Читать книгу "Новые и новейшие работы 2002—2011"
Автор книги: Мариэтта Чудакова
Жанр: Критика, Искусство
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Каким же именно поэтом он хочет быть? Под чьим влияние находится в ранние годы?
«Единственный из советских поэтов», чье влияние на себя он признавал, был Михаил Исаковский. В те годы, когда подросток Твардовский привез в Смоленск свои первые стихи, он работал в редакции газеты «Рабочий путь». В стихах «уже известного в наших краях поэта я увидел, что предметом поэзии может и должна быть окружающая меня жизнь советской деревни… Пример его поэзии обратил меня в моих юношеских опытах… к стремлению рассказывать и говорить в стихах о чем-то интересном не только для меня, но и для тех простых, не искушенных в литературном отношении людей, среди которых я продолжал жить. …Необходима оговорка, что писал я тогда очень плохо, ученически беспомощно, подражательно».
Правда, есть еще одно имя. Сборник стихов О. Мандельштама, вышедший в 1928 году, по словам самого Твардовского, – «часть той поэтической школы, которую я проходил в юности, и я отмечаю это с самой искренней признательностью».
Мандельштам и Исаковский!.. Трудно найти другого поэта, говоря об учителях которого пришлось бы назвать рядом два этих имени.
Твардовскому, по его же словам, чужды были – по разным причинам – и Есенин и Маяковский. «Откуда у Вас эти чисто есенинские мотивы и даже лексика: Я таким родился непутевым…Откуда эта ветхая, истрепанная “надрывность”? – писал он начинающему поэту в феврале 1948 года. – …Не влюбляйтесь, пожалуйста, в его кокетливое, самолюбивое нытье (ах, какой я красивый и какой трагичный!)». Борьба с «есенинщиной» разлита в официозном дискурсе того года; но это не отменяет личной убежденности Твардовского в том, что он пишет.
Отношение к Маяковскому – более сложное.
Мандельштам писал в 1922 году, что Маяковским «разрешается элементарная и великая проблема “поэзии для всех, а не для избранных”. Экстенсивное расширение площади под поэзию, разумеется, идет за счет интенсивности, содержательности, поэтической культуры». Вполне логично Мандельштам говорит, что «Маяковский, основывая свою “поэзию для всех”, должен был послать к черту все непонятное, то есть предполагающее в слушателе малейшую поэтическую подготовку. Однако обращаться в стихах к совершенно неподготовленному слушателю – столь же неблагодарная задача, как попытаться усесться на кол. Совсем не подготовленный совсем ничего не поймет, или же поэзия, освобожденная от всякой культуры, перестанет вовсе быть поэзией и тогда уже по странному свойству человеческой природы станет доступной необъятному кругу слушателей» («Литературная Москва»). Вот эту «элементарную и великую проблему» заново стал решать в середине 30-х годов Твардовский. Начинающий поэт взялся за решение квадратуры круга: писать «для всех» – и остаться поэтом.
Молодой Твардовский, в сущности, поставил себе литературной задачей заместить Есенина и Маяковского одновременно, то есть тех, кого в те годы противопоставляли как полюса современной поэзии.
Как это понимать? Так, что Твардовский, на наш взгляд, задумал стать поэтом деревни, но в то же время полноправным гражданином того нового государства, которое открыто оттесняло деревню на задворки.
Стать лириком – вслед за Есениным. Но быть и глашатаем новых идей – как Маяковский. И при этом – быть доступным всем, но остаться в поэзии: задача, мучившая и сломавшая Маяковского.
