Читать книгу "Новые и новейшие работы 2002—2011"

«– Алька, – спросила Натка <…>, – скажи мне, пожалуйста, что ты за человек?»

Смятение Натки, тонко и полуосознанно, интуитивно демонстрируемое автором на протяжении повести, отразило неназываемость, неформулируемость знания. Его расшифровки в повести – топорны. Других – нет.

На поверхности повести какие-то возможные будущие отношения Натки с «человеком во френче», с «большим шрамом на лице» и без возраста – отцом Альки Сергеем. На глубине (не меньшей, а, пожалуй, большей, чем та, где в подтексте описания отъезда Сергея на Дальний Восток – отъезд Вронского после гибели Анны на войну в Сербию) – любовь восемнадцатилетней к шестилетнему мальчику с нерусскими глазами. Воссоединение невозможно – между ними провал поколений, нерасшифровываемый символ трагических разрывов. В этом – тайна художества «Военной тайны».

Несколькими годами позже Гайдар пишет повесть «Судьба барабанщика».

Первые же строки повести адресуют к теме поколений.

«Когда-то мой отец воевал с белыми, был ранен, бежал из плена, потом по должности командира саперной роты ушел в запас».

К моменту начала действия отец сидит в тюрьме за растрату. Особая тема – творческая история повести: сначала отец был осужден по ложному доносу; в печатной редакции автору пришлось это изменить, но вся атмосфера, предельно для тогдашней литературы приближенная к реальности, в повести осталась.

В повести, как и в «Военной тайне», отец – вне сюжета. Есть и «дядя», и «старик», но это подставной дядя и подставной старик. Один выдает себя за дядю героя повести, другой – за старика. Именно они исполняют роль старшего поколения для сына без отца. Сам этот персонаж – одно из весьма немногих в литературе тех лет прямых соприкосновений с социальной реальностью.

Центральный, в сущности, герой повести, основной двигатель ее сюжета, – тот, кто, в отличие от родного дяди Натки в «Военной тайне», называет себя бывшим дядей: «—…Родной брат Валентины, следовательно, твой дядя. А так как, насколько мне известно, Валентина вышла замуж и твоего отца бросила, то, следовательно, я твой бывший дядя. Это будет совершенно правильно».

С первых же его реплик мы заново встречаем одного из самых известных литературных героев советского времени. «– Дорогая сестра уехала, так и не дождавшись родного брата! <…> – Узнаю, узнаю беспечное созданье!..<…> Но скажи, друг мой, почему это у вас в квартире как-то не того?.. Сарай не сарай, а как бы апартаменты уездного мелитопольского комиссара после веселого налета махновцев.

<…>Повернись-ка к свету. Ах, годы! Ах, невозвратные годы!.. Но ты еще крепок… Да, да! Ты не качай головой… Ты еще пошумишь, дуб… Пошумишь! Знакомься, Сергей! Это друг моей молодости. Ученый. Старый партизан-чапаевец. Политкаторжанин. Много в жизни пострадал. Но, как видишь, орел!.. Коршун!.. Экие глаза! Экие острые, проницательные глаза! Огонь! Фонари! Прожекторы!

<…> Если по правде сказать, то могучий дуб он мне не напоминал. Орла тоже. Это дядя в порыве добрых чувств перехватил, пожалуй, лишку.

<…> – Смотри, Яков, на этого человека – беспечного, нерадивого и легкомысленного. <…> Он пишет слово “рассказ” через одно “с” и перед словом “что” запятых не ставит! И это наша молодежь! Наше светлое будущее! За это ли (не говорю о себе, а спрашиваю тебя, старик Яков!) боролся ты и страдал? Звенел кандалами и взвивал чапаевскую саблю! А когда было нужно, то шел, не содрогаясь, на эшафот… Отвечай же! Скажи ему в глаза и прямо.

Взволновал, дядя устало опустился на стул, а старик Яков сурово покачал плешивой головой.

Нет! Не за это он звенел кандалами, взвивал саблю и шел на эшафот. Нет, не за это!»

Это – вдохновенная, риторика Остапа Бендера, мало того – его же композиция представления своего партнера Воробьянинова.

«– Строгий секрет! Государственная тайна! – Остап показал рукой на Воробьянинова:

– Кто, по-вашему, этот мощный старик? Не говорите, вы не можете этого знать. Это – гигант мысли, отец русской демократии и особа, приближенная к императору».

Количество схождений, которые мы здесь опускаем, огромно.

Есть и почти прямое указание на связь «дяди» со своим предшественником. Обращаясь к «бывшим» от имени «Союза меча и орала», Остап декламирует: «Одни из вас служат и едят хлеб с маслом, другие занимаются отхожим промыслом и едят бутерброды с икрой. И те и другие спят в своих постелях и укрываются теплыми одеялами. Одни лишь маленькие дети, беспризорные дети, находятся без призора».

