Текст книги "Темные ущелья"

Глава двадцать восьмая

Он забыл про лестницы.

Они их видят, приближаясь: тысячи лестниц виднеются тут и там в высокой траве у подножия утесов, словно зубочистки в опилках на полу какого-нибудь пользующегося успехом трактира. Или – тут и там можно заметить одну-две, все еще приставленные к утесам, готовые к использованию – как останки какой-то масштабной, внезапно заброшенной осады стен икинри’ска, которую затеяли сотня или больше объединившихся народов и рас.

Это, думает Рингил, не так уж далеко от правды. Как бы долго глифовые утесы тут ни стояли, похоже, люди и другие существа тоже отыскали сюда путь и попытались вырвать у этого места его секреты. Он видит деревянные лестницы, железные, сделанные из сплавов, которые не может назвать, из веществ, которые видит впервые в жизни. Гладкие, смолистые, медового цвета; сплетенные из лиан, которые подергиваются, словно еще в каком-то смысле живут, стоит их коснуться или случайно наступить. Лестницы, сооруженные из чего-то, подозрительно похожего на человеческие кости.

Есть простые, как набросок, отражающий их предназначение и выполненный с помощью той материи, какую владельцам удобнее всего было использовать. Есть замысловатые, с резьбой или литьем, с гербами и завитушками, символами, которые должны смягчить и приукрасить сугубо практичную суть: два шеста и поперечные ступени. Некоторые явно созданы для рас, чьи конечности по пропорциям отличаются от человеческих. Встречаются древние – дерево потемнело и прогнило насквозь, ржавчина оставила от железа одни ошметки, смола пошла пузырями и потрескалась от чужеродных процессов распада. Но попадаются и новые, из дерева, которое столяр обработал так недавно, что оно еще неровное, как будто лестницу сколотили только вчера и бросили всего-то за пару секунд перед тем, как они с Хьилом тут появились. Из-за лестниц кажется, что утесы одержимы призраками: как будто чей-то взгляд все время устремлен в затылок, как будто кто-то ждет, удастся ли тебе превзойти тех, кто побывал здесь раньше и – в некоем трудно постижимом смысле – только что ушел.

– Кажется, мы снова опоздали к атаке.

Хьил закатывает глаза. Это для обоих далеко не новая шутка.

– Хватай за другой конец, – говорит он, указывая на серебристую лестницу длиной в пять ярдов. Рингил знает по прошлому разу, что предметы из этого металла почти ничего не весят; они справятся с этой штукой, приложив не больше усилий, чем если бы поднимали канат той же длины. – Приставим ее возле того дерева, растущего на скале. Там ты поднимешься.

Они переносят лестницу с минимумом суеты. Рингил отстегивает Друга Воронов и прислоняет к скале – он готов поклясться, что меч, коснувшись испещренного глифами камня, чуть вздрагивает внутри ножен. Он на мгновение устремляет пристальный взгляд на свое оружие. Пожимает плечами. Расстегивает пряжку и позволяет плащу растечься роскошной лужей в высокой траве у ног, ступает на первую перекладину лестницы. О, да. Он поворачивается к Хьилу.

– Может, скажешь, что я должен искать?

– За деревом есть расселина. – Обездоленный князь разводит руками, показывая ее ширину. – Примерно такая. Глифы уходят внутрь. Я хочу, чтобы ты шел по ней до той поры, пока не перестанешь видеть, и отследил одну из последовательностей.

– Какую?

– Не имеет значения. Ты поймешь, что я имею в виду.

Рингил пожимает плечами и начинает взбираться. Вверх, мимо бесконечных нагромождений глифовых строчек, кривых, косых и теснящихся, как наброски убогих улиц на какой-нибудь карте портовых трущоб Трелейна. Лестница начинает слегка вибрировать от его веса, когда он поднимается достаточно высоко. Вдоль истертых известняковых поверхностей пролетает холодный ветер, как будто что-то вынюхивая. Он стонет в закоулках и подле острых краев, ласково треплет волосы и улетает прочь. Сквозь перекладины Гил замечает глифовые последовательности: чем ближе к вершине, тем ближе к камню. Он уже достаточно всего изучил, чтобы замечать в них определенные закономерности, осмысленные сочетания: в глазах людей… известное неизвестное… изменения запутанности… неудачи вышли из-под контроля… остановите, я сойду… Некоторые он умеет встраивать в более длинные цепочки. Некоторые Хьил терпеливо ему объяснял, но пока что не представился внятный повод пустить их в ход.

