Текст книги "Темные ущелья"

Глава шестьдесят первая

Долгобеги услышали ее крик и, кажется, замерли как один. Арчет увидела, как длинные гладкокожие головы наклоняются и поворачиваются в ее сторону. Клыкастые пасти распахнулись, оскалились. Она почувствовала, как глаза тварей остановились на ее бегущей фигуре, пока сокращала расстояние между ними.

«Не знаю, насколько они умны, – сказал ей однажды Драконья Погибель, – но копье-посох узнают по виду и стараются его избегать, если могут. Они знают, что лучше нападать на пешего, чем на всадника, и еще они умеют планировать такие нападения…»

Ни лошади, ни по-настоящему длинных клинков. Если повезет, она покажется им не более смертоносной, чем теплый кусок мяса на ножках.

Ближайший степной упырь пренебрежительно дернул башкой и вернулся к прежнему занятию – протопал сквозь группу вопящих имперцев. Похоже, двое мужчин уже лежали на земле, еще один с раздробленной ногой уползал прочь от схватки.

Это были ее люди.

Арчет рванулась в самую гущу сражения.

Выпустила Убийцу Призраков с расстояния в десять ярдов.

Снова глаз, и на этот раз ей, должно быть, повезло – клинок проник глубже. Долгобег споткнулся и упал, как лошадь, сломавшая ногу. Ее люди торжествующе завопили и бросились на его бьющееся в конвульсиях тело, принялись рубить топорами и мечами все, до чего могли дотянуться. Арчет промчалась мимо не вмешиваясь – лишь протянула руку, и Убийца Призраков прыгнул ей в ладонь.

«Поднажми, Арчиди. Если это сработает…»

Она прибавила скорость. Скользнула за спину второго упыря, увернулась от выпадов копьем-посохом, сильно рубанула по мускулистой лапе, пробегая мимо. Кажется, она перерезала сухожилие, но не было времени проверять. Ее главная цель была впереди.

Скаранаки оставили своих лошадей пастись где придется – животные, при нормальных обстоятельствах, возвращались, когда их звали. Но теперь они бросились куда попало, лишенные седоков. «Скажи спасибо, Арчиди, тем зловредным богам, которым в этих краях поклоняются, что хоть некоторые из нас, имперцев, не настолько доверчивы». Полдюжины чистокровных ихельтетских боевых коней были привязаны вдоль борта повозки, и теперь они били копытами и в панике фыркали, учуяв запах долгобегов, пытались освободиться. За ними, где-то по другую сторону повозки, поднимался дым и виднелось бледное пламя – похоже, кто-то в пылу битвы раскидал костер. Арчет заметила своего жеребца среди привязанных коней и ринулась к нему. Конечно, ни седла, ни поводьев, но… пошло все на хрен, она вскочила животному на шею, уселась на него верхом без седла и ударом Безжалостного рассекла привязь.

Конь снова встал на дыбы, но Арчет вцепилась ему в шею, бормоча на ухо что-то успокаивающее. Это был не Идрашан – ни один конь не мог сравниться с Идрашаном; о боги, как же ей не хватало этого жеребца, – но все-таки ихельтетский боевой конь, выведенный и обученный для войны, и, почуяв всадника, он успокоился. Цокая языком и толкая бедрами, она увела его подальше от повозки. Удерживать равновесие с ножами в широко разведенных руках удавалось с трудом. Ее взгляд промчался по схватке, по заросшему травой пространству.

Вон там… и там… и там… Они сбили с ног упыря, которому она подрезала поджилки, как раз приканчивали его – копья-посохи поднимались и опускались, как гарпуны китобоев. Но еще четыре долгобега топали по лагерю, нанося удар за ударом, хватали людей и на месте отрывали им конечности…

– Ну ладно, ублюдки, – пробормотала она. – Теперь посмотрим, чего вы стоите.

И направила коня в атаку.

С первым упырем вышло легко – он гнался за скаранакским воином с топором вокруг наполовину снесенной палатки и запутался лапой в веревках. Когда подлетела Арчет верхом на боевом коне, долгобег запаниковал, попытался развернуться лицом к угрозе и запутался еще сильнее. Она всадила ножи ему в глаза с двадцати футов, увидела, как он зашатался и рухнул, хватаясь за морду от боли и внезапной темноты. Воин с топором вскочил, кивнул в знак благодарности, не успев перевести дух, и – пыхтя! ударил! трижды! – раскроил твари череп. Арчет уже мчалась прочь, держа руки ладонями кверху, словно в молитве.

