Читать книгу "Новые и новейшие работы 2002—2011"

Михаил Барканов – неизвестный писатель 1920-х годов

Первая публикация: Тыняновский сборник. Вып. 13. Двенадцатые – Тринадцатые – Четырнадцатые Тыняновские чтения. Исследования. Материалы. М., 2008

1

В девятой книжке «Нового мира» за 1927 год рецензент В. Красильников с редким для тогдашней журнальной критики удовольствием сообщал о выходе некоей «Повести о том, как помирился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»[498]498
  Барканов М. Повесть о том, как помирился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. М.: ГИЗ, 1927. 128 с.


[Закрыть], где задача автора (до этого, заметим, никому не ведомого) – «оригинальна и интересна: он перенес героев гоголевской “Повести…” со всем их миргородским окружением в бурные дни царской (так именуется Первая мировая. – М. Ч.) и гражданской войны».

Критик удостоверял, что «молодой прозаик прекрасно изучил натуру гоголевских персонажей». «Вводя гоголевские персонажи в наши дни, Барканов в гоголевских же тонах живописует и жизнь города Миргорода; война между дамами, сторонницами партии Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича, – вариации соответствующей главы из “Мертвых душ”». Заканчивалась рецензия несколькими ценными комплиментами: «Язык повести умело стилизован под гоголевский», «в усвоении чужого стиля писатель обнаружил большую культуру», и это «его первая книга, заставляющая ожидать оригинальных произведений от автора».

Каким же образом эта явно добротная книжка начинающего автора попала в печать?

Архив Госиздата помогает прояснить ситуацию.

«Хорошо задуманное и недурно сделанное продолжение повести Гоголя, – начинает свой отзыв редактор Г. Б. Нерадов[499]499
  Г. Нерадов – псевдоним сотрудника Госиздата Георгия Борисовича Шатуновского, в начале 1930-х – автора немалого количества пьес, оставшихся, по-видимому, в рукописях. В 1953 г. он написал драму «Жизнь» по повести Чехова «Моя жизнь», вообще же занимался главным образом творчеством Серафимовича. 23 октября 1936 г. он сообщает в Союз писателей, что в текущем году «был занят преимущественно собиранием, отбором, комментированием и правкой сочинений А. Серафимовича», а также работами о Достоевском и Толстом; «Я хотел бы получить постоянную работу критика, рецензента, редактора, которая бы мне гарантировала возможность творческой работы в свободные часы» (РГАЛИ. Ф. 631 (Правление ССП). Оп. 15. Ед. хр. 138 (2)). В октябре 1948 г. в ответ на очередной запрос Комиссии по теории литературы и критики ССП он сообщает: «За последние ТРИ года мною собраны к печати и отредактированы десять томов собрания сочинений А. Серафимовича. Тома эти снабжены моими комментариями и примечаниями, в общем размере 18 печ. листов. 7 томов уже вышли в свет. <…> Кроме того, работаю в настоящее время над монографией “Жизнь и творчество А. Серафимовича”. К этому труду А. Серафимович написал предисловие» (РГАЛИ. Ф. 631 (Правление ССП). Оп. 24. Ед. хр. 102. Л. 74).


[Закрыть]. – Подражание местами формально столь удачно, что кажется – читаешь не Барканова, а Гоголя.

Вся повесть строго выдержана в тонких тонах пародии и, невзирая на многочисленные “философические рассуждения” автора (как и у Гоголя), насыщена глубоким социальным содержанием и читается с растущим интересом.

Иван Иванович и Иван Никифорович перенесены автором в нашу революционную эпоху. Сначала они переживают войну и, конечно, решительно становятся в ряды пламенных патриотов. Керенщину они воспринимают как истые республиканцы. К Октябрьскому перевороту пытаются приспособиться вплоть до заигрывания с Чекой, но, донося друг на друга, оба попадают в тюрьму. И, в конце концов советизировавшись, начинают “мешочничать”. Ярая “наследственная” ссора продолжается до порога тюрьмы, где вековечные враги наконец прозревают, что оба они жертвы советского режима и что ссориться им, собственно, не из-за чего. Иван Иванович и Иван Никифорович становятся неразлучными друзьями.

