы только тем издательствам, где роман выходил в переводе…

Так полный текст романа Булгакова на Западе на шесть лет опередил полное его издание на родине писателя.

Так власти сами показали дорогу, по которой давно уже шел Абрам Терц: то, что нельзя напечатать здесь, можно напечатать там.

2

Солженицын не печатался нигде – до момента появления повести об Иване Денисовиче.

Пастернак был печатающийся подцензурный поэт, когда отправил в тамиздат свой роман.

Синявский был печатающимся в своем отечестве критиком и литературоведом.

В 1962–1964 годах он активно пытается внести вклад в отечественную печатную жизнь: пишет вступительную статью к сборнику Пастернака и одновременно, вместе с Меньшутиным, – книгу о поэзии 20-х годов.

О ней я писала в Пятом Тыняновском сборнике (в Постскриптуме к воспоминаниям А. П. Чудакова о С. М. Бонди), где говорила о немногих вариантах профессионального поведения, предоставленных тем, кто выбрал жизнь на родине, эпохой 60-х – рубежное, переломное время, когда выбирался путь на несколько десятилетий вперед, предполагалось – на всю жизнь.

И Синявский сделал свой выбор. В то время существовала такая развилка – как входить в печать. Собственно говоря, было два пути: или создавать однородные полностью тексты, где нет места ни одной фразе, с которой автор сам не согласен и которые не стыдно будет напечатать в другое время – когда кончится советская власть; или делать упор на фактологию. Фактологии в истории литературы не было совсем. В начале 60-х годов были неизвестными такие имена, о которых сейчас смешно говорить, что они могли быть неизвестны. Были неизвестны такие произведения, о которых тоже смешно говорить как о неизвестных. Это было выморочное поле.

Синявский пошел по второму пути.

Их с Меньшутиным книга целиком написана на «советском» языке, который он прекрасно знал, чувствовал, умел отличить. Она построена на сугубо советских оборотах речи и словах, которых в те годы совершенно точно можно было избежать: «Естественно, что подобные настроения, проникнутые духом идейного разоружения, общественной пассивности, непротивленчества, встречали резкий отпор со стороны передовых деятелей советской литературы»[736]736
  Меньшутин А., Синявский А. Поэзия первых лет революции: 1917–1920. М., 1964. С. 34.


[Закрыть]. Еще раз повторим, что это отнюдь не особо примечательная, отличная от других фраза, что так написана вся книга. Авторы, можно сказать, демонстрируют нам, что они и не собирались бороться за свой текст – гулять так гулять!

Все это слишком памятно и понятно, поскольку в это же самое время мы с Александром Павловичем Чудаковым выбрали другой, первый путь.

Но не будем забывать, что это был Институт мировой литературы, где каждый текст проходил несколько инстанций: обсуждение на секторе, обсуждение на ученом совете…

Должна поделиться биографической подробностью: я с 1 сентября 1965 года работала в Отделе рукописей ГБЛ, а зимой меня пригласили в ИМЛИ. Доброжелательные сотрудники института говорили, что это все равно что выиграть 100 000 по трамвайному билету. Но, продумав все, я поняла, что не сумею писать о советской литературе при необходимости проходить через несколько прессов (я тогда была совсем молодая и собиралась работать серьезно). И что лучше быть один на один с издательством со всей его структурой, чем вот с этой жуткой многоступенчатостью, с необходимостью иметь их разрешение на печатание. Со всем этим сталкивался, конечно, Синявский. И для того, чтобы включить огромный богатый материал, бесценные библиографические указания, впервые ввести их в отечественный научный обиход, он пошел на эту плотную советскую упаковку, которая для других практически сводила на нет то, что удалось протащить.

Мои рассуждения выглядели бы убедительными, если бы не явно нарочитая безоглядность советчины в нарративе книги: на каждой странице насаждается, в сущности, советская идеология. За этой безоглядностью легко увидеть дополнительный смысл – манифестацию отношения одного из соавторов к советской подцензурной печати как таковой. Внутри государственной границы одной подлой фразой больше, одной меньше – все это не имеет никакого значения. Имеют значение лишь свойства текста, пересекшего границу.