Есть и такие, от которых – он сам не знает почему, – его пробирает дрожь.

Он подбирается к дереву на скале. Ствол примерно такой же ширины, как предплечье Рингила, и украшен плотной кроной из более тонких веток и пучков серо-зеленых листьев с грубыми краями. Растение достаточно гибкое; у Гила получается протиснуться мимо, но не без труда. По ходу дела он обзаводится парой царапин на лице и руках, пыхтит и пропитывается каким-то темно-зеленым ароматом.

Прямо за деревом – расселина, о которой говорил Хьил: расширяющееся ущелье со входом, заслоненным укоренившимся деревом. Действительно, глифы начинаются у края скалы и уходят внутрь, во тьму. Рингил не видит, как глубоко эта трещина проникает в тело утеса: свет сдается быстрее глифов, и дальше простирается лишь непроницаемая мгла.

«До той поры, пока не перестанешь видеть».

Он одолевает последние ступеньки на лестнице, утыкается сапогом прямо в паутину веток дерева и втискивает верхнюю часть тела в расщелину. Неудобно, но не слишком, и места как раз хватает, чтобы двигать руками.

«Отследи одну из последовательностей».

Те, что находятся прямо у него перед носом, слишком близки – в тесноте он не может отвести локти достаточно далеко, чтобы приняться за дело. Он задирает голову и замечает строчку, которая, похоже, заканчивается как раз там, где сгущаются тени. Рингил подносит к ней руку, опускает средний палец в борозду первого глифа, как заведено, и начинает обводить узор. Ему приходится работать в основном на ощупь, потому что вид частично заслоняет собственная рука.

Первый глиф – незнакомый, хотя отчасти напоминает символы, которые Хьил называет «прочищающими горло». Второй – вариация «изменения запутанности», хоть и странно искаженная. Третий и четвертый с ним связаны, но…

Он испытывает колоссальный шок.

Все равно что получить колючим хвостом ящера из касты воинов по ребрам, которые оставил открытыми на последнем замахе сильно погрызенным щитом. Все равно что слететь с детского стула от небрежного удара отцовской руки по лицу за то, что посмел огрызнуться за обедом. Все равно что ощутить пинок под дых при виде того, как твоего вопящего и умоляющего любовника сажают на кол под улюлюканье и одобрительные крики толпы, и от сострадания выблевать собственную душу. Все равно что почувствовать леденящий душу, бурлящий ток крови по венам позже, когда впервые поймешь, что мог оказаться на его месте.

Все эти – и другие – двери распахиваются в памяти; извергают Рингиловы потроха наружу, обнажают его.

В глубине расщелины слышится костлявый скрежет, как будто длинные изможденные конечности меняют расположение и когти впиваются в скалу, чтобы с силой толкнуть нечто вперед, на свет. И на мгновение кажется, что мощная дрожь пробегает по всей стене утеса, как будто эти утесы – какое-то огромное спящее существо, чью кожу Рингил наконец-то прорезал достаточно глубоко, чтобы разбудить…

Он вываливается из трещины задом наперед.

Теряет опору, которую могла бы предоставить лестница, неосторожно пинает ее вниз. Падает, цепляясь за скалу, отчаянно хватается левой рукой за дерево. Оттого, как резко прекращается падение, выворачивается плечо. Носки сапог скребут по камню, мечутся, выискивают хоть какую-нибудь опору. Каким-то образом кинжал из драконьего зуба оказывается в его правой руке, вытянутой и поднятой в том подобии защитной позиции, на какое он способен. Из-под изгиба желтоватого лезвия Рингил смотрит во тьму в дальней части расщелины, ожидая увидеть, как на свет выбирается то, что он услышал…

Тишина.