Хотя вся психология Иван Ивановичей и Иван Никифоровичей в наши дни является до известной степени “бытовой археологией”, однако эти пережившие свою эпоху типы еще не вымерли и бродят, как живые тени, по улицам наших городов. Повесть тов. Барканова является прекрасной сатирой на этих советских зубров[500]500
  Ср. с другим его отзывом близких лет (весна 1929 г.): «Достоинство “Людишек” П. Орешина заключается в том, что все они даны в октябрьском освещении. Советское лицо автора сквозит здесь отчетливо, порой явно выходя за пределы простого “попутничества”» (РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 2. Ед. хр. 161. Л. 11).


[Закрыть]. Она обнажает всю их общественную гнилость, все их нравственное убожество и их прижизненное разложение[501]501
  В аннотации, напечатанной на бланке Редакционно-плановой комиссии Госиздата (этап подготовки рукописи к изданию), обличительный оттенок несколько усилен: «…нравственное убожество и разложение обывательских кругов, испуганных революцией»; в пункте «На какого читателя рассчитано» дан ответ: «На широкого читателя» (РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 2. Ед. хр. 161. Л. 66).


[Закрыть]. Автор сумел горько над ними посмеяться.

В художественной литературе наших дней так мало яркой сатиры, и в ней чувствуется острая потребность. Повесть тов. Барканова в этом отношении восполняет заметный пробел и ее следует принять».

Дата отзыва – 5 августа, видимо, 1926 года; среди документов издательства есть еще записки с назначением встреч редакции с молодым литератором.

Гораздо удивительней краткий, написанный наискосок в углу рецензии Нерадова, отзыв О. Бескина:

«Я лично читал эту рукопись и считаю ее, помимо прекрасного формального мастерства, очень интересной по жанру. Вещь эту безусловно надо напечатать. Если еще учесть, что это – 1-я вещь Барканова, – налицо безусловно растущая величина»[502]502
  РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 2. Ед. хр. 232. Л. 70.


[Закрыть].

В 1926–1927 годах Осип Мартынович Бескин (1892–1969) заведовал Литературно-художественной редакцией Госиздата, потому мы и видим его резолюцию на отзыве одного из редакторов. Это был критик, хорошо известный (как и его брат, театральный критик Эммануил Бескин) своей непримиримостью: упомянем хотя бы название его книжки 1931 года – «Кулацкая художественная литература и оппортунистическая критика». Один из многих примеров: в октябре 1928 года поэт и писатель С. Клычков пишет главе Госиздата Халатову, что получил «стараниями борзописцев очень невыгодную репутацию (статья, напр., Бескина)»[503]503
  Примечания М. Никё к публикации: И. М. Гронский. О крестьянских писателях: Выступление в ЦГАЛИ 30 сентября 1959 г. // Минувшее: Исторический альманах. № 8. Paris, 1989. С. 163).


[Закрыть].

9 ноября 1926 года Чуковский, описывая в дневнике свою встречу с Тыняновым и Шкловским, упоминает: «Я вспомнил, что у Шкловского есть чудесное слово “Мелкий Бескин” про Бескина, что заведует Литхудом в Москве»[504]504
  Чуковский К. Дневник: 1901–1929. М., 1991. С. 423. Это именование (по названию романа Ф. Сологуба «Мелкий бес») встречается и в переписке Шкловского. О. Бескин – автор статей о книгах Шкловского «Третья фабрика» (М., 1926) под говорящим названием «Кустарная мастерская литературной реакции» (На литературном посту. 1927. № 7, 8), «Гамбургский счет» (М., 1928) – «Итог счета» (Читатель и писатель. 1928. 14 окт.).


