Текст книги "Темные ущелья"

«Или, может быть, частицу его самого?»

Он отбрасывает мысль как нагретую железную посудину. Ему не нравится, куда все это идет, – и в любом случае времени нет…

«Место для маневра, ага. Но его не хватит на что-то впечатляющее. На что-то могущее сравниться с гребаным клинком!»

Все еще стоя над ним, Латкин кричит вслед Рисгиллен:

– Меч был лишь резервуаром, моя госпожа, не более того. Трюком Черного народа, нацеленным на удержание души Подменыша. Теперь он разряжен – и корпус, разумеется, мертв.

– Верь в это, если хочешь, призыватель бури. – Ее насмешливый голос звучит издалека – видимо, она почти достигла дальней стороны круга. Рингил представляет себе, как она шагает вдоль стоящих вертикально гранитных плит, словно боевая кошка, рыщущая у решетки своей клетки. – Я не понимаю, как Подменыш…

Может ли он на самом деле использовать этот меч? Что-то не похоже. Когда сталь была живой, она туго сжимала его руку, а теперь кажется свободно болтающимся украшением, вереницей браслетов для куртизанки с невероятно широкими предплечьями. Жало вываливается из его ладони. Чем бы оно ни было раньше, теперь это не меч, не оружие.

Вот что ему нужно. Чтобы со всем этим покончить, ему нужно гребаное оружие.

Кинжал из драконьего клыка исчез, как и мужчина, его подаривший, – оба затерялись хрен знает где. Рингил вспоминает, что Ингарнанашарал не говорил, выжил ли Эгар, его интересовала только Арчет. Это упущение рождает жгучие письмена, которые Рингил видит внутренним взором. Он может лишь надеяться, что это не была дерьмовая смерть, что Драконья Погибель получил достойный финал, о котором сам всегда мечтал, и под открытым небом.

«Кстати, об этом…»

«Ага. – С ним в круге – полдюжины двенд, и все вооружены. Он чувствует проблеск их беспокойства, вызванного спором Рисгиллен и Латкина. – И еще несколько тысяч на склоне холма. Очень похоже, что и ты добегался, Гил».

«Надо надрать им зад».

«Я рядом и буду рядом до конца пути, – мрачно вспоминает он. – Что-то я, блядь, тебя не вижу – кем бы ты ни был, куда бы ты ни съебался, как дошло до дела».

«Мое имя – сложная шту…»

И тут понимание обрушивается на него как ведро холодной воды. Он внезапно понимает, что нужно сделать с тем узким, как палец, осколком икинри’ска, до которого можно дотянуться.

Его сердце начинает тяжело колотиться готовясь. Вены наполняются холодным огнем. Он чувствует, как это привлекает внимание Латкина, и понимает, что время истекло. Призыватель бури не может не заметить истины, разумеется, не может не понять, что произошло.

«Все обернется плохо, Гил, причем быстро…»

– Видите, моя госпожа? Видите? – с триумфом восклицает Латкин. Он наклоняется над Гилом, прижимая одну руку к его груди. Смеется, до краев переполнившись слепой радостью. – Смотрите же! Сердце откликнулось; Корморион вернулся. Как же вы могли сомневаться?

Рингил распахивает глаза и скрещивает взгляд с чужеродным взглядом Латкина. Хватает двенду за плечи обеими руками.

– Иди сюда, ублюдок!

Он тянет вниз, сильно. Двенда отшатывается назад, почти теряет равновесие, его лицо искажено от потрясения, он пытается вырваться. Рингил, воспользовавшись этим, поднимается на ноги, движется вслед за Латкином, спотыкаясь вместе с ним, не отпускает. Бьет двенду в лицо головой, краем железной короны разбивает изящный нос. От удара призыватель бури отлетает к ближайшему из стоящих камней. Рингил смутно слышит крик Рисгиллен – стоит предположить, теперь-то она поняла, что все пошло не так, – но у него нет времени о ней тревожиться. Икинри’ска проникает в оставленный зазор, и Гил использует эту силу как рупор для сбора войск. Его крик раскатывается над Серыми Краями…

– Друг Воронов! Пусть придет Друг Воронов!