Где-то среди ветвей дерева раздается раздраженный скрип. Мягко свистит ветер. С тихим шорохом падает потревоженная грязь.

Лестница с металлическим звоном возвращается на место под ним. Он отваживается отвести взгляд от мрака в расщелине, смотрит вниз, твердо становится обеими ногами на перекладину. Хьил стоит внизу, удерживая лестницу на месте. Потом прикладывает ко рту сложенные ладони и кричит ему:

– Понимаешь, о чем я?

– Ты знал, что это случится?

Рингил мечется взад и вперед по высокой траве у подножия утеса, словно зверь, прикованный цепью и оставленный в качестве приманки. Он слишком зол, слишком взвинчен от наплыва эмоций, которые не вполне понимает, чтобы остановиться и взглянуть Хьилу в глаза, а если учесть, как он себя чувствует прямо сейчас, риск ударить другого мужчину слишком велик.

– Я не ожидал такой бурной реакции. – Лицо обездоленного князя встревожено, и, как подозревает Гил, вовсе не из-за такой банальности, как его едва не случившееся падение с лестницы. – Икинри’ска – не учебное пособие и не карта, это записанная живая воля Создателей. Она изгибается, течет и дышит способом, который я сам не очень-то понимаю. Это лишь одна сторона уравнения. Каждый мужчина или женщина, владеющие этой силой, привносят в единение собственное «я». Кто-то ведет себя с магией как скромная невеста, а кто-то… нет.

– Ага. – Рингил останавливается перед Хьилом и ребром ладони тычет ему в лицо. – Ну, если бы я знал, что тебе нужен скромник, притащил бы гребаную вуаль!

Он снова топает прочь, едва не спотыкается о витиевато украшенный конец лежащей в траве лестницы из чугуна. Яростно ее пинает и расшибает палец.

– М-мать!

– Тебе надо успокоиться, Гил.

Рингил возвращается, чтобы снова встретиться лицом к лицу с обездоленным князем.

– Я, блядь, спокоен. Хочешь увидеть меня неспокойным – продолжай скармливать сюрпризы и полуправду вроде этой. А теперь объясни такими словами, чтобы поняла и обкуренная шлюха с пристани: что там произошло?

Хьил кивает.

– Справедливо. Там случилось вот что: ты ощутил вкус настоящей силы. Ты впервые углубился в темные глубины икинри’ска, и, похоже, ни тебе, ни магии это не понравилось.

– День назад ты говорил, что икинри’ска вроде как хочет меня. А теперь я внезапно перестал ей нравиться? – Хвост его гнева все еще дергается, раздраженно мечется туда-сюда. – Ты не мог бы изъясняться понятнее, мать твою?

Обездоленный князь смотрит на болотную равнину, которую они пересекли вместе.

– Ты можешь нравиться лошади, когда она несет тебя через летние луга. Это не значит, что та же самая лошадь легко пойдет с тобой на битву.

– О, снова эти метафоры военного образца. Хочешь сказать, что теперь я должен сломить икинри’ска?

– Нет. Ты не сможешь; никто не сможет. Даже у Ан Фой не получилось, а они пытались не один раз. Некоторые говорят, что даже Создатели не в силах управлять тем, что сотворили и чему отыскали место, поскольку их труд закончен. – Хьил снова переводит взгляд на Рингила. – Я всего лишь демонстрирую тебе иную форму мастерства, которая предполагает иной риск и за которую в итоге придется расплатиться. Ты же сказал, что тебе надо. Ты просишь больше, быстрее. Вот это и есть – больше, быстрее. Тебе придется решить для себя, что ты готов заплатить, нужно ли тебе это в конце концов.

Рингил смотрит наверх – на то место, к которому прислонена лестница, на торчащее из скалы дерево, на трещину за ним.

– Как глубоко она уходит? – тихо спрашивает он.

Хьил одаривает его слабой грустной улыбкой, хлопает по плечу и груди, проходя мимо, направляясь к точке примерно в двадцати футах от стены утеса.