[Закрыть]. А в переписке двух известных искусствоведов критик назван «Бескиным-Трескиным»[505]505
  Э. Ф. Голлербах и И. И. Лазаревский: Из переписки 1930-х годов // Минувшее: Исторический альманах. № 16. М.; СПб., 1994. С. 371).


[Закрыть].

В мае того же самого 1926 года, когда написана очень благосклонная резолюция на отзыве Нерадова, О. Бескин дает ответ на письмо «переводчика-чехословака» (как он назван в чьей-то пояснительной записке) Отто Ф. Байера, удостоверяя:

«Идем Вам навстречу в Вашем желании популяризировать нашу литературу. В последнее время наша литература сильно выросла и своими корнями мало связана с дореволюционным прошлым за малым исключением (М. Горький, Блок, Брюсов, Серафимович).

При этом надо отметить, что Ваш выбор к переводу Анны Ахматовой неудачен – эта поэтесса абсолютно ничем не связана с Советской Россией и выразительницей общественного роста нашей республики, конечно, не является. Из современных наиболее выдающихся авторов и их произведений рекомендуем вам И. Бабеля – “Рассказы о Конармии” (так в тексте. – М. Ч.), Серафимовича “Железный поток”, Ю. Либединского “Неделя”, Ф. Гладкова “Цемент”, К. Федина “Города и годы”, Леонида Леонова “Барсуки”, В. Иванова “Партизанские повести” и др., Б. Пильняка “Голый год”, “Повести Непогашенной луны” (так в тексте. – М. Ч.), из поэтов С. Есенина и Вл. Маяковского.

Вот Вам более или менее основной состав наиболее крупных советских писателей и их крупнейших произведений, по которым можно определить быт, настроения и культурный рост нашей Республики»[506]506
  РГАЛИ. Ф. 611 (Госиздат РСФСР при СНК). Оп. 2. Ед. хр. 20. Л. 111.


[Закрыть].

На фоне такого совершенно ортодоксального взгляда – с твердым набором имен, заслуживающих внимания переводчика, – безоговорочная поддержка повести неизвестного автора выглядит экзотично.

Результатом было ее издание – судя по тому, что печатная рецензия появилась в сентябре, – в первой половине 1927 года.

2

Повесть М. Барканова представляет собой стилизацию вполне конкретного произведения – повести Гоголя, продолжением которой она, по замыслу автора, служит.

Напомним, Белинский, восхищаясь в середине 1830-х годов первыми сборниками повестей Гоголя, вопрошал:

«Не удивляетесь ли вы <…>, почему вы сами не могли выдумать этих же самых лиц <…>? <…> Не знакомитесь ли вы с каждым персонажем его повести так коротко, как будто вы давно его знали, долго жили с ним вместе? Не дополняете ли вы своим воображением его портрета <…>? Не в состоянии ли прибавить к нему новые черты, как будто забытые автором, не в состоянии ли вы рассказать об этом лице несколько анекдотов, будто опущенных автором? Не верите ли вы на слово, не готовы ли побожиться, что все рассказанное автором есть сущая правда, без всякой примеси вымысла?» («О русской повести и повестях г. Гоголя»).

Это свойство гоголевской прозы, в котором Белинский различал «печать истинного таланта», и заставило Михаила Барканова взяться за перо, чтобы рассказать «опущенное автором». Потому и то обстоятельство, что герои Гоголя «по сей день здравствуют самолично», никак не мотивируется, а постулируется как самоочевидное первыми же фразами повести – она следует манере Гоголя убеждать читателя в полной правде рассказанного.

Варьируются важнейшие фабульные звенья: соседи и бывшие друзья пишут друг на друга доносы в ЧК подобно тому, как гоголевские герои писали прошения в миргородский поветовый суд. Несколькими годами позже повествователь наблюдает отношения выпущенных из тюрьмы и совершенно примирившихся соседей. Они «все же еще живы»; и последние фразы повести, в противовес Гоголю, оптимистичны: «Утешение и сладость проникают от этого сознания в истерзанную волнением душу…»[507]507
  Здесь и далее цитаты из повести М. Барканова даны автором по изданию: Барканов М. Повесть о том, как помирился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. СПб., 2009. К сожалению, М. О. Чудакова не успела проставить в этой статье страницы для ссылок. – Примеч. ред.