«Мое имя – сложная штука…»

«Я гость желанный в Доме Воронов и иных пожирателей падали, вослед за воинами грядущих, я друг черных воронов и волков; моя суть – неси меня, убивай мной и умри со мной там, где кончается путь; нет во мне медовых слов о грядущей долгой жизни, есть во мне железное обещание: никогда не быть рабом».

Латкин кидается на него с рычанием, из носа двенды течет кровь, пальцы прорастают волчьими когтями и тянутся как ветви зимних деревьев. Он проворный, яйца Хойрана, он очень проворный – но он не солдат, и это заметно. Он охвачен сверхъестественной, чужеродной яростью, но она направлена не туда, куда надо. Рингил стоит на месте с каменным лицом. Отбивает атаку призывателя бури жестокими ударами; тот задевает его когтем, рвет кожу на горле, но – ха! – он хватает Латкина, разворачивает. Держа за волосы и шею, свирепо толкает лицом в стоящий камень.

«Там, где кончается путь…»

Слова эхом отдаются в голове, словно колокол затонувшего корабля, что много веков пролежал на глубине, но теперь быстро приближается… «До конца пути… важно то, что я буду рядом с тобой…»

«Призови меня…»

– ПУСТЬ ПРИДЕТ ДРУГ ВОРОНОВ! – Он кричит, продолжая разбивать физиономию двенды о грубо отесанный камень.

И, кажется, самым краешком чувств воспринимает ответный крик.

Рисгиллен приближается, обнажив длинный меч; Рингил чувствует, как она бежит к нему через круг. Но Латкин уже мертв или почти мертв, и Гил стряхивает путы с икинри’ска, словно витки истершейся, прогнившей веревки. Хватает первое, что приходит на ум, какой-то незначительный отвлекающий глиф, швыряет, позволяет ему взорваться в глазах Рисгиллен. Ощущает, как она спотыкается; разворачивается, волоча за собой то, что осталось от Латкина. Бросает умирающего призывателя бури под ноги Рисгиллен, сбивая ее с пути на время, которое ему нужно, – время, о котором он знает, что оно ему нужно, и еще он знает, что оно почти истекло.

За Рисгиллен следуют остальные двенды из круга. Он видит, как они запоздало хватаются за оружие, неуверенно движутся вперед. Он снова обращается к колдовству: еще три раза швыряет тот же глиф, который заставил Рисгиллен споткнуться, как будто бьет кинжалом в плоть, – двенды вздрагивают, а потом принимаются молотить руками по чему-то в пустоте. Но они не падают; Рингил не знает наверняка, что для этого нужно, он даже толком не понимает, что с ними сделал сейчас, – просто этого пока достаточно, – и какой-то вшитый в самую суть инстинкт икинри’ска подсказывает, что не стоит вкладывать в происходящее слишком много усилий: это не битва, это всего лишь…

…Сбивающий с толку вой – Рисгиллен поднимает глаза от разбитого лица Латкина, не в силах поверить в увиденное. Она еще не поняла, что пошло не так, кто стоит перед нею во плоти Рингила. Гил ухмыляется ей, прижимается спиной к стоящему камню, раскидывает руки с изогнутыми ладонями – они пусты, он вооружен лишь холодным воздухом и желанием причинять вред. Этого достаточно – чего-то в его позе или усмешке – он видит, как меняется ее лицо, как сужаются от ярости глаза, и понимает, что до нее дошло.

– Ну вперед, – говорит он, тяжело дыша. – Тебе пора присоединиться к братцу.

Ее глаза продолжают сужаться, превращаясь в щелки, и сам ее облик становится демоническим, когда челюсть удлиняется и во рту прорастают клыки. Отголосок воспоминания из другого времени и места обжигает одну сторону лица, проникает в глаз, словно штырь. Рингил подавляет его, продолжает ухмыляться, ждет, чтобы она сделала свой ход – клинок или магия, теперь ему уже все равно, он…

Камень раскалывается, разлетается на осколки, и они жалят его лицо.

Друг Воронов.

Из грубо отесанного, забрызганного кровью гранита рядом с Рингилом, словно древко стрелы из тела, торчит его меч – словно какой-то безнадежно запоздавший бог-курьер, спеша, швырнул владельцу кириатский клинок, и тот, пролетев последнюю сотню шагов, смертоносным ударом пронзил стоящий камень насквозь.