– Так я и думал.

– И что это значит?

– Иди сюда, покажу. – Хьил ждет, пока Рингил к нему присоединится, потом широко разводит руки в стороны. – Посмотри вдоль линии в этом направлении. Видишь трещины? Щели?

Рингил кивает, сражаясь со странным отвращением. Обездоленный князь тоже кивает. Его голос набирает новую силу: это интонации человека, который говорит о предмете своих давних желаний и навязчивых идей.

– Видишь ли, это не чистая поверхность – так же, как мир не был свежим и целым, когда Создатели спасли его и им пришлось переписать все заново. Возможно, они намеренно сохранили отголоски былого, превратили их в овеществленную метафору. Утесы тянутся по равнине на сотни миль, и в них повсюду расщелины, трещины, узкие ущелья. Некоторые глубиной всего в пару футов, в них даже человеческая рука до плеча с трудом поместится. Некоторые – тропинки, конца которым никто не видел. Но все они – все, которые я узрел сам или о которых слышал, – исписаны самыми мощными итерациями икинри’ска. Именно там, в темных тайниках, в трещинах, рассекающих поверхность сущего, ты найдешь то, что ищешь.

– Ты не ответил на мой вопрос, – мягко говорит Рингил.

Хьил пожимает плечами.

– Потому что он бессмысленный. Ты не должен спрашивать, насколько глубока та или иная трещина, – спроси лучше самого себя, как далеко в ущелье ты готов зайти.

Рингил окидывает взглядом линию утесов, рассеянные у подножия лестницы-«зубочистки». Чувствует проблеск мрачного утешения оттого, сколь многие здесь уже побывали и снова ушли. Это чувство знакомо ему с войны: анонимное товарищество тысячи призраков, осознание того, что пусть смерть – это врата, через которые проходишь в одиночку, путь к ней так и кишит людьми, и ты идешь по брусчатке всегда в компании, как будто вы все – лишь неспешно бредущая часть бесконечного каравана, чье путешествие приближается к концу. Он вспоминает утраченную уверенность в собственных поступках, которую ему в то время вернуло это осознание – чувство, от которого внутри все затрепетало, настолько похожее на отчаяние, что их было трудно друг от друга отличить. Теперь он приветствует его с распростертыми объятиями. И каким-то образом, скованный узами со всем этим, он ощущает, что мимоходом воспринятый холодный танец глифов, к которым прикоснулся в той расщелине, оставил свои отпечатки в его разуме, запятнал его пальцы и горло, и эти следы необходимы, чтобы открыть дверь еще раз.

Он готов, как никогда.

Друг Воронов, прислоненный к стене глифового утеса, словно какой-нибудь развязный друг в переулке портовых трущоб, ждет его решения о том, где они продолжат кутеж.

Рингил берет меч, снова надевает портупею на плечи. Бросает на Хьила выжидающий взгляд.

– Ну ладно, – говорит он. – Как насчет того, чтобы показать мне трещину, ради которой не придется падать с дерева? А потом мы сможем начать.

Глава двадцать девятая

Они пересекли хребет около полудня, как и предсказывал Драконья Погибель, и остановились, глядя вниз. Хоровой стон поднялся над отрядом, когда все увидели открывшееся зрелище.

До горного плато, которого они надеялись достичь, путь предстоял долгий, а тропа теперь спускалась по другой стороне возвышенности, и путь по протяженности был почти таким же длинным, как проделанный вчера, вверх по склону – причем пересекал он еще более мрачный пейзаж. Остаток дня они ковыляли по чему-то вроде огромной миски, наполненной рубленым и почерневшим от огня луком. Вокруг вздымались скалы, а местность между ними была неровной, изрезанной, со странно изгибающимися шпилями и изломанными утесами. Кое-где камень на ощупь был как стекло и тускло блестел, когда по нему пробегали блуждающие солнечные лучи. В других местах виднелась поросль переливчатого кроваво-красного мха, источающего слабый запах гари. Первый обнаруженный ими признак жизни в этом краю – увидев его, они должны были воодушевиться, но вместо этого мужчины в основном проходили мимо, делая охранные жесты и ускоряя шаг.