Правда, в той же книге есть страницы, посвященные Пастернаку, которых эта авторская «обработка» практически не коснулось. И именно в это время идет (уже целая переписка его с редакторами на эту тему напечатана) борьба за то, чтобы это опубликовать в том виде, в котором подано.

То есть он хочет вести новый разговор о Пастернаке, совершенно на новом языке. Ему пишут: «Разумеется, речи нет о том, чтобы снова “прорабатывать” Пастернака за его “ошибки” <…> Но дать точную и объективную характеристику и оценку как идейных основ творчества Пастернака, так и его литературного пути – мы обязаны» (11.IX.1963)[737]737
  Переписка Андрея Синявского с редакцией серии «Библиотека поэта»: Изменение советского литературного поля // НЛО. 2005. № 71. С. 190.


[Закрыть].

Вот эти слова «точный и объективный», слова, потерявшие свой смысл и обретшие другой, они здесь очень характерны.

Синявский отвечает: «Писать о политических и философских ошибках Пастернака я не считаю правильным и для себя возможным».

Сейчас это сложно объяснить молодым людям, насколько это был серьезный, серьезнейший выбор.

Автор предисловия к «Переписке» пишет: «Разделяя свою деятельность на работу “тихого”, существующего в подцензурной печати критика и литературоведа и публикующегося за границей скандалиста Терца, Синявский дал один из первых примеров расхождения официальной (санкционированной) и подпольной, неподцензурной литературной деятельности – той и другой мог заниматься в одно и то же время один и тот же человек»[738]738
  Переписка Андрея Синявского с редакцией серии «Библиотека поэта»: Изменение советского литературного поля // НЛО. 2005. № 71. С. 185.


[Закрыть]. Надо добавить к этой слишком академической схеме два, по крайней мере, уточнения:

1) заниматься едва ли не с полярно противоположных идеологических позиций,

2) выделяя в подцензурной сфере один остров, за который ведется настоящая борьба.

3

Процесс Синявского – Даниэля, развернувшийся в январе 1966 года, сыграл огромную роль и в общественной, и в литературной жизни. До этого, с конца 1917-го, всем было известно, что ни одной статьи, даже печатного объявления, ни одной даже подписи на открытке нельзя было напечатать без штампа цензора. Печатание за границей было незаконным в том смысле, что не было проштемпелевано цензурой. И перед процессом прорвал блокаду, помимо двоих подсудимых, только «Доктор Живаго».

Но Пастернак – то был случай особый: знаменитый поэт, быстро прославившийся в мире романом. У Синявского и Даниэля вперед выступил принцип – свобода творчества в чистом виде, свобода слова, свобода печати.

Роман «Доктор Живаго», конечно, был очень мало известен, когда его автора честили и травили. Но дело в том, что Пастернак-то все равно был известен.

С Синявским все было совершенно по-другому, как и с Даниэлем. Кто-то знал, что есть такой, литературоведы все знали, а во всей стране не знали. И принцип свободы творчества встал в чистом, оголенном виде. На процессе как бы было заявлено: имеем право писать как хотим, и печатать свои произведения где хотим. С Пастернаком сложнее была ситуация. Власть была вынуждена доказывать, что в произведениях Терца и Даниэля заключена антисоветская агитация и пропаганда, то есть «стремление отказаться от завоеваний социалистической революции в ходе реставрации капитализма».

И вот какие обстоятельства стали важнейшими во время этого судебного процесса:

Первое. Не важно было, нравится или не нравится кому-то проза обоих литераторов. Если о «Докторе Живаго» было напечатано целое огромное сочинение – что там хорошо, что плохо, то здесь вопрос об этом вообще не стоял. Все было оголено. Не имеет значения, нравится или не нравится, никого даже не призывали любить эти произведения. Интеллигенция поднялась на защиту свободы слова. Той свободы, которой почти 40 лет не было и о которой еще в 1930 году писал правительству СССР Михаил Булгаков: о том, что борьба с цензурой – его «писательский долг, так же как и призывы к свободе печати. <…> Если кто-нибудь из писателей задумывал бы доказывать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично утверждающей, что ей не нужна вода».

Второе. Выяснилось, что граница, вот эта самая граница государственная, размыта. Что передача сочинений за границу даже не нуждается в каких-то особых условиях, а происходит как нечто уже налаженное.