«Я глубоко убежден в том, что поэзия настоящая, большая создается не для узкого круга стихотворцев и “искушенных”, а для народа. <…> Заставить широкие массы людей читать стихи, найти доступ поэтической речи к их сердцам – это самое высшее счастье для поэта, и этого нелегко достигнуть», – говорил Твардовский в 1947 году на Всесоюзном совещании молодых писателей, то есть тогда, когда сам он именно этого достиг, эту свою задачу выполнил – прежде всего в «Василии Теркине». По мысли Твардовского, это то, чего хотел, но не смог сделать Маяковский: «Возьмите Маяковского. Какое сознательное, страстное стремление уйти из малотиражной книжечки в народ! Этот человек был бы счастлив печататься на фронтонах самых больших зданий города и на спичечных коробках, только бы уйти с книжной полки»[611]611
Из статьи А. Твардовского «Поэзия и народ», 1947 (Твардовский А. Т. Собр. соч.: В 6 т. Т. 5. С. 311).
[Закрыть].
Мечта его была о том, что так просто и звучно выразится потом в одной строфе «Теркина»:
Пусть читатель вероятный
Скажет с книжкою в руке:
– Вот стихи, а все понятно,
Все на русском языке…
Этому предшествовали несколько лет его упорных попыток заново ввести в литературу фигуру крестьянина, мир деревни – после долгой борьбы государства с крестьянством, прямо проецировавшейся (по условиям советского социума) на литературу. Твардовский стремился передать черты родного ему крестьянского мира, а в то же время не противостать официальному взгляду на этот мир. К этому взгляду он был близок не по рождению и воспитанию в семье, которую советская власть выгнала из родного дома и в полном составе отправила в ссылку, а по сложившимся в ранней комсомольской юности убеждениям.
Борьба с самим собой легла в подоплеку (не прямо в тексты, в отличие от литераторов поколения 1890-х годов, например в «Зависть» Ю. Олеши) поэзии Твардовского, давая ей порой невольную глубину.
Еще в 1926 году, через два года после того, как Есенин горько засвидетельствовал: «Язык сограждан стал мне как чужой, / В своей стране я словно иностранец», – юный Твардовский взялся за соединение новой деревенской речи с поэтическим словом. Стихотворение «Родное» начинается есенинской строфой:
Дорог израненные спины.
Тягучий запах конопли.
Передо мной знакомые картины
И тихий вид родной земли…
Продолжается же попытками соединения старого и нового:
В какой-то момент, после первой поэмы «Путь к социализму», встреченной в печати, как вспоминал потом Твардовский, «в общем, положительно, но – признается он – я не мог не почувствовать сам, что такие стихи – езда со спущенными вожжами…». Молодой автор интуитивно увидел новые возможности «в организации стиха из его элементов, входящих в живую речь, – и оборотов и ритмов пословицы, поговорки, присказки». Но потом он увидел, что и этих «односторонних поисков “естественности” стиха» – мало. Он должен был «на собственном трудном опыте разувериться в возможности стиха, который утрачивает свои основные природные начала…».
И еще одно весьма важное обстоятельство: в середине 30-х стать народным поэтом, что все-таки неразрывно связано с легальным существованием, с большими тиражами и т. п., можно было лишь при опоре на государство.
Забегая вперед, можно сказать, что внутреннее соревнование Твардовского с Есениным завершилось во время войны: он одержал над Есениным победу и сознавал это. В 1960 году, оценивая первый том собрания сочинений Есенина, где среди редакторов было и его имя, Твардовский посчитает натяжкой определение автором вступительной статьи К. Зелинским «главного пафоса поэзии Есенина, который он усматривает в мотивах любви к родине, в патриотизме Есенина. Не ясно ли, что этот патриотизм носит весьма ограниченный характер, обращен гораздо более к прошлому страны “с названьем кратким Русь”, чем к ее настоящему и будущему…». И главный аргумент – «такое бесспорное обстоятельство, как малое, очень слабое звучание лирики Есенина в годы великих испытаний – лирика Симонова, Суркова, Исаковского, Щипачева и др. (на первое место он по праву мог бы поставить себя) для воюющего народа была куда более необходимой на каждый день, чем есенинская»[613]613
Там же. Т. 5. М., 1980. С. 349–350.