Рисгиллен отшатывается.

И где-то вдалеке, едва уловимо, бледным проблеском, мелькает образ чего-то огромного, непостижимо громадного; оно спотыкается – теряет равновесие – падает плашмя на свою жирную гребаную морду, тем самым изменяя расклад сил.

Правая рука Рингила хватает меч. Он почти не осознает это действие как свое собственное: рука поднимается, тянется поперек груди, пальцы сжимают рукоять. Он поднимает руку, упирается ею в камень у лица, напрягается и тянет меч – сердце замирает на миг, когда тот не движется – «Тяни, герой, тяни, мать твою!» – Гил изо всех сил упирается другой рукой, и вот он идет, выходит из камня с почти музыкальным скрежетом. Краткая россыпь искр сопровождает момент, когда острие и кромка меча наконец-то вырываются из гранита, и Друг Воронов опять с ним.

Рингил издает единственный резкий возглас ликования. Почти выкашливает его из горла, а потом берет меч обеими руками и протягивает Рисгиллен, словно подношение. Она теперь поднимается как нечто военное, как шипящая гибкая рептилия из касты воинов, загнанная в ловушку. Озаренный синим светом меч плетет узор, но в нем нет ни убежденности, ни силы, а она пытается призвать что-то… нечто…

Икинри’ска прыгает вперед и рвет это на части, не дав ему обрести форму.

Он дрожит от отдачи. Хьил был прав: магия глифов больше не в нем – она и есть он: она надела его как кольчугу. Теперь невозможно определить, где заканчивается она и начинается он сам.

– Ты это чувствуешь, Рисгиллен? – кричит он ей в лицо. – Ты чувствуешь, как мало осталось страниц?

Остальные двенды кидаются к ней с флангов – возможно, это почетный караул, ему не суждено узнать, – и Рингил замечает секиру и поднятый щит слева от себя, а справа – длинный меч, опустившийся словно коса, а потом он кидается в битву, растворяется в ней, и в голове у него раздается высокий тонкий бесконечный звук: то ли песня Друга Воронов, то ли его собственный боевой крик. Кириатская сталь встречает двендскую мерцая, двигаясь со скоростью, невозможной для любого клинка, выкованного людьми, – она отбивает длинный меч, возвращается навстречу секире. Икинри’ска пробуждает к жизни траву, опутывает ею ноги пошатнувшегося двенды, хватает осколки разбитого мегалита за спиной Рингила и рассыпает их по воздуху, словно горизонтальный град. Друг Воронов, сцепившись с древком секиры, тащит ее вниз. Пинок в незащищенное колено, щит делается бесполезным, меч отыскивает бедро и впивается, протыкая двендскую броню и плоть с одинаковой легкостью. Двенда падает, разинув рот в крике, и Гил успевает разрубить бледное лицо, прежде чем резко повернуться, швыряя гранитные осколки противникам в глаза, извивающейся, хлещущей травой подставляя им подножки, почти не нуждаясь в том, чтобы отвечать на удары – двенды слишком заняты попытками отбить атаку икинри’ска с помощью собственных глифов и заклинаний…

Он вышагивает среди них, увенчанный шипастой железной короной.

Хватает и пинает, сбивая с ног, рубит и калечит, когда в их защите появляются бреши и ужас берет свое. Темный Король вернулся, о да – кровавая баня развернулась не хуже, чем в Виселичном Проломе, и он сомневается, он весьма, мать вашу, сомневается, что Корморион справился бы лучше, случись ему освободиться и попытаться. Это кровавая баня, и она…

…Закончилась.

Семь двенд – Рингил сразил их за время, которое потребовалось бы на то, чтобы глубоко вдохнуть и выдохнуть по разу на каждого противника. Вот они лежат, искалеченные, выпотрошенные и вопящие, на траве, внутри Корморионовского круга из стоящих камней. От вони пролитой крови щиплет в носу – он готов поклясться, что почти ощущает ее на языке. Круг принадлежит Гилу, он чувствует, как воздух трепещет, подвластный ему. Это броня, в которую он облачен, пространство, которым он владеет, пространство, которое ждало его целую вечность. Он мечется туда-сюда, словно гончий пес, видит среди павших Рисгиллен, которая пытается встать, опираясь на меч. Кажется, у нее рана на ноге, хотя Рингил не помнит, как ее нанес.