Третье. Это стало важным шагом. Такой поступок – печатание многолетнее за границей – стал шагом к соединению трех ветвей русской литературы. Мало того, мы видим, в каких специальных условиях совершался этот шаг – переход от растроенной литературы (как я ее называю) к единой. Этим готовилось наше время.

Понадобилось нелегкое условие – отказаться от имени. Конечно, можно возразить, что псевдоним не новация, но в данном случае это была безымянность. Пришлось временно пойти на это, чтобы обеспечить вышеупомянутые условия.

Четвертое (и последнее, что я хочу сказать). Автор предисловия к переписке Синявского с издателями, пишет, что создались два культурных поля: самиздат и печатное, поскольку только самиздат достиг «высокой степени организованности»[739]739
  Переписка Андрея Синявского с редакцией серии «Библиотека поэта»: Изменение советского литературного поля // НЛО. 2005. № 71. С. 185.


[Закрыть]. Не так-то просто. Самиздат возник еще в конце 50-х – в начале 60-х годов, и дело было не столько в нем, сколько в том, что возникал в совершенно новых условиях тамиздат. И здесь воздействие оказывалось на творческий процесс уже едва ли всех писателей.

Во-первых, появилось ощущение прозрачности, проницаемости границы – его породил опыт нескольких человек, в первую очередь – Пастернака и Синявского.

Во-вторых, благодаря этому менялось литературное качество. Я работала в эти годы внештатно в «Новом мире» – рецензировала «самотек» в редакции прозы. Мы видели, как поднимался уровень вслед за печатанием Солженицына и процессом Синявского – Даниэля. Люди уже не могли писать так, как писали. И те, кто не сумел войти в печать (а тогда удавалось напечатать и совершенно неожиданное) и не хотел остаться в рукописях, очертя голову шли в тамиздат.

Роль личности в истории России XX века, повторюсь, колоссальна. Личные усилия эти приводили к тому, что создалась совершенно новая литература, которая и дала возможность в общем-то в три дня кончить с советской властью и начать свободный литературный процесс так быстро и легко.

Антихристианская мифология советского времени
(появление и закрепление в государственном и общественном быту красной пятиконечной звезды как символа нового мира)

Первая публикация: Библия в культуре и искусстве. Випперовские чтения —1995. М., 1996

1

27 января 1924 года малоизвестный писатель М. Булгаков, только что начавший знакомить литературную Москву со своим романом «Полночный крест» – первой частью задуманной им трилогии «Белая гвардия», – публикует в газете «Гудок», в штате которой он состоит, репортаж о прощании российских граждан с Лениным.

Нарочито стертый тон повествования, сосредоточенность на воспроизведении диалогов в бесконечной очереди к гробу мешали долгое время обратить внимание на конец описания самого гроба с телом (начинающееся словами: «Лежит в гробу на постаменте человек»). Между тем это самое загадочное (благодаря сознательной лаконичности) и, несомненно, самое значимое для автора место очерка, хорошо замаскированное от слишком зоркого взгляда более или менее нейтральным контекстом: «Все ясно. К этому гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в течение веков по дальним караванным дорогам желтых пустынь земного шара, там, где некогда, еще при рождении человечества, над его колыбелью ходила бессменная звезда»[740]740
  Часы жизни и смерти // Булгаков М. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М., 1989. С. 377.


[Закрыть].

Кажется, говоря словами автора очерка, «все ясно». По-видимому, это та самая звезда: «И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась над местом, где был Младенец» (Мтф. 2: 9), – звезда, по которой нашли младенца Иисуса.

Булгаков, по нашему предположению, свидетельствует, что отношение к Ленину радикально сменило в России (но будет менять и в планетарном масштабе) христианские представления, при этом надстроившись над ними, их же и использовав как строительный материал[741]741
  Эти соображения впервые изложены нами в книге к 100-летнему юбилею писателя: Михаил Булгаков и Россия. См.: Литературная газета. 1991. № 19 (5345). 15 мая. С. 11.