[Закрыть].
Поколение Твардовского застало стереотипы новой, советской литературы сложившимися. И если предыдущее поколение сделало своей главной темой рефлексию над тем, «что случилось», и над выбором своего места в резко изменившемся мире, то литературная задача ровесников века (родившихся в первом его десятилетии) была совсем иной – они хотели увидеть и отразить целостность нового мира.
Отчетливей всего эта задача воплотилась именно в литературной работе Твардовского. Через несколько месяцев после печатания поэмы «Страна Муравия», принесшей молодому поэту известность, в цикле «Семь стихотворений», опубликованном в 1936 году (Красная новь. № 9), Твардовский предпринимает попытку воплотить новый универсум – в его полноте.
Поэт обращается к фундаментальным в человеческой жизни отношениям: муж и жена, мать и сын, мать и дочь, мужчина и женщина (в двух стихотворениях два варианта этих отношений, и в обоих дисгармония как бы регулируется внешней гармонией), «я» и все другие, а также к универсалиям человеческой жизни: смерть, жизнь (белый свет), прошлое, текущее. В сочинениях середины 30-х годов нет аллюзий, намеков, отсылок к каким-то за текстом находящимся обстоятельствам. Они строятся иначе – под гладью текста (в отличие от литературы 1960—1970-х) трепещут вытесненные в подсознание чувства и мысли автора – и дают о себе знать фрагментами чистой поэзии, прорывающимися в обдуманные, уже в процессе создания подчиненные регламенту построения. Именно в этой живой подкладке была специфичность литературы этого короткого времени. Поэтическая мысль еще продолжала пульсировать, будучи обставленной уже множеством самоограничений.
6. «Страна Муравия». Ранняя слава21 декабря 1935 года на обсуждении поэмы в московском Доме литераторов автора горячо поддержал Б. Пастернак, назвав поэму «живым организмом» и уверяя, что если бы Твардовский пошел путем доработок, на который толкали его выступавшие, «эта поэма утратила бы ту живость, которой она обладает». Пастернак разглядел в поэме свободу и искренность.
Литератор М. Шаповалов вспоминает: в послевоенные годы его отец-фронтовик любил читать гостям или просто домашним «в хорошую минуту» поэмы Твардовского. «С послевоенного детства знаю я “Переправу”, “Гармонь”, “Кто стрелял”, “Смерть и воин” и многое еще из “книги про бойца”. Но была еще другая поэма Твардовского, она при гостях не читалась во избежание разговоров, могущих быть истолкованными как антисоветские. Я имею в виду “Страну Муравию”. Напомню, в чем там суть. Мужичок-середнячок под конец сплошной коллективизации не хочет идти в колхоз. Он – романтик с частнособственническим уклоном».
Цитируются узловые строки поэмы, являющиеся ее стиховым центром:
И в стороне далекой той —
Знал точно Моргунок —
Стоит на горочке крутой,
Как кустик, хуторок.
Земля в длину и ширину
Кругом своя.
Посеешь бубочку одну,
И та – твоя.
И никого не спрашивай,
Себя лишь уважай.
Косить пошел – покашивай,
Поехал – поезжай.
И все твое перед тобой,
Ходи себе, поплевывай.
Колодец твой, и ельник твой,
И шишки все еловые.
Весь год – и летом, и зимой,
Ныряют утки в озере.
И никакой, ни боже мой, —
Коммунии, колхозии!..
Фронтовик правильно чувствовал опасность – антисоветскость любимой им поэмы. Силою поэтического слова, правдивого по сути, Твардовский победил собственную тенденциозность – «идейный смысл» поэмы. И не перевешивает эту «бубочку» упоминание о Сталине – сказочное обращение к нему Моргунка:
И надо всей страной – рука,
Зовущая вперед.
Самому Сталину, видимо, понравилось, но мы не занимаемся его биографией.