Она рычит на него, когда он приближается, и в этом звуке нет ничего человеческого. Он видит, как ее пальцы удлиняются, превращаясь в когти, впиваясь в окровавленную траву, на которой она лежит. Ее челюсти тоже удлиняются, освобождая место для клыков. Он левой рукой чуть-чуть назад сдвигает железную корону, которая слишком опустилась. Готовит Друга Воронов к удару, который рассечет Рисгиллен пополам.

– Вы так и не усвоили гребаный урок, верно? – Странное дело – сквозь шум ветра его голос звучит почти нежно. – Для вашего племени в этом мире больше нет места. Он не желает, чтобы вы возвращались.

– Скажи это тысячам наших приспешников в Трелейне. – Ее клыки искажают, обрезают слова. Она чуть не давится от кусательного рефлекса, потом берет себя в руки. – Скажи это каждой душе, не могущей вынести испепеляющий марш, который твои хозяева из Черного Бедствия навязали человечеству, – каждой душе, втайне жаждущей темноты и дарованного ею сладкого бреда. Ты ничего не понял, смертный… Твои сородичи стоят на коленях и бьют себя в грудь в храмах и святилищах, вы ищете дух внутри… Мы и есть ваша вечная душа, мы, двенды, вечные. – У него на глазах она теряет человеческий облик. У нее раздвоенный почерневший язык, который скользит между зубами, словно улавливая в воздухе его запах. Гилу приходится напрягаться, чтобы уловить смысл в звуках, которые она издает. – Мы – ваша тьма, мы – ваша душа. Мы являлись вам в снах с начала времен; мы приносим вам дар темной радости и спасения. Если мы ваши хозяева, то лишь потому, что вы не можете жить без нас.

– Да? – Он фыркает и призывно взмахивает кириатской сталью. – Это мы еще посмотрим.

Существо, в которое превращается Рисгиллен, издает сквозь зубы дребезжащий звук. Ему требуется мгновение, чтобы понять – это смех.

– Думаешь, убив меня, ты сумеешь остановить нас? Оглянись вокруг, глупец. – Хищной лапой она указывает на двенд, выстроившихся за пределами круга. На кипящую, плотно скованную тьму на вершине холма. – Наши армии ждут лишь прорыва. Когти Солнца ждут, когда их выпустят на волю, клан Талонрич об этом позаботится.

– Сдается мне, у Талонрича сейчас другие заботы.

Едва эти слова вырываются из губ Рингила, он осознает, что так и есть. Понимает, что двенды, сдерживающие Когти, на что-то отвлеклись и теперь охвачены подобием паники. Он криво усмехается. – Мне кажется, дело не только во мне. Что-то еще грядет, Рисгиллен. Разве ты этого не чувствуешь?

И, возможно, именно осознание этой истины заставляет ее наконец оторваться от окровавленной травы и броситься на него, вытянув когти, разинув челюсти, с криком в глотке, с диким вызовом в демонических пылающих раскосых глазах – с вызовом и, кажется, с мольбой.

Он не нуждается в икинри’ска, если только это не она придает ему нечеловеческую быстроту и уравновешенность. Он не нуждается в магии, и даже ненависть ему теперь ни к чему.

Все, что ему нужно, – это сталь. Все, что он есть, – это клинок.

Он слегка наклоняется, уходит от ее прыжка, бьет Другом Воронов снизу вверх, а потом тянет его в сторону. Кириатская сталь впивается в рычащую тварь, что когда-то была Рисгиллен, где-то в области живота, прорезает броню и тело, которое та защищает. Друг Воронов ненадолго застревает, дойдя до хребта, Рингил пыхтит и тянет сильней, клинок вырывается на волю. Двенда распадается, кровь и внутренности летят во все стороны. Две половины падают на землю, он резко поворачивается, держа Друга Воронов в низкой стойке.