Словно сбитая с толку хаотичной местностью, которую предстояло пересечь, сама тропа сделалась неуверенной и неопределенной. Она раздваивалась и виляла, явно наугад, и огненный дух стал уводить их прочь, чтобы обойти последствия камнепадов и странные места, где камень словно начал извергаться, а потом застыл. К концу дня мостовая почти исчезла, превратившись в одиночные, очень сильно наклоненные плиты через каждые пару десятков ярдов. Арчет мрачно подумала, что если это и впрямь олдрейнская дорога, то олдрейнам хоть в этих краях здорово надрали зад.

Она впервые поймала себя на том, что размышляет о географической нелепости их маршрута, и задалась вопросом, стоили ли гладкие, убедительные речи Тараланангарста доверия, которое она в конце концов оказала Стратегу.

«Не существует легкого пути на юг через Пустоши, – прямо заявил он им. – Весь регион опасен, и нередко эта опасность смертельна».

«Да что ты говоришь. А идти отсюда на восток, получается, безопаснее?»

«Нет, Драконья Погибель. Такой поход, по всей вероятности, не будет намного безопаснее, и вы в любом случае окажетесь на неправильной стороне горного хребта, если вообще сумеете его пересечь. К счастью, это не тот маршрут, который я имею в виду».

Оказывается, в двух-трех днях пути вглубь континента были руины какого-то города…

– Даже не знаю, Арчиди, – задумчиво произнес Эгар той ночью, когда они разбили лагерь. – Я не говорю, что твой железный демон посылает нас на верную смерть, но степи весьма обширны. Мой отец однажды поехал на северо-запад от Джанарата, еще в те времена, когда Ишлин-ичан был всего лишь кучкой лачуг на берегах реки. Он собирался сделать круг и напасть на ишлинаков с другой стороны, захватить весь клан врасплох. Такого там навидался… По его словам – повсюду степные упыри и твари вроде гигантских пауков, которые прыгали как кузнечики и могли сбить человека с лошади, если попадали в цель. И какие-то, ну, я не знаю, уродливые гигантские волки или что-то в этом духе. Прям ожившие байки, которые рассказывают у костра. Плюс к этому, нет приличного выпаса для лошадей, и охотиться не на что – все несъедобное. Им в конечном итоге пришлось повернуть назад – слишком суровым оказался тот край. А гор, про которые толкует твой демон, он даже не видел – значит, они еще дальше. И нам придется все это пересечь, просто чтобы попасть в Ишлин-ичан.

Она махнула рукой.

– Ну, ты понимаешь. Нас туда доставит, э-э, «воздушный транспорт». Так?

– Меня спрашиваешь?

– Я тебе об этом говорю.

Убедить себя оказалось на удивление легко. Она внезапно осознала, что, несмотря на постоянные занудные напоминания Тараланангарста про «крайне ограниченные нынче чувства», ей даже в голову не пришло усомниться в точности разведданных Стратега. Где-то в железных недрах Ан-Кирилнара в ней созрели доверие и уверенность – а может быть, просто принятие того факта, что это ее путь и лучше поскорей отправляться в дорогу.

«Впрочем, немного крина в пути не помешало бы. Неужели я о многом прошу?»

Видимо, так оно и было. Стратег заверил ее, что не знаком с веществом, что пять тысяч лет назад кринзанц не был известен или, по крайней мере, не получил такого широкого распространения. А когда она начала описывать свойства, Тараланангарст повел себя уклончиво, говоря о заменителях или о том, можно ли их синтезировать. Предстояло слишком многое сделать. Позаботиться о множестве других, куда более важных приготовлений. Может, позже.

Как ни странно, Арчет обнаружила, что не возражает. Ей уже случалось отказываться от наркотика: жажду можно было игнорировать, если находились другие занятия. И к тому моменту она сама очень увлеклась приготовлениями, очарованная возвращенными ножами и тем, как Стратег говорил о них. Она тренировалась, балансируя их, жонглируя и бросая, повторяя усвоенные за века упражнения-ката Ханал Кет до изнеможения, пытаясь принять и приспособиться к тому, чему учил ее Тараланангарст, – это был восхитительный всепоглощающий процесс, который бо́льшую часть времени заглушал любую остаточную назойливую потребность в крине.