[Закрыть]

Варьируются и отдельные эпизоды, характеризующие гоголевских героев: Иван Иванович «всех превзошел в высоких чувствах. Всякий раз, как в город привозили раненых, Иван Иванович тотчас же шел смотреть, как их будут класть на носилки <…> иногда, приблизившись к безрукому или безногому, расспрашивал, было ли ему страшно на войне и много ли, если придется помереть, останется у него сирот».

Повествование М. Барканова то и дело проходит рядом с писавшейся, по-видимому, одновременно (январь – март 1925 года) повестью М. Булгакова «Собачье сердце». Так и оставшаяся ненапечатанной, она стала известной литературной Москве в рукописном виде в то самое примерно время, когда Барканов понес свою рукопись в Госиздат. Вот цитата из Барканова: «…Такого средства, чтобы полтораста лет жить, еще не изобретено. А что омоложение, – говорит, – так это пока еще мифология. Это вполне противоестественно». Или пример (в эпизоде, где профессор Преображенский рассуждает о советских газетах в их соотношении с процессом еды), когда повествование «скользит», так же как в «Собачьем сердце» в сторону антисоветчины (если воспользоваться советизмом): «До сокращенья по службе случалось заглядывать в нонешние газеты. Теперь же – покорно благодарю! Я понимаю, если бы прежнюю газетку! Скажем, получал я “Раннее утро”. Восхитительная газета» и т. д.

Далее следует острый, казалось бы, вопрос: «Спросите у кого угодно, спросите у всех: есть у нас общественное мнение? Нету. А прежде… Вспомните-ка». Но мы недаром употребили глагол «скользить». Далее повествование «скользит» уже к насмешке (близкой к Н. Эрдману, И. Ильфу и Е. Петрову) над тем, что только что было названо «общественным мнением». Это мнение, оказывается, могло складываться из высказанных на газетной странице мнений «виднейших общественных деятелей» – но всего лишь по поводу события, случившегося с неприметным телеграфистом (Чижиковым, Щеглёнковым или Канарейкиным), который, например, неожиданно оказался единственным наследником двоюродного дядюшки из Парагвая.

Это же «скольжение» можно видеть на разных страницах повести. «Мне ничего так не жаль, как культуры. Культура, по-моему, погибла безвозвратно», – а речь идет о заколоченном «общественном ретираде[508]508
  Ретирад или ретирада (от фр. retirade) – в XVIII – начале XX века одно из обозначений отхожего места, уборной.


[Закрыть] подле базара».

В повести постепенно накапливается сарказм по поводу местной «общественности» – начиная с ее поведения после Февраля 1917-го; одновременно поддерживается нота антицензурная – когда везде могут увидеть «политику». Подобно (и стилистически близко) рассказчику «Сентиментальных повестей» М. Зощенко, писавшихся в эти же годы, автор пародийно предвосхищает (и тем, возможно, притормаживает) обвинения критиков:

«Ведь найдется же, обязательно найдется критик, который скажет, что автор взял политический сюжет. А между тем <…> где же здесь политический сюжет? Нет его тут»[509]509
  Ср.: «Автор, заранее забегая вперед, дает эту отповедь зарвавшимся критикам, которые явно из озорничества попытаются уличить автора в искажении провинциальной действительности. Действительности мы не искажаем. Нам за это денег не платят, уважаемые товарищи» (Зощенко М. Страшная ночь <1925> // М. Зощенко. О чем пел соловей: Сентиментальные повести. М.; Л., 1927. С. 66).


[Закрыть].

«Совершенно никто в мире не предполагал, чтобы в Российской империи могла оказаться республика. Все-таки я не буду ничего утверждать, потому что в этом могут усмотреть политику».