Видит, что Рисгиллен – во всяком случае, ее верхняя половина – все еще каким-то образом жива, корчится и бьется на том, что осталось от ее живота, пытается подняться на прижатых к земле руках. Нижняя часть туловища и конечности, подергиваясь, лежат в стороне, уже сморщиваясь и снова обретая человеческую форму и размеры, но похоже, что даже жуткого увечья, которое он нанес, недостаточно. Она как-то переворачивается и сверлит его пылающим взглядом снизу вверх.

Он делает шаг вперед. Меняет хват на Друге Воронов в правой руке.

– Мне жаль твоего брата, – говорит он неожиданно для самого себя. – Прости, что я не смог стать Корморионом ни для него, ни для тебя.

Вы просто выбрали не того героя – только и всего.

Он опускает кириатский клинок. Держит его двумя руками, вкладывает в удар весь свой вес. Острие пронзает грудную клетку и сердце, входит в землю внизу. Рисгиллен издает тихое шипение сквозь зубы, и демонический блеск в ее глазах наконец-то гаснет.

А с ним – и последний след Ситлоу, какой Рингилу суждено было увидеть.

Глава шестьдесят третья

Они пришли с рассветом.

Силуэты двух дюжин всадников вырисовывались на фоне бледного восхода на востоке, рассредоточиваясь при приближении. Они были в шлемах с острыми выступами и, похоже, носили что-то вроде легких нагрудных доспехов. На фоне неба было хорошо видно – даже на большом расстоянии, – как их лучники потянулись за стрелами из колчанов, заметив лагерь.

– Есть знакомцы?

Марнак, лежащий рядом с нею в траве, прищурился и кивнул.

– Эршал в авангарде. Тот, что с плюмажем из конского волоса на шлеме.

Что ж, пока неплохо.

– А шаман?

Железный Лоб опять прищурился. Покачал головой.

– Не похоже. Старый хрен ездит не лучше ихельтетской наложницы, я бы его в седле узнал за милю. Видать, отстал – ждет вестей от Эршала.

– Да уж, гребаный святоша.

В ее голосе слышалось рычание – она была готова взорваться. Они ждали всю ночь, изредка позволяя себе заснуть, насколько это было возможно на холодной неподатливой земле без подстилки и костра. Марнак, похоже, неплохо справлялся, но Арчет после бдения чувствовала себя одеревеневшей и раздраженной. Она надеялась, что все пойдет по плану, поскольку была не в настроении для неожиданностей.

Со стороны всадников донеслись голоса; они перекрикивались друг с другом.

– Заметили трупы, – проворчал Марнак.

«Ну и впрямь пока неплохо».

Скаранакам была не по душе идея оставить мертвецов лежать там, где могли появиться какие-нибудь падальщики, но Марнак их уговорил. Имперцы отнеслись к этому проще – они выросли на историях о войне и понимали, что возможность забрать тела убитых время от времени становится роскошью. Арчет, следя за тем, чтобы трупы распределили наиболее полезным образом, почувствовала угрызения совести из-за Селака Чана. Она пообещала отвезти его домой и собиралась это сделать. Но к утру он, скорее всего, останется без глаз.

И действительно, она увидела облако поднимающихся крыльев – коршуны и вороны взмыли ввысь, протестующе каркая и пронзительно крича. Подъезжающие всадники помешали их завтраку. Один из членов Эршаловского авангарда легко выскользнул из седла и потопал к ближайшему трупу, которым кормились птицы. Арчет не была уверена, но, кажется, он потыкал мертвеца сапогом. Потом скаранак повернулся и что-то крикнул своим верховым приятелям. Раздался грубый смех. Маджак в шлеме с плюмажем из конского волоса что-то рявкнул командным тоном.

– Велит им проверить повозку, – пробормотал Марнак.

– Нетерпеливый маленький ублюдок, не так ли?

– Нельзя показывать страх перед кометой. Хватка шамана и так сильна, Эршалу не нужно, чтобы она стала еще сильнее.