В этом апофеозе «своей» бубочке не идеологическое, но поэтическое предвидение того, как аукнется постсоветской России убитое советскими десятилетиями чувство своей земли, как сегодняшним фермерам – Моргункам – не дадут хозяйствовать на возвращенной, казалось бы, своей земле…
А. Кондратович описывает, как еще в 1934 году Твардовского в смоленских газетах 1934 года «обвиняли в том, что он идеализирует мечту крестьянина о своем единоличном хозяйстве и тем самым подпевает кулацкой идеологии» – почувствовали-то они правильно…
Примечателен не вошедший в окончательный текст черновик:
Дома гниют, дворы гниют,
По трубам галки гнезда вьют,
Зарос хозяйский след.
Кто сам сбежал, кого свезли,
Как говорят, на край земли,
Где и земли-то нет.
Две строфы о раскулачивании, которые с 1936 года цензура не давала включать в текст поэмы (удалось это сделать только в последнем прижизненном собрании сочинений), зачеркивают оправдание коллективизации:
Их не били, не вязали,
Не пытали пытками,
Их везли, везли возами
С детьми и пожитками.
А кто сам не шел из хаты,
Кто кидался в обмороки,
Милицейские ребята
Выводили под руки.
И тут сила поэтического слова еще раз перешибает политические убеждения автора.
«Страна Муравия» оказалась не такой, как была задумана автором, взыскующим теодицеи.
7. 1937 год. Теодицея Александра ТвардовскогоПосле огромного успеха «Страны Муравии» теплившаяся в нем с отрочества вера в свой талант окрепла. К тому же он, несомненно, уже понял, что в стране, где насилие над личностью – неизбежно, слава – единственная возможность защитить свое достоинство.
В 1936 году, в апреле, как только поэма была напечатана в № 4 «Красной нови», еще до первых откликов, он, уже уверенный в успехе, кинулся за своей семьей – и вывез из ссылки в Смоленск.
Их хутор в Загорье давно был разграблен, растащен по бревнышку односельчанами. (На знаменитом выразительном фото военных лет Твардовский в шинели стоит перед его останками, но это не дело рук фашистов, как трактуют шаблонные подписи.)
Он все еще верит в благотворность жестоких преобразований.
Только в 1937 году до него по-настоящему начинает доходить ужас происходящего, особенно после ареста ближайшего смоленского друга и наставника.
1 сентября 1937 года А. Бек, друживший во второй половине 30-х годов с Твардовским, относившийся к нему, по свидетельству Н. Соколовой, восторженно и пророчивший славу, записывает в дневник, что после ареста критика А. Македонова идут обычные поношения в смоленских газетах:
«В одной из этих статеек говорится также и о Тв<ардовском>. О нем выразились очень резко: “сын кулака”, “автор ряда враждебных произведений”, “эти проходимцы” и т. д. Смоленский Союз писателей передал вопрос о Твардовском в Москву.
Тв <ардовский> сильно взволнован и угнетен всем этим. Его угнетает и общая, принципиальная сторона вопроса (почему берут людей, не объясняя нам, за что? почему такая бесправность?) и своя личная обида. Он не хочет, чтобы его называли в печати проходимцем, не хочет этого позволить, но нет путей восстановить свое достоинство»[614]614
Дневник А. Бека. 1 сентября 1937 года // Соколова Н. Перебирая бумаги в старых папках: (Тридцатые: Бек, Твардовский) // Вопросы литературы. 2003. Вып. 1. С. 303 (курсив в цитатах здесь и далее наш. – М. Ч.)
[Закрыть].
3 сентября 1937 года:
Твардовский «ищет справедливости, хочет быть убежден в правильности всего, что совершается. Это глубокая страстная потребность, такая, что без ее удовлетворения он не может жить. Когда я сказал, что мы, возможно, можем еще стать свидетелями политических катаклизмов, он воскликнул, замахав руками:
– Об этом нельзя думать.