Сравним с песней «дяди»:

 
Спят все люди с улыбкой умильною,
Одеялом укрывшись своим,
Только мы лишь…
 

Романы Ильфа и Петрова как мало какое иное современное им произведение выполнили задачу разрыва с традицией – и в литературе (прервав крупный разговор, заведенный русским классическим романом, о жизни и смерти, моральных муках и бытии Божьем), и в общественном быту, осмеяв разные типы «бывших» и развенчав (повторим это, несмотря на возражения весьма уважаемых коллег) фигуру «русского интеллигента». Двигатель этого разрыва – центральный персонаж, владеющий не только всем объемом публичной речи современности, но и осколками разрушенных «языков» (напомним рассуждение Поливанова о взаимонепонимании соплеменников) и пародирующий все наличные типы речи. Именно этим отчужденным, остраненным изображением публичной речи, вычленением из нее клише, не замеченных другими, и опирающимся на это отчуждение речевым господством над всеми другими персонажами он и интересен.

Не только отвергнутая, но и новая, насаждаемая традиция превращена у Ильфа и Петрова в чистую речь, разлагаемую пародией. То же самое у Гайдара. В речи (главном элементе построения обоих персонажей) и одного и другого героя – гремучая смесь двух противостоящих традиций, заведомо спародированных.

Ю. Щеглов правомерно помещает героя Ильфа и Петрова одновременно в «плутовской» (в мировой литературе) и «демонический» ряд – с Печориным, Хулио Хуренито и Воландом. В отечественной же литературе советского времени важна была возникшая уже в первые пореволюционные годы линия центрального героя-иностранца с приметами дьявольщины (подробно описанная нами в 1985 году) – линия, которую замыкал Воланд первых редакций романа «Мастер и Маргарита» и которой был близок Остап Бендер в самом отчуждении от происходящего.

В той же позиции отчуждения и авантюризма находится и «дядя» в «Судьбе барабанщика». У него, как и у Бендера, свои задачи в окружающем его социуме, при этом та же речевая функция и то же свободно-саркастическое владение стилями наличной речи. Но если фигура Бендера отвлечена от отождествления с каким бы то ни было слоем или поколением, то за фиоритурами подражаний и пародирований «дяди» проступает реальность вытесненной «бывшей» жизни и «бывшей» речи. «Дядя» – еще один вариант «иностранца»: он «шпион», то есть «недобитый белогвардеец». Изображая «красного», он то и дело опирается на свои «белые» воспоминания времени Гражданской войны, стремясь их не обнаруживать прямо, но балансируя на опасной черте.

В «Судьбе барабанщика» предъявлена вытесненная традиция – и рядом с той, которая вытесняла: «Это были старуха и ее бородатый сын. Они сидели на скамейке рядом, прямые, неподвижные, и, глядя на закат, тихо пели: “Цветы бездумные, цветы осенние, о чем вы шепчетесь в пустом саду?..”

Я был удивлен. Я еще никогда не слыхал, чтобы такие древние старухи пели. Правда, жила у нас во дворе дворникова бабка, так и она, когда качала их горластого Гошку, тоже пела: “Ай, люли, ай, люли! Волки телку увели”, но разве же это песня?»

В повести есть и подросший Алька «Военной тайны» – Славка, «белокурый мальчик с большими серыми глазами» (в другом месте – «задумчивые серые глаза»); он не убит, но был выброшен отцом с парашютом с горящего самолета и сломал ногу; отца его пытаются убить дядя и старик Яков, но он выживает. Славка, как и Алька, бесплотный носитель постоянно передающейся – иначе зачем же рядом «Славкин отец, тоже худой (и можно было бы добавить – тоже бесплотный. – М. Ч.) белокурый человек, с тремя шпалами в петлицах»? – но неуловимой традиции. Она – главным образом в Славкиных открытках, в остановленном времени Гражданской войны (вряд ли Славкин отец был ее участником: «Ты, думаешь, он молодой? Нет, ему уже сорок два года»): «Вот стоит в синей кожанке человек. В руках блестит светло-синяя сабля. <…> Внизу, под открыткой подпись: “Смерть шахтер-комиссара Андрея Бутова с товарищами в бою под Кременчугом”. И еще помельче: “Напечатано походной типографией 12-й армии, 1919 г.”».

Повесть Гайдара – очень сложное произведение. В процессе работы менялся замысел. Идеалы автора (из поколения «комиссаров») сплетались с попытками выразить нечто им противоречащее, но самому ему неясное.

Выстрелы в конце повести (стреляет «племянник» в разгаданного им «дядю») свидетельствуют: традиция передана, но – пулей. Перед нами вновь чистое поле. На нем заново должны быть расставлены фигуры.

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru