Читать книгу "Новые и новейшие работы 2002—2011"

5

Что же именно мы отвоевывали в эпоху после утопии – то есть в конце 60-х и особенно в 70-е годы, когда сама власть уже явно не верила ни в какие светлые идеалы и ее действиями двигала только идея самосохранения (как она сама ее понимала)?

а) Право публиковать (и как минимум упоминать) тексты тех авторов, которые не нравились власти. Задача власти была – уменьшить количество их текстов и упоминаний о них в печати. Наша – увеличить.

б) Публиковать и такие тексты официально поддерживаемых авторов, которые этих авторов «не украшали»[713]713
  Именно так выразилась неглупая и, что называется, лично честная, порядочная, но глубоко советская по своим убеждениям редактор издательства «Книга» Е. В. Иванова, прочитав в рукописи моего обзора «Архив Д. А. и А. Н. Фурмановых» записи из дневника писателя осени 1918 года о том, как ивановские коммунисты приговорили своего товарища к расстрелу. Первая запись на эту тему названа «Игра со смертью». «И страшно, и весело играть со смертью. Со смертью, т. е. с чужой жизнью» и т. д. Она сказала: «Но это же Фурманова не украшает!» – на что я ответила: «Писатель – не новогодняя елка!» Цензура снимала мой обзор целиком. Но он остался в составе юбилейного (посвященного сорокалетию Октября) 29-го выпуска ежегодника «Записки Отдела рукописей ГБЛ» (М., 1967) и был напечатан практически в первоначальном виде – естественнно, не из-за моего удачного ответа редактору (она, кстати, явно относилась к тем, кто продолжал верить утопии, и искренне огорчена была моим отношением к Фурманову), а потому, что директор библиотеки И. П. Кондаков не привык (этим 60-е годы отличались от 70-х), чтобы тексты, подписанные им к печати, снимала цензура: он сам позвонил цензору и «решил вопрос».


[Закрыть].

Под местоимением «мы» я подразумеваю людей, живших в описываемые годы в России (а также в других союзных республиках), не собиравшихся ее покидать и печатавшихся в советской подцензурной печати. Мы опирались на презумпцию (как бы странно и, возможно, высокопарно это ни прозвучало), что наша страна не отдана в безраздельное пользование исключительно власти и что у гуманитария есть свои обязанности перед ее огромным населением. Мучительный вопрос о коэффициенте полезного действия или «стоила ли игра свеч» я оставляю за пределами данной работы.

В эти годы – после скандала с «Доктором Живаго», который, не напечатанный в отечестве, так или иначе получил огромную мировую славу, что не могло не влиять на внутреннюю литературную и общественную ситуацию; после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» (1962) и «Мастера и Маргариты» (1966–1967), полностью выпадавших из советского печатного контекста (и также получивших мировую славу), и многих других произведений, в большей или меньшей степени противоречивших советскому регламенту и узусу, – власть, можно сказать, проиграла литературу. И она следила уже главным образом за тем, чтобы альтернативных, как сказали бы сегодня, авторов по возможности не издавали и поменьше упоминали.

Не только публиковать, приходилось отстаивать право упоминать и подвергать анализу ранние произведения тех авторов, чья репутация оказалась подмоченной в связи с их поздними произведениями.

Роль прецедента по отношению к текстам неудобоупоминаемых авторов не уменьшалась, а росла. Все это карикатурно напоминало британскую судебную систему. Так, работая в 1971 году с редактором издательства «Наука» над книгой «Мастерство Юрия Олеши»[714]714
  Рукопись моей книги «Мастерство Юрия Олеши» получила премию Московского горкома ВЛКСМ на смотре-конкурсе работ молодых ученых по общественным наукам к 100-летию Ленина, и редактор, убедив меня поместить эту информацию на обороте титула, десятки раз в ходе редактуры (она заключалась в потоке конъюнктурных предложений и моем более или менее изощренном уворачивании от них) уверяла меня, что, если бы я не была лауреатом премии Московского комсомола, книга об Олеше, да еще в моем исполнении, ни в коем случае не увидела бы света в издательстве «Наука». Вторым из всего двух лауреатов этого конкурса в области литературоведения стал А. П. Чудаков за рукопись книги «Поэтика Чехова», вышедшей за год до моей, в 1971 году, в том же самом издательстве (надо ли добавлять, что ни в его, ни в моей книге Ленин не упоминался ни разу). Это не помешало его книге подвергнуться жесткому идеологическому разгрому в печати (автор статьи о книге Г. Бердников был заместителем заведующего отдела культуры ЦК КПСС; возможно, если бы мы додумались поместить в книге указание, что автор – лауреат премии «ленинского» конкурса, это могло бы защитить ее), а двум литературоведческим журналам – «Вопросы литературы» и «Русская литература» – получить на долгие годы строгий запрет: они не должны были печатать ни строки Чудакова о Чехове и упоминать в положительном контексте его книгу.
  Редактор же «Поэтики Чехова» В. И. Рымарева сразу полюбила книгу и не сделала автору ни одного конъюнктурного замечания – только старалась улучшить текст. Бывало и такое; вечная ей память.