Он хочет, чтобы его убедили, или сам пытается себя убедить, что вершится некая революционная необходимость, справедливость, а жизнь, идущая вокруг, задевающая и его, взывает о множестве несправедливостей. Особенно удручает его судьба Македонова, Тв<ардовский> любит его. <…>.
Теперь Тв<ардовский> говорит: “Да, лес рубят, щепки летят. Но я не хочу, чтоб летели щепки”. Он говорил об изувеченных судьбах, о людях, погибающих, как щепки, из-за разных негодяев.
– У меня много в сознании темных пятен. С этими пятнами можно жить, ходить по улицам, ходить в институт, даже сдавать зачеты, но творить нельзя».
Важная черта – творческий импульс включается лишь при условии уверенности в разумности происходящего. Сам поэт четко контролирует эту свою особенность.
«Ему хочется, чтобы разъяснили происходящее, чтобы не было этого гнетущего молчания. Хочет, чтобы Сталин выступил и разъяснил. Ему невмоготу с этими темными пятнами. Еще он сказал так:
– Я хотел бы даже, чтобы меня арестовали, чтобы узнать все до конца, но племя свое жаль».
11 сентября 1937 года:
«Позиция Тв<ардовского> такова: он не может отказаться от Македонова, не может признать его врагом народа. <…> Он должен быть убежден в разумности, в правильности всего, что совершается, только тогда может писать. Он сказал:
– У меня двадцать стихов начатых или замышленных. И я не могу ни за одно приняться.
И вместе с тем признать разумность ареста Македонова он не может.
– Нельзя так обманываться в людях, – говорит он. – Если Македонов японский шпион, тогда и жить не стоит. Не стоит, понимаешь!
<…> Мне кажется, что ясный ум Тв<ардовского> теперь застлан темной тяжелой завесой. Над ним тяготеет предчувствие ареста.
– <…> Я тебе признаюсь, после моего отъезда [из Смоленска в Москву] за мной приходили.
Вот и пиши в таком состоянии жизнерадостные, жизнеутверждающие стихи».
Заметим – сомнений в том, что его стихи должны быть именно такими, у молодого Твардовского нет.
20 сентября:
«Как это он говорил: “Бывают минуты, когда во всем сомневаюсь, даже в своем таланте. А потом возьмусь за что-нибудь, вижу: нет, поддается, лепится, и снова можно жить”».
25 сентября:
«Двадцать третьего вечером был у Твардовского и ночевал у него. Он пришел из института усталый, какой-то разбитый, бессильный. Это уже не тот Твардовский, который по десять-двенадцать часов в день просиживал за учебниками, светился внутренней чистотой, проникновением в жизнь, душевной ясностью. Теперь не то. Смутно у него на душе, смутно в мыслях. <…>
И он не может писать.
– Пьесу я не кончу, – сказал он.
– Почему?
– Не могу писать, когда Македонов сидит.
<…> Он говорит: “Никогда еще в самые тяжелые для меня дни не было у меня таких сомнений в справедливости нашего строя, как сейчас. Я порвал с отцом и матерью, зная, что социализм прав, принял с радостью все, что несет новый строй, принял во имя высшей человеческой справедливости, и сейчас все это подточено, все взбаламучено. Я знал, что если ты работаешь, если ты предан, тебе ничего не грозит, ты твердо стоишь на земле при социализме, а сейчас это убеждение рухнуло. Можешь быть честным, преданным, и вдруг тебя все же захватит мясорубка».