[Закрыть]. «От желтых пустынь», где зародилось две тысячи лет назад христианство, место рождения нового мира со своим центральным объектом поклонения и паломничества перенесено в Москву – сюда отныне будут проложены новые «караванные дороги», и движение по ним будет происходить веками.

В воспоминаниях протоиерея Михаила Ардова приводится его разговор с искусствоведом А. Г. Габричевским: «Я помню, – говорит мне Александр Георгиевич, – я вышел из дома в январе двадцать четвертого года… Стояла длинная очередь к гробу Ленина, люди жгли костры и грелись… А вот тут, на Манеже, висел загадочный лозунг: “Могила Ленина – колыбель человечества”… Это я не понимаю, что такое…» Добавим к этому воспоминанию документ: в кинокадрах похорон Ленина в одной из шеренг несут огромный длинный плакат с этой надписью. Продолжим цитату из воспоминаний:

«– Это не так уж трудно расшифровать, – отвечаю я.

– Ты так думаешь?

– Я надеюсь, вы не станете мне возражать, если я скажу, что партия большевиков – сатанинская пародия на Церковь, съезды – это соборы, парады, демонстрации и митинги – ритуальные действа, чучело Ленина пародирует святые мощи и так далее…

– Это справедливо, – отзывается Александр Григорьевич.

– Так вот, – продолжаю я, – лозунг “могила Ленина – колыбель человечества” – это такая же точно сатанинская пародия на слова молитвы, обращенные ко Христу: “Гроб твой – источник нашего воскресения»[742]742
  Ардов Михаил. Легендарная Ордынка // Новый мир. 1994. № 5. С. 150.


[Закрыть].

Протоиерей имел в виду «Часы Пасхи»: «Яко живоносец, яко рая краснейший воистину чертога Всякого показася, светлейший, Христе, гроб Твой, источник нашего воскресения».

Возможно, именно этот лозунг, прочитанный Булгаковым по дороге к Колонному залу, кристаллизовал его мысль о гробе как колыбели «нового» человечества, разрывающего с христианством, и естественным образом обратил его ко времени рождения христианства и новой эры человечества, теперь на его глазах заканчивающейся («Все ясно»). Перед нами – апокалиптическое переживание автора, заключенное в нескольких нарочито нейтрализованных из цензурных соображений строках газетного очерка.

Поэтическое переживание нового мира, пришедшего с Лениным, выражено поэтами еще при его жизни. «Мы знаем, что всякая героизация противоречит миросозерцанию Ленина; все мы учили, что земля движется по орбите, но это не мешает нам однако восхищаться восходом солнца утром, закатом его вечером, восторгаться им, когда оно стоит на небе в полдень.

Пройдут поколения, и они будут также восхищаться восходом солнца, также будут изучать и восхищаться образом тов. Ленина»[743]743
  Выступление В. Я. Брюсова на торжественном заседании в Московском доме печати в связи с пятидесятилетием В. И. Ленина в апреле 1920 г. // Экран. 1928. № 4; цит. по: Литературная газета. 1960. 13 февраля. С. 1. Большой материал – в книге «Недорисованный портрет: 50-летие В. И. Ленина в речах, статьях, приветствиях» (М., 1990), куда вошло и это выступление.


[Закрыть]. Осторожно, стремясь не изменить своему «научно-поэтическому», рационалистическому подходу, Брюсов вводит Ленина в сонм светил – вернее, ставит рядом с главным светилом и помещает его в вечности. Но это скорее уж неоязыческое, чем квазихристианское отношение к Ленину.

В том же 1920 году О. Мандельштам в стихотворении «Где ночь бросает якоря» говорит о «революции в евангельских символах»[744]744
  Тоддес Е. Поэтическая идеология // Литературное обозрение. 1991. № 3. С. 38. Автор цитируемой статьи присоединяется к прочтению стихотворения как направленного против белых (О. Ронен, К. Тарановский, С. Бройд, Г. Фрейдин); это чтение кажется убедительным: именно белые «летят», оторвавшись от «древа жизни» – отечественной почвы.


[Закрыть]:

 
Сухие листья октября,
Глухие вскормленники мрака,
Куда летите вы? Зачем
От древа жизни вы отпали?
Вам чужд и странен Вифлеем
И яслей вы не увидали.
 