И теперь, сидя в синем сумраке, она изо всех сил пыталась отыскать то место внутри себя, где засела эта потребность. Вместо этого ее наполнила стойкая уверенность в том, что все идет как надо, они на пути домой. Пусть этого пока будет достаточно.

– Знаешь, ты слишком многое принимаешь на веру.

Как будто Драконья Погибель мог читать ее мысли.

– Стратег еще ни разу не ошибся, верно?

Эгар встал и потянулся. Она услышала, как где-то в его массивном теле хрустнул хрящ. Он отвернулся прочь от наложенных друг на друга светящихся синих кругов света, которые очерчивали их лагерь на фоне окружающей скалистой темноты. Снова присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с Арчет, и кивнул на восток.

– Вон там еще один гребень, – тихо сказал маджак. – До него пока далековато, но мне кажется, что он по крайней мере такой же высокий, как этот. И можно увидеть, что за ним есть другие вершины. Я вообще-то надеялся, что мы уже перешли высокогорье.

Арчет промолчала. Она и сама на это надеялась.

Драконья Погибель снова сел на свое одеяло. Одарил ее натянутой улыбкой.

– Не хочу быть ворчуном в строю, Арчиди. Уранн свидетель, через пару дней их будет предостаточно и без меня. Так что это останется между нами. Но по такой местности нам понадобится еще по меньшей мере день, чтобы туда подняться. Или даже два. А кто знает, что нас ждет на другой стороне? Тут мы уже выходим за рамки двух-трех дней.

– Завтра третий день, – заметила она.

– Ага. Целый день. Давай вернемся к этому разговору, когда перевалим через тот гребень до темноты и увидим, что нас ожидают гребаные руины большого города.

Она вспомнила, как Драконья Погибель нервничал прошлой ночью, и решила, что он испытывает сейчас то же самое чувство – неприятное и неотступное осознание того факта, что он возвращается к той жизни, которую покинул два года назад, как покидают тонущий корабль.

«Смени тему, Арчиди».

Полукровка махнула рукой, не поднимая ее высоко над коленями, в ту сторону, где у светящейся чаши сидел в одиночестве Илмар Каптал.

– Ты уже с ним поговорил? – спросила она тихо.

Драконья Погибель проследил за ее взглядом.

– Да, пару раз. А что?

– Когда?

– Один раз, когда мы остановились поесть. А потом – когда наш огненный друг проверял вход в ту пещеру.

– И чего?

– И ничего. У пещеры он был угрюмым мудаком; до этого вел себя так, словно боялся, что я приставлю к нему нож и ограблю, если он остановится. Все еще беспокоишься о том, кем он может быть на самом деле? Арчиди, забудь. Его собрал по частям демон, который кормил нас пятитысячелетними фруктами, посылал железных пауков исполнять свою волю и одолжил нам долбаных светящихся черепах, заменяющих дрова. Поди разбери, настоящий это Илмар Каптал или нет. И знаешь что – пока он на нашей стороне, кому какое дело? Он ведь и до того, как утонул, не был жизнерадостным гарцующим пони, верно?

– Тут ты прав.

– Ага. – Эта тирада, казалось, немного успокоила гнев Эгара. – Ну и вот.

– Я просто хотела бы знать, почему Тараланангарст решил, что вернуть его так важно. Какое это имеет отношение к великой цели, которую преследовал Анашарал.

Демонстративное пожатие плечами.

– Как недавно сказала одна моя знакомая, Стратег еще ни разу не ошибся. Верно?

Она поморщилась.

– Ну да, ладно. Но я серьезно, Эг, – Каптал, мать его, придворный. У него нет ничего, в чем мы нуждаемся.

– Прямо сейчас – нет. Может быть, в Ишлин-ичане окажется, что у него имеются какие-то полезные связи.

– Если и так, то он об этом помалкивает. Он знает столько же, сколько остальные, ему известно, куда мы направляемся. Во всяком случае, я не понимаю, в чем дело. Не позволяй текущим обстоятельствам одурачить себя – единственная причина, по которой Каптал отправился с нами на север, – это то, что он не мог позволить Шенданаку и Танду затмить его. И даже тогда он скулил каждый дюйм пути. Судя по тому, что я слышала при дворе, до этого он почти никогда не выходил за городские стены Ихельтета. Он не отличит Ишлин-ичан от дыры в земле.

Эгар хмыкнул.

– Ишлин-ичан и есть сраная дыра в земле.

– Каптал бесполезен, Эг. – Она продолжала гнуть свою линию, отказываясь возвращаться к разговору о степи, до которой они еще не добрались. – Он дерганый придурок и в придачу еще и образцовый маленький засранец. Ты же видел, как он отреагировал на идею понести хоть что-то из собственного снаряжения. И если мы все-таки ввяжемся в драку где-то по пути, то почти наверняка окажется, что он ни разу за всю свою долбаную жизнь не брал в руки меч.

Драконья Погибель широко зевнул.

– Раньше он был сутенером, не так ли?

– Так говорят.

– Тогда, наверное, очень ловко управляется с ножом. Может, тебе стоит дать ему один.

– Очень смешно.

Но горечь Арчет была демонстративной: она испытала тайное облегчение, увидев, что Эгар расслабился. Потому что если хваленый «воздушный транспорт» Стратега действительно доставит их в Ишлин-ичан, как и было обещано, то дальнейший путь пролегал по территории маджаков. И независимо от того, сядут ли они на одну из нечастых торговых барж вниз по Джанарату или просто раздобудут лошадей и отправятся прямо на юг, к перевалу Дхашара, успех их путешествия будет во многом зависеть от того, насколько хорошо Драконья Погибель справится со своим возвращением домой.

За ночь небо прояснилось, и когда они проснулись рано утром, то увидели бледную Ленту с розовыми краями, изгибающуюся над головой на фоне почти безоблачного рассвета. Безжизненный ландшафт вокруг них от этой перемены казался более мягким, каким-то менее резким и угрожающим, словно новый свет отчасти согрел камни. Арчет почувствовала, как это расслабило мужчин, когда они суетились, собирая лагерь. Она их не винила. Она и сама не в первый раз поняла, как сильно скучает по привычно-ясному ночному небу юга. Как сильно скучает по…

«Ишгрим».

Раскрутились воспоминания и острыми ножами ударили в живот и глаза. Вот они лежат вместе в холодном поту на балконном диване, Арчет указывает на кириатские созвездия, называя их по именам, и обе смеются, когда Ишгрим неуклюже пытается скопировать произношение.

Они расплакались, когда Арчет пришло время взойти на борт корабля на верфях Шанты.

«Вот увидишь, – солгала Арчет. – Не успеешь опомниться, как я вернусь. Не о чем беспокоиться».

Ишгрим ничего не сказала. Несмотря на кое-какие игры, в которые они играли в постели, она не была невинной. Рабство породило в ней твердое, непоколебимое видение мира, и они обе знали, с каким риском столкнется экспедиция.

«Я буду молиться за тебя Темному Двору», – выпалила она, когда Арчет повернулась, чтобы уйти.

«Хм. Если ты этого хочешь».

«Я знаю, что ты в него не веришь, – дерзко сказала она, вскинув подбородок так, что у Арчет кольнуло в груди. – Но Соленый Владыка Такавач ответил на мои молитвы в неволе. Он привел меня в безопасную гавань с тобой. Может, у него есть предназначение для нас обеих».

В последний раз она видела стройную, очень прямую фигуру девушки в солнечном свете, неподвижную среди ликующей толпы на смотровых площадках верфей, пока флотилия плыла по течению вниз по реке к устью и морю. Ишгрим ни разу не помахала, и Арчет, которая смотрела на нее прищурившись, пока расстояние не отняло эту возможность, видела, что руки девушки крепко сжаты на перилах площадки.