В этой уверенности до поры до времени («если ты предан…») – отличие второго поколения литераторов советского времени (рождения 1900-х годов) от первого (рождения 1890-х). Никто почти из старшего поколения – те, что встретили «минуты роковые» взрослыми людьми, – не чувствовал себя в полной безопасности: у каждого за плечами была личная биография, которая могла утянуть за собой. У второго поколения грехи были только отцовские, от них можно было освободиться, например отказавшись от родителей: так в начале революции евреи-литераторы первого поколения, покидая свои дома в черте оседлости, объявляли порой и о разрыве с родителями – мелкими торговцами и т. п. Так поступил и Твардовский – и надеялся, что его теперь не «захватит мясорубка».
8 октября:
«<…> Кажется, неприятности у него кончились. Он был у Ставского, тот поговорил с ним по-родительски (как партийный папаша). Тв<ардовский> остался доволен, был успокоен этим разговором.
– Иди, работай! – сказал ему Ставский.
И у Тв<ардовского> пробудилась тяга к работе. Хочет дать в первый номер (38 г.) “Красной нови” цикл стихов “совсем особенный, о котором даже не расскажешь”».
Из всех записей Бека явствует, что в пробуждении у Твардовского «тяги к работе» участвует не сугубо шкурный интерес, а то, что он увидел – справедливость все-таки существует, мясорубка не захватывает без разбору.
Записанные в дневнике А. Бека признания Твардовского удостоверяют важнейшую особенность связи его биографии и творчества.
Эта особенность достаточно видна и из самих текстов. Но, удостоверенная такими прямыми свидетельствами, она дает теперь возможность найти для нее не метафорическое, а лишь точнее всего, на наш взгляд, определяющее эту связь именование – теодицея.
Как известно, теодицея – это Богооправдание. Это поиски такого объяснения зла в мире, которое не затрагивает существования Божественного промысла. Ясно, что с теодицеей связан и непременный оптимизм[615]615
Ср. приведенный на с. 373 хрестоматийный пример насмешек Вольтера над «Теодицеей» Лейбница в «Кандиде».
[Закрыть] (вот почему, а не разделяя примитивное приспособленчество многих своих современников, Твардовский в отчаянии, что не может писать жизнеутверждающих стихов).
В 1939 году 29-летний Твардовский получает орден Ленина; его поэма попадает в школьные и вузовские программы и, по легенде, достается ему на экзамене в ИФЛИ.
После этого в Смоленске братья-литераторы взялись было по привычке прорабатывать поэму, но пришли к выводу, что после ордена Ленина это несвоевременно.
Вполне закономерно Твардовский вступает в 1940 году в партию.
«И почти до конца дней (может быть, до самого его отстранения от “Нового мира”) это слово для него сохраняло значение, хотя вступил он в партию, когда она была не коммунистической, а сталинистской. <…> Правда, что может быть, резче, чем другие, выступал он потом против сталинизма и его наследия» (Н. Коржавин).
Захват по договоренности с Гитлером западных областей Твардовский называет «освободительным походом».
На финской войне Твардовский впервые видит русского солдата, по преимуществу крестьянина, в кровавом военном деле. Еще до передовой он наблюдает их на концерте «плохонькой бригады эстрадников»:
«Лица, лица, лица красноармейцев. Иные с таким отпечатком простоватости, наивного ребяческого восхищения и какой-то подавленной грусти, что сердце сжималось. Скольким из этих милых ребят, беспрекословно, с горячей готовностью ожидающих того часа, когда идти в бой, скольким из них не возвратиться домой, ничего не рассказать… И помню, впервые испытал чувство прямо-таки нежности ко всем этим людям. Впервые ощутил их как родных, дорогих мне лично людей»[616]616
Цит. по: Турков А. Александр Твардовский. С. 84.
[Закрыть].
Он пишет о финской войне со стороны этих родных ему людей, в политическом смысле сливаясь с ее официальной оценкой. Но вряд ли, наблюдая изо в день отчаянное сопротивление маленького народа, он не вспомнит об этом впоследствии, уже на своей войне. Ведь именно в Финляндии он впервые увидел отечественную войну – войну за свою землю и ее независимость. Только – по ту сторону границы.