[Закрыть], я вынуждена была, чтобы сохранить в тексте упоминания ранней прозы Пастернака («Детство Люверс», «Письма из Тулы», «Повесть»), приносить заведующему редакцией книги (затребованы были издания исключительно последних лет – не каких-нибудь 20-х), где речь шла (как правило, очень кратко) об этой прозе. Напомню, что эти сочинения Пастернака отстояли от одиозного «Доктора Живаго» на тридцать с лишним лет.

Но зачем заведующему редакцией, очевидным образом занятому исключительно сохранением своего места, нужны были эти книги? Это как раз было свидетельством того, что остановить некое движение он уже не мог. Раз рукопись о никому не нужном Олеше оказалась почему-то в его редакции («Вы всё какими-то ущербными писателями занимаетесь», – сказал он шесть-семь лет спустя, когда у них оказалась моя рукопись о Зощенко), надо было хотя бы обезопасить самого себя относительно ее содержания: суметь в случае чего подтвердить фактами, что его авторы не первыми пишут о ранней прозе непотребного Пастернака[715]715
  Пять лет спустя, в 1976 г., все это повторилось в связи с печатанием обзора «Архив М. А. Булгакова» (краткие сведения об этой истории – далее). Кипу книг с упоминаниями – только упоминаниями! – названий все еще остававшихся одиозными повестей «Дьяволиада» и «Роковые яйца» я притащила уже непосредственно в Главлит – в святилище советского строя, где охранялись его «тайны» – главному советскому цензору по художественной литературе и литературоведению В. А. Солодину (тому самому, кто впоследствии возглавил работу по переводу книг из спецхрана ГБЛ на общее хранение и на суде над КПСС выступал свидетелем против правящей партии: его бывшие товарищи по партии в зале суда шипели ему в спину: «Ренегат!») по его просьбе. При следующей встрече он сказал: «Вы мне очень помогли этими книгами!» Что же за структура власти сложилась к тому времени, если человеку, находящемуся на самой вершине цензурной пирамиды, была нужна такого рода «помощь»?..


[Закрыть].

То, что в других цивилизациях считалось заслугой исследователя – писать о чем-либо впервые или обращаться заново к давно не привлекавшему исследовательского внимания, – в советской издательской жизни конца 60—70-х становилось существенным недостатком. Говорилось прямо: «Нельзя, потому что о ранней прозе Пастернака не пишут».

То есть для того, чтобы беспрепятственно пройти в печать, лучше было писать о том и так, о чем и как уже написано. И – абсурдным образом – публиковать только то, что уже опубликовано.

В 1973 году в 34-м выпуске «Записок» ГБЛ были напечатаны прекрасным знатоком русской поэзии начала XX века А. А. Морозовым 10 писем (1909–1911 гг.) юного Мандельштама Вяч. Иванову. Там содержались и 34 неопубликованных ранних стихотворения автора писем (тогда только что наконец вышел – после семнадцати лет «пробивания» его через все барьеры – первый за сорок с лишним лет однотомник Мандельштама[716]716
  Об этом ожидании напомнит своему и близким поколениям С. Гандлевский в стихах 1985 г. («Элегия») – в строчках, вряд ли внятных поколениям позднейшим:
И разом вспомнить, как там дышится,Какая слышится там гамма.И синий с предисловьем ДымшицаВыходит томик Мандельштама.

[Закрыть]). В то время Госкомиздат (то есть общесоюзное министерство печати) был занят тем, чтобы не допустить в печать (в составе 35-го выпуска упомянутых «Записок») рукопись обширного обзора обработанного мною архива М. А. Булгакова, и искал компромат на издательство «Книга», где выходили «Записки», а также и на их редактора. Для этого важно было осудить нечто уже напечатанное в «Записках»[717]717
  Я излагаю гипотезу С. В. Житомирской, знавшей все хитросплетения аппаратных действий; когда в те годы мы с ней размышляли, как эти не очень-то квалифицированные читатели набрели на Мандельштама, нам приходил в голову и такой вариант: Е. Бешенковский (в тот год, незадолго до отъезда в США, еще сотрудник отдела) передал 34-й выпуск в следственный изолятор своему приятелю (и усердному читателю отдела рукописей, арестованному летом 1973 г.) Г. Суперфину – таким образом книгу «засекли» и тогда уж рассмотрели под лупой… Эта гипотеза не подтвердилась: Г. Суперфин сообщил мне в апреле 2009 г., что В. Борисов привез ему в Орел книгу уже после суда – после мая 1974 года.


[Закрыть].

С. В. Житомирская рассказывает в своих мемуарах, как ее и главного редактора «Книги» вызвали на заседание Главной редакции общественно-политической литературы Госкомиздата и они были «подвергнуты коллективному избиению». Главный редактор главной редакции[718]718
  Ожидая в коридоре заведения конца экзекуции, я развлекалась разглядыванием таблички на дверях с этим пышным титулом. – Примеч. С. В. Житомирской.


[Закрыть] В. С. Молдаван «возмущался: “Кто вам позволил опубликовать стихотворения, не вошедшие в однотомник? Его состав решался в высоких Инстанциях (слово это даже звучало у него с заглавной буквы), и никто не вправе выходить за его пределы!” Можно было подумать, что мы перед судом инквизиции и обвиняемся в искажении канонического текста Священного Писания. До сих пор, вспоминая советское время, – пишет С. В. Житомирская, – не устаю удивляться тому, какое значение власть придавала тогда силе печатного слова, до какой степени не жалели времени, усилий и расходов, чтобы изолировать от него общество. Конечно, Молдаван преследовал свои микроскопические карьерные цели, но строил-то он свои действия именно на гипертрофированном значении слова»[719]719
  Житомирская С. В. Просто жизнь. М., 2006. С. 394–395.


[Закрыть].

31 января 1974 года коллегия вынесла решение «О содержании “Записок Отдела рукописей ГБЛ”». То есть – на самом высоком из ведавших книгоиздательством этажей рассматривался вопрос об издании, имевшем по тем временам не просто маленький, а микроскопический тираж – 1000 экз. (книги тогда выходили тиражами по 50—100 тыс. экз., редко – 20 или 10 тыс.).

Процитируем это «решение» (так официально обозначен жанр документа):

«Ознакомление с материалами, публикуемыми и готовящимися к публикации в “Записках”, в частности, 34-го и 35-го выпусков, показывает, что редколлегия сборников[720]720
  Я тоже входила в редколлегию, но главная ответственность лежала, конечно, на заведующей Отделом С. В. Житомирской, ответственном редакторе сборников, отвечавшем за их содержание, кроме прочего, своим партбилетом.


[Закрыть] подготовила их без надлежащей идеологической оценки архивных материалов.

Следы очевидной случайности в подборе материалов проявлены при публикации писем О. Мандельштама к В. Иванову. Прежде всего читатель вводится в заблуждение редакционным вступлением, в котором говорится, что письма эти существенны для понимания его отношений со старшим современником и содержат характеристику раннего периода творчества поэта. Обнаружить обещанный материал в названой публикации не удается. Более того, письма эти вызывают досаду именно отсутствием в них чего-либо важного для творчества самого поэта и для истории нашей литературы[721]721
  Вот что вызывало у начальства досаду – отсутствие важного «для истории нашей литературы»!.. Поневоле вспомнишь Довлатова: «– Мы даем вам шанс исправиться. Идите на завод. <…> станьте рабкором. Отражайте в своих корреспонденциях подлинную жизнь.
  Тут я не выдержал.
  – Да за подлинную жизнь, – говорю, – вы меня без суда расстреляете!
  Участники заседания негодующе переглянулись. Я был уволен “по собственному желанию”» (Довлатов С. Лишний // Звезда. 1991. № 1. С. 104. Курсив наш – М. Ч.).


[Закрыть]. <…> Главная редакция общественно-политической литературы решила:

1. Обратить внимание главного редактора издательства “Книга” на недопустимое устранение от своей издательской роли при подготовке данных изданий.

2. Указать главному редактору издательства “Книга” (т. Мильчин) на неправильную позицию при подготовке 34 выпуска “Записок”, когда не было принято во внимание одновременное издание сборника стихов О. Мандельштама в издательстве “Советский писатель”.

3. Признать идейный уровень рукописи М. Чудаковой “Архив М. А. Булгакова” неудовлетворительным и не соответствующим характеру данного издания.

4. Предложить[722]722
  В эту эвфемистическую эпоху уже только «предлагали», что вполне равно было приказу.


[Закрыть] издательству “Книга” вернуть рукопись в ГБЛ на доработку[723]723
  Четырехлетнюю мучительную историю попыток напечатать эту работу (дело увенчалось полным успехом: опубликована в выпуске 37 на том же самом неудовлетворительном идейном уровне, с пересказом содержания, а главное – указанием шифров рукописей абсолютно не упоминаемой в советской печати повести «Собачье сердце» и т. п.) мы оставляем за пределами этой статьи.


[Закрыть].

В. С. Молдаван»[724]724
  14 марта 1974 г. А. Э. Мильчин, уже получивший взыскание за свое «устранение», переслал это решение Житомирской с просьбой от издательства «учесть содержащиеся в нем замечания, касающиеся подготовки “Записок Отдела рукописей”»; она показала этот документ мне, я с ее разрешения сняла с него рукописную копию (ксерокопии тогда у нас не водились), по ней и публикую.


[Закрыть].

Вернемся к Пастернаку.

За девять лет борьбы за упоминание «Детства Люверс» мы ушли так далеко, что издательство «Советский писатель» стало готовить в 1980–1981 годах том прозы Пастернака.

Уже с обложки и титульного листа красиво изданной книги (Воздушные пути: Проза разных лет. М., 1982), с первой ее страницы (оборот титула) начиналась ложь. Издательская аннотация гласила: «В книгу вошли прозаические произведения выдающегося советского поэта Бориса Пастернака <…>, созданные автором в разное время с 1915 по 1957 год». На следующей странице начиналось предисловие академика Д. С. Лихачева «Звездный дождь: Проза Б. Пастернака разных лет». Ни в предисловии, ни в книге – ни слова о «Докторе Живаго». И ни слова об этом изъяне, ни даже хорошо завуалированного (этим уменьем мы все к тому времени владели) намека – в рецензии В. А. Каверина на книгу. Когда я заговорила об этом с В. А. – мы поддерживали дружеские отношения, особенно укрепившиеся в процессе четырехлетней битвы за издание тома статей Тынянова (см. ранее), вышедшего наконец в 1977 году, – он уверенно пояснил: «Ну что вы! Ведь Дмитрию Сергеевичу поставили это условие – не упоминать “Доктора Живаго”». – «Ну и не надо было принимать этого условия! Это Д. С. должен был ставить им условия. Кто же еще?..» Не удержавшись, я добавила жестоко: «А как же Борис-то Леонидович?.. Подумал, наверно: “Уж если Дмитрий Сергеевич… И Вениамин Александрович…”» В. А. приуныл – он мгновенно чувствовал уколы совести. Но люди этого поколения, давно достигнувшие того статуса, который позволял им ставить власти свои условия (и они наверняка «пробили» бы хотя бы упоминание романа), так и не выучились это делать. А нам, в свою очередь, не дано было, наверно, до конца понять глубинный страх перед властью тех, кто был в Соловках во время массовых расстрелов 1929 года, кто писал, рискуя жизнью, письма Берии об арестованном брате (Л. А. Зильбере) в разгар массового государственного террора.

Тяжело было читать и концовку статьи Д. С., включавшую (пусть косвенно: он несомненно хотел хоть намекнуть читателю на неудобосказуемое) автора предисловия в гнусную игру власти:

«Проза не была для Пастернака попутным явлением, чем-то второстепенным.

В письме к Е. Д. Романовой от 23 декабря 1959 г. Пастернак так писал о прозе: “Дороже всего мне Ваше знание того, на чем Гоголь с ума сошел или чем измучился: того, чем может быть настоящая художественная проза, какое это волшебное искусство, на границе алхимии…”»

Что должен был чувствовать квалифицированный (а другой бы не взял в руки этот том) читатель 1982 года, ясно понимая, о какой прозе должен был писать Пастернак в декабре 1959 года?.. Читатель узнал о том доподлинно (если дожил) только в 1998 году, когда текст письма корреспондентке, приславшей Пастернаку в 1959 году свою статью о «Докторе Живаго» (чтобы «хоть чем-то проявить себя на Вашей стороне») был впервые опубликован полностью; он начинался словами: «Сердечно благодарю Вас, дорогая Елена Дмитриевна, за Ваши чудесные размышления о романе»[725]725
  См.: Пастернак Б. Полн. собр. соч. с прилож.: В 11 т. Т. Х. Письма. 1954–1960. [М.,] 2005. С. 558–559.


[Закрыть].

7

Не мытьем, так катаньем поле исследования литературы XX века расширялось, как вообще расширялась и сфера гуманитарного знания. Прорывом была, скажем, статья С. Аверинцева о Шпенглере в «Вопросах литературы» 1968 года. Именно в том году весьма значимый тогда журнал достиг некоторой едва ли не наивысшей в условиях цензуры планки: ценные публикации были в нескольких номерах. А далее происходило следующее, далеко не всеми в нашей всегда готовой к пессимистическим диагнозам и прогнозам среде замеченное.

Понятно, что после подавления Пражской весны в отечественном воздухе похолодало. Этот холод стал еще ощутимей после разгона редколлегии «Нового мира» в начале 1970 года. Однако реальные факты, остававшиеся почти не замеченными нашим гуманитарным сообществом, до сего дня сохранившим привычку к априорным суждениям, противоречили почти всеобщей уверенности в том, что все достигнутое за предшествующие годы потеряно[726]726
  Помню разговор летом 1976 г. с женой одного известного «шестидесятника»; оба были выпускники нашего филфака, но старшего поколения. (В середине 60-х, сидя в редакции прозы «Нового мира» – это был тогда наш клуб, – он гордо сообщил цену, за которую продается его недавно вышедшая в серии ЖЗЛ книга на черном рынке.) На мой вопрос, что он сейчас пишет, жена удивленно ответила:
  – Ничего. Что он может писать? Сейчас же ничего нельзя напечатать!
  – Не совсем все-таки. Вы «Вопросы литературы» смотрите?
  – Да нет…
  – В первом номере за этот год они напечатали статью «Творческая история “Мастера и Маргариты”», которую в конце 60-х ни за что бы не напечатали, говорю тебе уверенно.
  На этом наш разговор, естественно, иссяк.


[Закрыть]. Между тем достигнутое не так легко теряется (что не все видят и в сегодняшней России, но не о том речь). Так, новоназначенная редколлегия «Нового мира» была смущена (представьте себе!) окружившим ее несомненным общественным презрением и в первые годы отнюдь не спешила потрошить добротный редакционный портфель. А сотрудники редакции – А. С. Берзер, К. Н. Озерова, Инна Борисова – приняли решение остаться на некоторое время на своем посту (несмотря на сильнейшее давление нескольких бывших членов редколлегии, не стеснявшихся прямого шантажа в своем желании непременно гордо оставить на месте журнала выжженное поле). Их целью было – успеть ввести в литературный процесс хотя бы несколько новых имен и произведений. Меня лично они просили не забирать статью, готовившуюся для «старого» «Нового мира». Могу свидетельствовать, что после ожесточенных препирательств с одним из наиболее ретроградных членов новой редколлегии (об этом рассказано в «Постскриптуме» к статье в 1-м томе моих «Избранных работ») «Заметки о языке современной прозы» были напечатаны в том виде, в котором вряд ли их удалось бы протащить сквозь частокол уверенной в себе и в своем непогрешимом знании литературы прежней редколлегии. Таковы были фиоритуры и фортели советской литературно-общественной жизни.

В 1977 году «Вопросы литературы» собрались отмечать свой юбилей в Литературном музее. Редколлегия заранее попросила меня выступить (это было логично: первые более или менее серьезные работы я напечатала в «Новом мире» совместно с А. П. Чудаковым и в «Вопросах литературы»). Так как дома у нас был комплект журнала за все годы, я решила просмотреть все номера за последнее десятилетие, чтобы увидеть реальную картину. Она оказалась неожиданной. Был очевиден упадок первого раздела, где речь шла о современном литературном процессе. И очевидна сохранность качества последующих разделов, где освещались разные области гуманитарного знания.

В этом, собственно, и была суть процессов, шедших в послеутопическом советском обществе, – отвоеванные островки оставались за нами.

Режим сосредоточился на том, на что его приспешникам хватало квалификации.

В 1972 году с огромным скрипом проходила в печать публикация писем Ахматовой к Брюсову, подготовленная Г. Г. Суперфином и Р. Д. Тименчиком. Издательский редактор (я была рабочим редактором, готовя текст 33-го выпуска «Записок Отдела рукописей» для сдачи в издательство) был неприятно поражен количеством (именно количеством; смысл ее не волновал) упоминаний имени Гумилева (хотя письма были 1910–1912 годов, когда расстрел Гумилева большевиками мог разве что присниться в горячечном бреду). Можно было подумать, что каждое повторение злосчастного имени понижает боеспособность страны. В скрупулезных обсуждениях с авторами мы решали, какими упоминаниями можно пожертвовать; так появилось домашнее «в письме Ахматовой к мужу» и несуразные отточия в цитатах[727]727
  Ср. например, в письме Брюсова 1912 г.: «Ничего серьезного в проповеди и притязаниях “акмеистов” не вижу. Это не мешает мне, однако, считать <…> Городецкого, Анну Ахматову – поэтами интересными и талантливыми…» (Записки Отдела рукописей ГБЛ. Вып. 33. М., 1972. С. 276). Расчет был на эрудицию читателей – они должны были сами догадаться, кем должен открываться перечень акмеистов.


[Закрыть].

Через несколько лет все повторилось при работе с редакторами «Науки» (1973–1977 годы) над комментариями в том самом издании Тынянова. Редактор говорила, что в моем комментарии (к 18 статьям!) «семь раз упоминается Мандельштам». – «А сколько же, по-вашему, надо?» – «Ну, два раза…» До двух, конечно, довести не удалось. Но я бойко поставила в одном случае: «автор “Разговора о Данте”» (хотя речь шла о начале 20-х), говоря себе: «Пусть коллеги думают, что я рехнулась и выражаюсь только витиевато…» А заместитель главного редактора издательства, экономист по образованию, Алтухов, довольно скромно державшийся, встречал Е. А. Тоддеса (мы, трое комментаторов, поочередно ходили в издательство за новыми указаниями как на работу) застенчивым вопросом: «А этого товарища убрали?» – «Какого товарища?..» – «Ну, этого… Ходасевича. Очень нелояльный товарищ…»

Как раз в эти годы по каким-то таинственным причинам были признаны нелояльными и полностью неупоминаемыми два «товарища» – В. Ф. Ходасевич и Д. С. Мережковский. Главное – не разрешали давать в ежегодно печатающихся «Новых поступлениях в Отдел рукописей…» даже информацию о принятых в состав фонда дореволюционных их рукописях.

Потому не могло быть и речи, чтобы давать к тому Тынянова именной указатель: мы, трое комментаторов, рано и дружно поняли, что никак не будем облегчать редакторам задачу – пусть пересчитывают пальчиком. И действительно – это дало нам бесценную возможность снимать неугодное имя на одной странице и вставлять с необходимой информацией на другой – авось не заметят.

Но сколько же коллег – да-да, не физиков, не математиков, а гуманитариев, – упрекали нас в последующие годы: «У вашей книги один существенный недостаток – как же вы при таком обилии имен не снабдили ее именным указателем?..» Первое время мы отвечали. Объясняли, отшучивались. Потом оставили и объяснения, и шутки. Зато стало ясно, какой разный у нас у всех издательский опыт.

Одни имена нельзя было упоминать много раз, другие – ни разу.

Наиболее суровые требования оказались у издательства «Просвещение», издававшего книги для школы. Моя «Рукопись и книга» (с подзаголовком «Книга для учителя») редактировалась там лет пять-шесть – с 1980-го по 1986 год. Все это время мы с редактором книги А. В. Ведрашко и заведующим редакцией Г. Н. Усковым занимались перетягиванием каната. Они объявили мне (дословно):

– Имена Мандельштама, Пастернака и Булгакова в книгах нашего издательства никогда не упоминались и упоминаться не будут.

(Любопытно, что Ахматова к тому времени право на упоминание неизвестным мне образом заработала.)

Сначала я пробовала увещевать:

– Геннадий Николаевич, вы выпускник нашего с вами филфака! В свое время я, московская медалистка, влюбленная в литературу, пришла на филфак, не зная имени Мандельштама. Мы с вами не можем позволить, чтобы это происходило с сегодняшними школьниками.

Не действовало. Тогда я заверила обоих редакторов, что моя книга совершенно точно выйдет в их издательстве как раз со всеми этими именами. Вопрос лишь в том, как долго мы будем трепать друг другу нервы. «Моя нервная система рассчитана ровно на сто лет. Подумайте о своей»[728]728
  Книга вышла в 1986 г. со всеми именами; позже я узнала, что оба редактора после этого вынужденно ушли из издательства; не буду скрывать, что сочувствия к их судьбе я не испытывала.


[Закрыть].

Позже я узнала, что в это время Ускова как раз песочили на партсобрании издательства. Выступавшие говорили, что у него в редакции готовятся к печати рукописи, в которых цитируется роман «Мастер и Маргарита», находящийся, как всем известно, в спецхране. Таков был уровень просвещения. По сути-то дела выступавшие на собрании были правы – говоря словами самого романа, «ему там самое место». О том, собственно, и ведем мы здесь речь, что у режима в эпоху после утопии не было четкой схемы действий – многочисленными личными усилиями многих людей контуры этой схемы были сбиты. И можно было многое просунуть в образовавшиеся разрывы и расщелины.

Ситуацию тех лет я оценивала словами: «Цензура недогружена». Здесь не было ни преувеличения, ни желания щеголять парадоксами.

В 1979 году в том же издательстве «Наука», та же редактор Е. И. Володина, которая редактировала за семь лет до этого мою книжку об Олеше, категорически потребовала, чтоб уже из верстки я убрала имя Б. К. Зайцева, причем у меня шла речь о ранних текстах Зощенко, относящихся к Зайцеву дореволюционному!

«В чем дело?» – «Он очень плохо высказался о Советском Союзе…» – «Он умер в начале 1972 года!» – «Ну и что?.. Высказался… Снимайте – это указание непосредственно из Главлита, они все равно не пропустят…»[729]729
  Текст первой главы – про ранний, еще 1919 г., замысел Зощенко книги литературно-критических статей с цитированием ее плана приобрел с купюрами такой вид: «1. <…> Гиппиус. Поэзия безволья»; дальше сказано, что рукою Зощенко в статье Л. Гуревич в его домашней библиотеке подчеркнуты «следующие определения, относящиеся к одному из беллетристов: “Все более дают себя знать в мягкой и, по-видимому, безвольной душе <…> назойливые литературные влияния современности. Иногда у него промелькнет строка, словно взятая у З. Гиппиус” (Чудакова М. О. Избранные работы. Т. 1. Литература советского прошлого. М., 2001. С. 84–85). Кто этот «он», которого Зощенко сопоставляет с Гиппиус, моему читателю осталось неизвестным.


[Закрыть] Лишь два года спустя, когда я летом 1981 года получила в подарок от еще не знакомого мне Рене Герра только что вышедший в Париже «Русский альманах», мне стало ясно, в чем было дело. Оказывается, Б. Зайцев дал Р. Герра интервью для французского телевидения еще в 1970 году. И к 1979-му, через семь лет после смерти писателя, слух о его плохом поведении дополз до наших властей. А в «Русском альманахе» это интервью теперь, в 1981 году, было напечатано на языке оригинала, и можно было догадываться, что именно так затронуло нашу чувствительную власть. Возможно, эти слова: «Вначале все нам представлялось по-иному. Думали, что приходит свободная демократическая республика, с Парламентом, все как на Западе. Разочарование было полное. Террор, расстрелы, деспотизм… Убийство Императора и всей его семьи, детей и близких, воспринималось ужасно» (с. 466). Так или иначе, его имя стало посмертно изыматься из печати, как имена Бухарина, Рыкова и других «врагов народа» после их расстрела.

Так же ни в коем случае нельзя было упоминать имена уехавших. В каждой книге редакторы ползали в 70-е годы по именному указателю, стараясь не пропустить очередного «отъезжанта» – писателя, ученого, артиста и т. д. По-видимому, специальная служба «спускала» в издательства эти имена.

В издательстве «Художественная литература» работала редактором наша с А. П. Чудаковым однокурсница Т. Б. Сумарокова, умный, порядочный человек. В 1977 или 1978 году она пропустила, не заметив, в печать имя кого-то уехавшего. Заведующая редакцией ее затравила. На одном из собраний начальницей было сказано: «Вы до смерти не смоете с себя этого черного пятна!» У Тани и без того были сложные личные обстоятельства; травля на службе довершила дело; она пришла домой и выбросилась из окна.