Арчет тихонько вытащила Проблеск Ленты из ножен, свободно держа его в руке. От движения кольчуга на предплечье слегка звякнула. Полукровка опять застыла, наблюдая, как ведущий скаранак снова вскочил на коня и подтолкнул его вперед. Эршал поехал следом, небрежно держа на коленях лук с наложенной на тетиву стрелой. Теперь она видела семейное сходство: намек на Драконью Погибель в линиях подбородка и лба. Она посмотрела мимо него, проследила за остальными всадниками и увидела, как отряд медленно стягивается к повозке и ее содержимому. Процессия двигалась все еще с опаской, но теперь она слышала, как они переговариваются друг с другом, вновь смеются, и все луки были опущены…

– Они не слишком расстроены из-за смерти соплеменников, – прошептала полукровка.

Марнак скривил губы.

– Это личная охрана Эршала или люди шамана. Родственники и доверенные слуги. Мы с ними никогда друг друга не любили. Вперед?

– Вперед.

Она уже двигалась, когда произнесла это слово. Сильно оттолкнулась обеими ногами и ладонями, вскакивая из положения лежа на животе, под прикрытием повозки. Она вышла из-за края места возницы менее чем в дюжине ярдов от ведущего всадника. Увидела, как он недоверчиво разинул рот, тщетно попытался нацелить лук…

Полукровка с воплем всадила ему Проблеск Ленты в глаз.

Он без единого слова вылетел из седла спиной вперед. Арчет уже схватила его коня, дернула поводья, прикрываясь им. В утреннем воздухе раздались крики. Мимо ее головы пронеслась стрела. Она побежала рядом с конем, прижимаясь к нему. Левой рукой выхватила Убийцу Призраков.

– Стреляй! – заорала по-тетаннски.

Из-за повозки и ее груза, из травы на краю лагеря, где они лежали, притворяясь трупами среди настоящих убитых, вскочили или выкатились и поднялись имперские лучники и их маджакские товарищи – и выпустили стрелы. По три каждые пять секунд, из дюжины разных луков, осыпая подковообразное поле битвы, не выбирая целей, будь то лошади или люди. Воздух наполнился свистом и глухими ударами, а потом – криками. Кони вставали на дыбы, сбрасывали неосторожных всадников и затаптывали их, если те, запутавшись в стременах, падали. Некоторые из более сообразительных воинов в отряде Эршала спрыгнули на землю, прежде чем их постигла та же участь, но лучники все равно достали большинство из них. Арчет увидела, как десять мужчин упали за вдвое меньшее количество секунд.

Она вынырнула из-за позаимствованного коня и стала высматривать Эршала.

И тут оказалось – вот дерьмо! – что он сам ее атакует. Когда вождь соскочил с коня, его шлем перекосился, но он выхватил свой короткий меч и держал наготове. Он что-то пронзительно завопил ей на маджакском и яростно замахнулся, целясь в голову. Не было времени выхватить второй нож, а Убийца Призраков был не в той руке. Она отшатнулась в сторону и вслепую полоснула его, когда он проходил мимо. Почувствовала, что куда-то попала, но не поняла, удалось ли проткнуть кирасу из вываренной кожи. Младший брат Эгара схватил ее за волосы сзади, сбил с ног и уложил в траву. Она судорожно откатилась в сторону, но он уже исчез. Не стал добивать, не стал пинать или рубить насмерть мечом. Она приподнялась на корточки, снова отыскала его взглядом. Увидела, как он схватил поводья коня, которым она прикрывалась, запрыгнул в седло и пинком погнал животное во весь опор. Она замахнулась Убийцей Призраков, левой рукой, с непривычки неловко, но Эршал скрылся из вида, повернув за повозку.

Когда конь перешел на галоп, сквозь землю донесся гулкий стук его копыт.

Она обежала повозку сбоку, но Эршал уже исчез, проскочил сквозь челюсти засады и выбрался с другой стороны. Седок и конь, пришедшие в ужас, в панике понеслись к горизонту. Арчет приготовилась к броску – Убийца Призраков плавно перепрыгнул по воздуху из левой руки в правую, – взвесила нож, уже понимая, что опоздала.

Она заорала от досады, запрокинув лицо к небу. Развернулась, врезалась в Марнака. От столкновения оба чуть не упали. Железный Лоб на мгновение схватил ее за плечи. Посмотрел в глаза и снова отпустил, как будто она была раскаленной. Поднял руку.