«Вместо более или менее отдаленных аллюзий здесь выдвинуто прямое уподобление революции рождению Христа <…> Мандельштамовское уподобление вполне сравнимо с появлением Христа во главе красногвардейцев в поэме Блока»[745]745
  Тоддес Е. Поэтическая идеология // Литературное обозрение. 1991. № 3. С. 38.


[Закрыть]. Упрек «Вам чужд и странен Вифлеем» по адресу заведомых атеистов был бы бессодержателен и приобретает смысл, будучи адресован тем, кого автор считает плохими христианами.

Таким образом, поэт как бы видит христианство продолжающимся, но в иных формах, после «нового» Рождества.

Сразу после смерти Ленина уподобление революции рождению Христа персонифицируется в его личности. Разница в том, что поэты очень быстро стали подчеркивать неузнанность рождения нового мессии, даже для его семьи:

 
Жизнь не вставала на колени.
Был просто день. Один из дней.
И в этот день рожден был Ленин.
Рожден, как каждый из людей.
Не знал отец, и мать не знала.
Не знал никто – и знать не мог,
Что именинницею стала земля…
 

(А. Безыменский. Лениндень. 1924)[746]746
  Цит. по: Добренко Е. Метафора власти: Литература сталинской эпохи в историческом освещении. Мюнхен, 1993. С. 100 (курсив наш. – М. Ч.). Приведем верное наблюдение автора книги, идущее к нашему рассуждению о формулировках в репортажах Булгакова (едва ли не поэтических): «Характерно, что сам мотив рождения Ленина возник во время похорон вождя…» (с. 101; здесь и далее курсив авторов цитируемых текстов).


[Закрыть];

 
…в глуши Симбирска
родился обыкновенный мальчик – Ленин.
 

(В. Маяковский. Владимир Ильич Ленин. 1924)

Впрочем, у Маяковского сама непреложность факта рождения Ленина как закономерного следствия из всего исторического развития человечества «по всему по этому» сближает рождение Ленина с великим событием Рождества.

Стало уже общим местом понимание того бесспорного факта, что, заботясь в первые же траурные дни о посмертном обожествлении Ленина, Сталин готовил, так сказать, нечто аналогичное фамильному склепу для самого себя, только в отличие от склепа он оборудовал некое «святилище», пригодное для его собственного прижизненного обожествления[747]747
  См., напр.: «Именно в течение этих нескольких дней и недель было положено начало культа Ленина; этот процесс обожествления политика и мыслителя, который, кажется, всегда относился отрицательно ко всем проявлениям чрезмерного поклонения своей личности, кульминировал в начале 30-х годов и был перекрыт культом Сталина. Нет сомнения в том, что Сталин и его сотрудники сознательно использовали основы функции и формы уже существующей модели» (Grygar M. Ленинизм и беспредметность. – RZ. XXV–III) (1 апреля 1989 г.). С. 384). К последней фразе надо только добавить, что, прежде чем «сознательно использовать», Сталин эту модель сознательно построил, оценив перспективу своего местоположения в условиях «социализма в одной стране» еще в начале 1924 г.


[Закрыть]. Одним из первых шагов стало решение (принятое ЦИК Союза ССР через три дня после смерти Ленина) о сооружении «склепа» на Красной площади; исследователи отмечают «символическое использование формы (куб и пирамида как символы вечности) при строительстве Мавзолея»[748]748
  Хан-Магомедов С. О. Мавзолей Ленина: История создания и архитектура. М., 1972. С. 40, 50. На совещании, собранном 23 января 1924 г. еще для обсуждения проблемы надгробия, автор будущего проекта мавзолея А. В. Щусев говорил: «Владимир Ильич вечен. <…> У нас в зодчестве вечен куб. От куба идет все…» (с. 43).


[Закрыть].

К тому времени, когда на Красной площади размещали сначала временное, а затем решением высшей власти должное считаться вечным (и просуществовавшее под знаком вечности вплоть до 1988—1989-го) пристанище тела Ленина, эта площадь сама вошла в символику «нового», сменяющего христианский и использующего глубинные его пласты, мира.

Это выражалось в первую очередь в том, что изменилось ее название – хотя в нем не поменялось ни одной буквы.