В это промежуточное время (между февралем и октябрем 1917 года) в городском клубе рассуждают о том, кто из горожан более подходит для высших государственных должностей: «Ивану Ивановичу в город нельзя показаться, потому что его сейчас же посадят премьером»; в городе образуются две партии, и в одной из них «никак не могли распределить все портфели: одноокому Ивану Ивановичу предлагали министра просвещения, а он хотел министра финансов, каковая вакансия была уже занята Тарасом Тарасовичем».

Можно допустить, что не только следуя за «Мертвыми душами», но еще более под влиянием этих страниц только что вышедшей повести приступившие к работе над романом «Двенадцать стульев»[510]510
  «Не позднее сентября 1927 года Ильф с Петровым начинают писать “Двенадцать стульев”» (Одесский М. П., Фельдман Д. М. Легенда о великом комбинаторе, или Почему в Шанхае ничего не случилось // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев: Первый полный вариант романа с комментариями М. Одесского и Д. Фельдмана. М., 1997. С. 5).


[Закрыть] соавторы строят главу «Баллотировка по-европейски». Персонажи действуют там в контрасте с персонажами Барканова (уверенными в неизменности нынешней «республиканской» ситуации), но столь же утопически или химерически – в расчете на то, что «англичане, господа, с большевиками, кажется, больше церемониться не будут» и «все переменится, господа, и очень быстро»:

«– Ипполита Матвеевича Воробьянинова мы предлагаем в предводители дворянства! – воскликнули молодые люди.

Чарушников снисходительно закашлялся.

– Куда там! Он не меньше чем министром будет. А то и выше подымай – в диктаторы!

– Да что вы, господа, – сказал Дядьев, – предводитель – дело десятое! О губернаторе надо думать, а не о предводителе. Давайте начнем с губернатора <…>.

Перебирая знакомых и родственников, выбрали: полицмейстера, заведующего пробирной палаткой, акцизного, податного и фабричного инспектора; заполнили вакансии окружного прокурора, председателя, секретаря и членов суда…»[511]511
  Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев: Первый полный вариант романа с комментариями М. Одесского и Д. Фельдмана. М., 1997. С. 211–214.


[Закрыть]

3

Остается ответить на вопрос – кто же такой Барканов? И почему читатель, который держит сейчас в руках эту книжку, никогда ничего о нем не слышал?

История и впрямь загадочная.

После выхода этой книжки в 1927 году неизвестный доселе и подававший такие большие надежды автор исчезает из видимости. По крайней мере книг под этим именем больше не выходило. Неизвестным до последнего времени оставались даже его имя-отчество и любые факты его биографии.

Ставила в тупик и редко встречающаяся фамилия – ее нет, например, в известной работе Б. О. Унбегауна «Русские фамилии», в именных указателях справочников, широко захватывающих материал истории дореволюционной России.

Коснемся ее этимологии. Барканом называли когда-то морковь «в местах, близких к остзейским губерниям», как отмечено в одном из давних источников (впрочем, в Ленинградской области это словоупотребление отмечено даже в 1955 году). Так, диалектологами записано в Тарту: «Боркан по-нашему, а по-городскому – морковь». Но «баркан» также и «забор» на Брянщине, и толстое бревно под нижними венцами дома – на Смоленщине (то есть именно на западе России).

Было еще – баракан– пришедшее к нам в значении ткань в середине XVIII века (писалось и буркан, и барракан) из арабского (barracan) через французский (bouracan, baracan) и немецкий (Barcan). Отсюда – «из баракану епанча»[512]512
  См.: Новый лексикон на французском, немецком, латинском и на российском языках, перевод асессора Сергея Волчкова. СПб., 1775. Ч. 1.


[Закрыть]. (Ср.: С. Л. Баракан – библиограф пушкинистики в середине XX века.)