Она схватила боль воспоминаний обеими руками. Выкрутила и превратила в силу. «Держись, девочка, я иду к тебе. Укокошу на хрен все и вся, что встанет у меня на пути в этот раз».

– Вид-то получше, – весело сказала она Эгару, когда их пути пересеклись в суматохе.

Он проворчал, застегивая ширинку:

– Ага, солнце взошло. Будем надеяться, что это сраное знамение.

Даже если все было не так, дела шли неплохо. Они быстро пересекли внезапно позолоченную солнцем местность, по дорожке из брусчатки, которая с каждым шагом становилась все лучше. Огненный дух несся в авангарде, бледный и временами плохо различимый, но редко колебался больше нескольких секунд, прежде чем броситься вперед. На мощеной дороге не было видно ни разветвлений, ни обрывов, и вскоре после полудня они оказались в прохладной тени следующего гребня. Террасы, идущие зигзагом по склону горы, были под стать тропе – в гораздо лучшем состоянии, чем те, по которым они шли в предыдущие два дня, более широкие и с более снисходительным уклоном. С новой энергией, которую принесла им перемена погоды, путники преодолели гребень, имея в запасе несколько часов дневного света.

Тропинка шла вверх, а потом вниз обманчиво бесхитростным образом, расширяясь по мере спуска на другую сторону, и почти сразу же проходила между массивными спаренными «пнями» двух колонн, обрамлявших то, что когда-то было воротами. За кривыми, торчащими как клыки останками открывался вид на простирающиеся внизу возвышенности.

– Ебаный Ураннов хер… с яйцами… – Ругательство сорвалось с губ Эгара почти с благоговением.

Перед ними покоились руины города, который в пору своего расцвета поглотил бы Ихельтет целиком.

Он покрывал покатые склоны и равнины лежащего впереди ландшафта – во всех смыслах и целях он и был этим самым ландшафтом, выглядящим как огромная шахматная доска из пересекающихся бульваров и громоздящихся зазубренных развалин, простирающаяся до самого горизонта, куда ни кинь взгляд. Кое-где, прищурившись, можно было разглядеть дерзкий шпиль уцелевшего строения, стену, купол или башню, но это не имело особого значения и почти не относилось к делу. Там, внизу, виднелись груды щебня, которые, по прикидкам Арчет, должны были подниматься выше самых высоких башен, когда-либо построенных людьми.

Холодный нетерпеливый ветер дул на них с северо-востока, хлестал по лицу, дергал за волосы, осыпал частицами мелкого песка, которые от резких порывов жалили глаза. Арчет казалось, что ветер дует с дальнего конца света.

– Куда подевался наш огненный танцующий друг? – спросил Драконья Погибель.

Она огляделась по сторонам. Никаких признаков проводника.

– Я видел его там, на улице, – встрял Селак Чан. Ткнул пальцем. – Летел вдоль вон той… о, его уже нету. Наверное, он за тем треснувшим куполом. С бледно-голубым верхом?

«Отлично…»

– Ладно, – сказала Арчет, взглянув на Эгара. – Думаю, это место ничем не хуже других, чтобы разбить лагерь. Как думаешь?

Драконья Погибель нахмурился и прищурившись посмотрел на небо.

– До темноты еще есть время. Лучше им воспользоваться и спуститься на ровную местность. И спрятаться от этого ветра, если сможем.

Она пожала плечами. Довод был справедливый – она забыла про ветер.

– Ну тогда как скажешь.

И они, собравшись, все еще не видя неуловимого огненного духа, спустились в разрушенный город.

«Он может отправиться на разведку и вернуться, проверив обстановку. Постарайся быть терпеливой, когда такое случится, дай ему сделать свое дело и защитить тебя как можно лучше».

Но Арчет была утомлена и измотана путешествием, ей не терпелось поскорее покончить со всем этим. И к тому времени, когда она вспомнила предупреждение Стратега, они уже углубились в разрушенные безмолвные окраины города, на улицы спустилась ночь, и было слишком поздно для предупреждений любого рода.