Наиболее расторопные издательства принимали превентивные меры. Когда я выпускала в «Науке» свою книгу «Поэтика Михаила Зощенко», я хотела посвятить ее А. П. Чудакову (сотруднику, кстати сказать, академического института) и совершенно неожиданно для себя столкнулась с тем, что это оказалось невозможным. Я осветила эту ситуацию в «Постскриптуме» к переизданию книги[730]730
  Процитирую фрагмент этой длинной истории: «Наконец кто-то по секрету мне сказал, что полгода или год назад принято постановление Президиума АН СССР, запрещающее посвящения живым людям на академических трудах… Я не поверила. Мне так же по секрету показали текст постановления. Пришлось поверить. “Но почему?!” – “Да, говорят, кто-то уехал, а ему посвящена была уже отпечатанная статья или книга, тираж пропал…” (в то древнесоветское время слово “уехал” не предполагало уточнения куда – достаточно было для всех очевидного откуда» (Чудакова М. О. Избранные работы. Т. 1. С. 227–228).


[Закрыть].

Кроме имен власть была внимательна и к отдельным словам. Это внимание делилось на два «отсека»: одни слова употреблять в печати было нельзя (и для нас иногда было важно их протащить), другие следовало употреблять обязательно – наша задача была в том, чтобы как-то этого избежать (помимо официозного императива, в 60-е годы было принято с лучшими целями полемизировать с ретроградами при помощи ленинских цитат; мы с А. П. Чудаковым считали невозможным в каких бы то ни было целях ссылаться в печати на Ленина – не желали разлагать сознание читателей).

В «Поэтике Михаила Зощенко» мне удалось, например, протащить, запрятав в глубь абзаца, слово «новоречь» (так было в самиздатском переводе Оруэлла вместо распространившегося позднее «новояз»).

Под конец вернусь еще раз к своей кандидатской диссертации. Кроме имени генсека, я не хотела употреблять в диссертации о советском литературном процессе 30-х годов слов «социалистический реализм», поскольку не имела возможности подвергнуть его свободному обсуждению. Председатель Ученого совета, бессменный завкафедрой советской литературы филфака МГУ (с 1952 по 1983 год – до дня смерти) А. И. Метченко взял читать рукопись моего автореферата, чтобы подписать в печать. На другой день, с трудом сдерживаясь, он сказал: «У вас там нет слов “социалистический реализм”!..» Я заблеяла, что это, мол, подразумевается, весь текст этим пронизан… На что он дословно сказал следующее:

«Сейчас многие любят говорить, что это подразумевается! Так вот – если в вашем реферате не будет этого слова, я его не подпишу, и ваша защита не состоится».

Про текст диссертации (она обсуждалась не на его кафедре, а на кафедре литератур народов СССР, так как была посвящена весьма интересному русскому писателю, но дагестанцу-лакцу по происхождению, а то, что у Метченко мне не защититься, я поняла еще на 4-м курсе), в котором было 358 страниц про советскую литературу (тогда еще не ввели лимит объема) без этого самого слова, он, к счастью, не упоминал.

Я долго ломала голову, как написать так, чтоб не презирать себя. Наконец сочинила такую фразу (одну): «В 30-е годы советская литература, прочно вставшая на путь социалистического реализма, представляла собой тем не менее довольно сложную картину». Метченко подписал; оппоненты, читавшие, в отличие от него, диссертацию, промолчали; я защитилась; ВАК утвердил.

Этот удавшийся эксперимент очень помогал мне в дальнейшем.

* * *

Сразу после конца советской власти рассудительный Фазиль Искандер неторопливо пояснял:

– Предположим, в вашей жизни так получилось, что вы должны все время находиться в одной камере с сумасшедшим. Он вообще-то буйный – и есть только один способ держать его в более или менее безопасном состоянии: это играть с ним в шахматы. И вот вы все время с ним играете. Но тут есть своя тонкость. Если он проигрывает – он впадает в буйство. То есть надо, чтоб он выигрывал. Но в то же время нельзя, чтоб он заметил, что вы ему поддаетесь, – от этого он тоже впадает в буйство. И вы все время должны балансировать на этой тонкой грани. И вот наступает момент вашего освобождения. Вы выходите из камеры… Теперь скажите: нужен кому-нибудь этот ваш опыт игры в шахматы с сумасшедшим?

Ответ на этот вопрос я оставляю на усмотрение читателей данной статьи.