Биографию литератора восстановить все-таки удалось. Сначала – от рождения до завершения образования в 1925 году[513]513
  Биографические факты до 1925 года извлечены главным образом из личного дела студента Высшего литературно-художественного института им. В. Я. Брюсова (РГАЛИ. Ф. 596. Оп. 1. Ед. хр. 161) и других документов этого фонда (Оп. 2. Ед. хр. 10).


[Закрыть], а затем – до 1931 года.

Михаил Васильевич Барканов родился 20 февраля 1897 года в Великих Луках.

Среди многочисленных документов, хранящихся в его личном деле студента Высшего литературно-художественного института им. В. Я. Брюсова (ВЛХИ), – копии (рукою Барканова) трудовой книжки (где на вопрос «Грамотен ли?» отвечено: «Грамотен») от 22 июля 1922 года (время поступления в институт). В копии учетно-воинского билета под той же датой упомянут его бывший чин – прапорщик; там Барканов еще называет себя холостым (но 19 марта 1924 года – женатым, возраст дочери – 1 год 3 месяца). Эти документы он подает вместе с прошением о стипендии, поясняя, что «во время безработицы (с 15/VI до 10/IX с. г. <…> бедствовал и жил, продавая одежду и вещи»; что имеет «нетрудоспособных родителей в провинции – г. Великие Луки», а также – активный участник Гражданской войны: на Южном фронте с 1920–1921 года, о чем свидетельствует представленная в институт копия учетно-воинского билета.

Наиболее полные сведения содержатся в переписанной два года спустя, 27 мая 1924 года, его же рукой с какой-то формы и им заполненной «Анкеты студента ВЛХИ, подвергающегося проверке» (Лл. 11–12 об.). Это весьма характерный документ эпохи; составителей анкеты интересовало, чем занимался анкетируемый в каждый год своей жизни, а во время двух революций и Гражданской войны – едва ли не помесячно. На этой анкете мы далее и основываемся, почти без изменений (чтобы сохранить колорит раннесоветского анкетного стиля) воспроизводя ее текст.

На вопрос об «основной профессии или специальности» Барканов отвечает: «не имею».

Вопрос «Укажите, чем Вы занимались, в качестве кого, где и сколько времени»[514]514
  Курсивом выделяем вопросы, подчеркнутые самим Баркановым.


[Закрыть] дробился на отрезки «до войны 1914 г», «во время войны 1914—17 г.» и т. д. Из ответов выяснилось следующее.

Барканов учился в реальном училище города Великие Луки Псковской губернии, «проживал при родителях».

В 1915-м «по окончании Реального училища, поступил в Варшавский Политехнический институт (г. Москва), учился и проживал на собственный заработок (уроки и в <19>16 г. – работа на заводе Хлебникова, в Москве – браковщиком ручных гранат). В мае <19>16 г. мобилизован. В декабре выпущен из Алексеевского военного училища прапорщиком в 126-й запасной полк (Екатеринбург). В феврале 1917 г. <направлен> на Юго-Западный фронт в 513-й Холмогорский полк младшим офицером».

В период февраля – октября 1917-го – «на фронте в том же полку и должности». С подчеркнутой тщательностью дается ответ на вопрос о местонахождении в момент переворота: «В октябре (до революции) эвакуирован по болезни в г. Москву, 14-й эвак<уационный> госпиталь, где и находился на излечении в дни Октябрьской революции».

«После Октябрьской революции. С 1917 по 1918 г. В декабре получил отпуск в г. Великие Луки, где и проживал у отца, на его средства после демобилизации (янв. 18 г.)».

«С 1918 по 1919 г. С апреля на службе в Великолуцком Земельном отделе Совета помощником землемера, с 15 сентября – в Псковском Губсовнархозе (г. В. Луки) делопроизводителем, затем – заведующим минеральной Секцией Великолуцкого Экономического отдела. 15-го декабря мобилизован и оставлен по ходатайству Исполкома на учете при Великолуцком военкомате».