– Эй-эй, всё в порядке. Он все еще на расстоянии выстрела, мы можем…

– Забудь, – рявкнула полукровка. – Просто приберитесь тут. Я иду за ним.

Затем она повернулась и вышла на поле боя в поисках лошади, которую им еще не удалось убить.

Обустройство засады лишило их возможности передвигаться верхом – своих оставшихся лошадей пришлось отогнать, всех, кроме одной, которую они пожертвовали, чтобы создать более убедительную россыпь трупов; не было никаких шансов, что степные упыри захватили бы целый лагерь, не убив хоть пару лошадей, прежде чем остальные в панике разбежались; им необходим был этот лошадиный труп среди человеческих, подлинных и фальшивых. Это никому не нравилось, равно как и требование оставить своих павших товарищей на поживу воронам, но в конце концов один из Вольных горцев-разведчиков с каменным лицом выбрал имперского коня, увел прочь от остальных, не переставая с ним нежно разговаривать и тыкаться носом в морду, пока тот не успокоился – и тогда горец вскрыл ножом артерию на его шее. Они все стояли и смотрели, как под пылающим небом обреченное животное начало брыкаться и фыркать, вырвалось на свободу и, сделав дюжину неуверенных шагов, упало и истекло кровью в степную траву.

Рядом с Арчет один из скаранаков сплюнул и выругался.

Она и сама из-за этого ощущала себя изрядно нечистой.

А что теперь? Стрелы покалечили или убили большинство лошадей Эршала в развернувшейся бойне, вслед за которой имперцы, обнажив клинки, ринулись добивать отступающих. Она видела потрясенных и раненых людей, которых убивали ударами мечей независимо от того, оказывали они сопротивление или нет, распростертые тела, которые пронзали насквозь или колошматили дубинками просто на всякий случай, пару очагов подлинной битвы, где непокорные скаранаки, стоя спина к спине парами или небольшими группами, собирались дорого продать свою жизнь, и…

Вон там!

Всадник на самом краю побоища, у которого из обеих ног торчало по меньшей мере по одной стреле, цеплялся за шею своего скакуна, едва не падая, и отчаянно пытался снова вскарабкаться в седло. Лошадь вертелась, как флюгер на сильном ветру, была явно напугана, но выглядела невредимой. Арчет рванулась вперед и оказалась там как раз в тот момент, когда раненому удалось наконец забраться поперек лошадиной спины. Она схватила его за плечо и стащила назад. Он заорал, в отчаянии попытался ударить, но полукровка отбила эту попытку, перерезала гребаное горло скаранаку и отшвырнула его прочь. Потом вскочила в седло, схватила поводья и развернула коня.

Тотчас же нашла Эршала: точку на светлеющем горизонте на юго-востоке. Гребаный идиот, судя по всему, двигался по дуге, возможно пытаясь вернуться домой. Она прищурилась в поисках ориентира, позволяющего прочертить траекторию перехвата. Если повезет, она подберется к нему сбоку раньше, чем он ее заметит. Она ударила коня пятками по бокам, и повторного побуждения ему не потребовалось. Пересекла хаотичную, полную безнадежной ярости битву; пнула в лицо отчаянного маджака, который попытался схватить ее за ногу и стащить на землю, почувствовала, как хрустнул нос под каблуком, стряхнула противника и направилась в открытую степь. Конь перешел на полный галоп за считаные секунды. Проблеск Ленты позвал полукровку из залитой кровью глазницы первого убитого ею человека, когда она проезжала мимо. Она воткнула Убийцу Призраков в перевернутые ножны, выбросила правую руку наружу и назад. Мысленным взором увидела, как тонкий клинок выворачивается из клейкой жижи, выскакивает и летит по длинной плоской дуге. Рукоять упала в раскрытую ладонь, словно с большой высоты. Она сжала пальцы и убрала Проблеск Ленты в ножны. У нее будет достаточно времени для стали, когда она догонит свою жертву.

Арчет помчалась в степь, оставив бой позади. «Не оглядывайся, Эршал, – за тобой едет последняя воля твоего брата». Она прижалась к шее коня и заставила его прибавить скорость. Ритм погони установился. Грохот копыт барабанным боем отдавался у нее в животе и груди, ветер трепал лохматую гриву, а его прикосновение к лицу походило на прикосновение прохладной руки. Она ощутила странное спокойствие, без намека на драму. Как будто степь была бесконечной, и полукровке до конца жизни оставалось лишь одно: скакать по ее бескрайним просторам. На один безумный миг она подумала, что не возражает против того, чтобы здесь умереть…

Над ее головой первые лучи восходящего солнца ударили по скимитару Ленты и окрасили ее в кроваво-красный.

Бескрайнее небо посветлело, разрыв между всадниками сократился. Эршал и его скакун вынырнули из мрака и дали, из точки превратились в крошечную фигурку, затем – в человека и лошадь, достаточно крупных, чтобы, прищурившись сквозь слезы, которые текли из глаз от ветра, хлеставшего по лицу, она смогла разглядеть детали – упряжь и доспехи, копье-посох за спиной, длинные волосы вождя, развевающиеся на ветру. Арчет увидела момент, когда он понял, что она здесь, – увидела, как он вздрогнул и приподнялся в седле, задержал на ней взгляд. Она издала тихий горловой звук, оскалила зубы в усмешке. Выехала слева от Эршала, не сбавляя темпа. Вождь взвизгнул, перекрывая ветер, и погнал лошадь еще сильнее, сумев выжать из нее еще немного скорости. Полукровка позволила ему попытаться обогнать себя, спокойно последовала у него в хвосте на некотором расстоянии. Пусть изведет свою лошадь, пытаясь убежать, раз он такой тупой. Арчет не торопилась. Маджакские кони были ниже ростом и коренастее своих более южных сородичей, но еще и крепче, и к тому же обладали легендарной выносливостью. Она могла так проехать еще много миль.

Впереди на горизонте восходило расплавленное солнце. Сперва оно выглядело едва заметным колеблющимся холмиком, но потом над степью разлился свет. Он вытеснил предрассветную серость отовсюду, куда смог дотянуться. Позолотил колышущуюся траву, окрасил каждый стебелек в те же самые слегка кровавые оттенки, которые оставил на Ленте наверху. Омыл ее лицо теплом, ослепил, изукрасил поле зрения танцующими пятнами оранжевого и темного…

Эршал выехал из этой пестроты прямиком на Арчет.

Выпрямившись в седле, выкрикивая что-то по-маджакски – боевой клич? вызов? – впрочем, может, это на самом деле и не были слова. Он снял со спины копье-посох и замахнулся им как пикой. У Арчет оставались доли секунды, чтобы восхититься его мастерством наездника – непростой трюк, так быстро развернуть коня и вернуться к ней, воспользовавшись преимуществом в виде ослепляющих лучей солнца, прежде чем она успеет что-нибудь заметить…

Затем он метнул копье.

Она попыталась рывком увести коня в сторону, как-то убраться с дороги. С Идрашаном такое могло бы и получиться, но маджакский скакун не послушался. Хотела галоп по прямой? Вот тебе галоп по прямой. Она продолжила нестись прямо на Эршала, и копье-посох ударило ее в бок.

Арчет охнула и судорожно вцепилась в шею коня. Поле зрения, и так расколотое на части, вдруг стало черным с блестящими прожилками. Торжествующий возглас вождя долетел откуда-то сзади, вместе с ветром, поднятым их проходом мимо друг друга. Она боролась с тошнотой от сильного удара, который он нанес, продолжала слабо цепляться за коня, чей галоп замедлился. Арчет пыталась думать.

«Маленький ублюдок сейчас придержит лошадь и вернется, чтобы доделать начатое…»

Охотник и добыча аккуратно поменялись местами.

«Вот что бывает, если сражаться со скаранаками на их родной земле, Арчиди. Не то чтобы тебя не предупреждали. Не то чтобы ты не могла уйти».

Она снова потянулась к месту удара копьем, пытаясь нащупать кровь. Ничего не нашла… «Ах, везучая же ты девочка». То ли портупея, то ли кольчужная рубашка под нею, то ли и то и другое не позволили лезвию копья добраться до ее плоти. Синяк будет размером с брюхо придворного барда – если она выживет, – но в целом…