«1919–1920. В июне снят с работы и направлен в Петроградский военный округ, где получил назначение в 4-й запасной полк – начальником саперной команды. Там же во время наступления Юденича вел работу по укреплению Каменоостровского района».

«1920–1921. В мае по собственному желанию отправлен по прибытии в 42-ю дивизию, назначен адъютантом 373-го полка, в котором и пробыл до конца года, участвуя в боях против Врангеля, а по ликвидации последнего против банд Махно».

«1921–1922. До апреля на борьбе с бандами в Южной Украине. В апреле назначен адъютантом полка, сведенного из 3-х полков 125-й бригады и вместе с этим полком совершил переход от Днепра (Александровск) до Кубани. На Кубани в борьбе с бело-зелеными бандами до июня, когда бригада была переброшена на Кавказ. 125-й полк по прибытии в г. Грозный влит в 40-ю бригаду, стал помощником начальника штаба бригады. В начале августа заболел, пробыл на излечении в госпитале 1 (?) месяца и по выздоровлении получил отпуск в Великие Луки на 1 месяц. По окончании отпуска командирован в г. Москву, поезд главкома, а в ноябре оттуда в Гувуз на должность начальника инспекционного отделения»[515]515
  В личном деле Барканова хранится справка, понадобившаяся ему для ходатайства об освобождении от платы за обучение:
  Народный комиссариат по военным делам. Главное управление военно-учебных заведений (ГУВУЗ). 5 окт. 1922 г.
  УДОСТОВЕРЕНИЕ
  Дано инспектору ГУВУЗа М. В. Барканову в том, что, будучи уволен за сокращением штата 15 июня сего года и тогда же мобилизован, до 10 сентября был безработным, зарегистрирован на московской бирже труда. С 10 сент. вновь принят на службу в ГУВУЗ как добровольно поступивший на должность инспектора (РГАЛИ. Ф. 596. Оп. 2. Ед. хр. 10. Л. 28).


[Закрыть].

«1922–1923 – секретарь Главной инспекции и с августа – инспектор, 1923–1924 – на той же должности (одновременно сотрудничал в “Военном Вестнике”). 15 авг. командирован в штаб Частей особого назначения, где назначен на должность помощника начальника организационно-учетной части».

«1924. До 15 апреля в Штабе ЧОН, с 15-го назначен в Строевой отдел Управления РККА на должность помощника начальника части высшего оклада, где и служу в настоящее время».

Далее следует сакраментальный пункт, который должен был выявить социальное происхождение анкетируемого и показать таким образом, обладает ли он видом на жительство в новой стране.

«Социальное положение родителей: до войны 1914 г.»: отец до 1898 года – землепашец (Островского уезда, Псковской губернии); с 1898 – мелкий торговец. «Во время войны до Февраля 1917»: с 1915-го – «прикащик у частного торговца льном», в феврале – октябре 1917-го – «тоже», «после Октябрьской революции» до 1919 года – «собственное хозяйство (огород, корова)», потом – служащий в Отделе снабжения 15-й армии (по закупке фуража) и, по уходе из армии – «опять на своем хозяйстве». Мать в 1919–1920 годах ходит «на поденную работу в деревню». Потом отец служит в отделениях «Мосторга и затем Госторга. В настоящее время служит, но где не знаю. <…> Более точных сведений не имею, так как в течение последних 5 лет был дома однажды (1921) около месяца».

Указан год поступления в институт (1922) и выполненные «практические работы и упражнения»: «2 рассказа на предложенные темы по классу прозы (II курс)». Вскоре после окончания института Барканов подает в Госиздат рукопись первой повести – и встречает, как мы видели, неожиданно радушный прием.

В документе, свидетельствующем об освобождении от платы за обучение и датированном 6 марта 1925 года, указан тот же домашний адрес, что и в 1922 году: «2-я Тверская-Ямская, д. 40, кв. 5» (л. 8).

Этот же адрес значится в книге «Вся Москва» за 1925 год (место службы – РККА) и за 1928 год (место службы – Внешторгбанк).