Падающий Ангел и Хохотушка прыгнули к ней, когда она поскакала на второго упыря. Их клинки все еще были в крови от ран, из которых они вырвались, когда она позвала. Рукояти дрожали в ладонях, как рычаги механизмов на мостике кириатского огненного корабля. Глубокая вибрация пробежала по мышцам ее рук прямиком в грудную клетку, как будто пробудив внутри источник свежей мощи. Арчет едва не задохнулась от чувства, которое пришло следом. Она вскрикнула от радости, увидев силовые линии, которые оно прочертило на ее теле, ведя их через степь до остальных ножей, ждущих своего часа.

Следующий долгобег развернулся, уходя от людей, которых преследовал. Может быть, он услышал ее крик, а может, просто почувствовал, как грохочет земля под копытами ее жеребца. Он повернулся к ней, пригнувшись, чтобы прыгнуть. Она отпустила Падающего Ангела, не успев хорошенько прицелиться, попала твари в плечо и заставила пошатнуться. Требовательно вскинула пустую руку, и Убийца Призраков оказался в ней, как будто упал с неба. Упырь дернулся и извернулся, чтобы выдернуть Падающего Ангела из своего тела; Арчет, не упуская свой шанс, подъехала к нему с другой стороны, оказавшись позади длинной башки с акульими клыками. Ударила левой рукой и вонзила Хохотушку по самую рукоять под челюсть долгобега, повисла на ней. Упырь неуклюже отшатнулся, потерял равновесие, ударился о бок жеребца. Тот встал на дыбы и заржал, Арчет сжала бедра – туша долгобега все равно придавила ей одну ногу, – ударила Убийцей Призраков, обхватив шею твари, – издала торжествующий вопль – потянула клинок на себя, оставляя рваную рану на горле.

– Что ты о себе вообразил? – услышала она собственный рык сквозь стиснутые зубы, когда степной упырь рухнул навзничь, а конь, закатив глаза, от тяжести чуть не упал на задние ноги. Она с трудом потянула на себя оба ножа, и огромная свесившаяся башка привалилась к ее телу. – Думаешь, ты опасный? Я до этого убивала драконов, ты, пиздюк.

Ближайший глаз степного упыря закатился, челюсть рефлекторно захлопнулась и откусила фут высунутого между клыками языка. Полукровка почувствовала, как жизнь покидает массивную тушу, как та вздрагивает и оседает. Она вытащила ножи и подняла их над головой.

Завыла.

Если раньше долгобеги ее игнорировали, то теперь она полностью завладела их вниманием. Оба оставшихся упыря бросили схватки, в которых участвовали, на мгновение разинули пасти, как будто переглянулись, а потом рысью двинулись к ней.

– Ага, теперь вы меня видите – так, ублюдки? – крикнула Арчет, когда они приблизились. – Теперь вы меня видите!

Она выпрямилась на спине жеребца, держа ножи наготове. Она чувствовала их нетерпение – как тех, которые сжимала в руках, так и тех, которые ждали своей очереди. На один краткий миг она действительно увидела связи – точно раскаленные добела провода, змеящиеся от ее скакуна, уходящие в степную траву вокруг. Она почти перестала дышать от потрясающей красоты этого зрелища. С восторгом ждала, когда пути двух атакующих долгобегов сойдутся…

Упырь слева споткнулся, как будто нож уже покинул ее руку.

Из его бедра как по волшебству вырос тонкий стержень с серым оперением.

Значит, кто-то наконец-то отыскал лук с натянутой тетивой и колчан, нашел место, задержал дыхание, чтобы прицелиться…

Шипение, удар – и к первой стреле присоединилась вторая. Арчет услышала радостные возгласы мужчин. Третья стрела – и долгобег, пошатнувшись, упал набок, но продолжил попытки ползти вперед, отталкиваясь одной лапой. Внимание Арчет переключилось на другого упыря. Она увидела, как он поколебался, огляделся, – увидела, как пара стрел пронзили его голову, одна выбила глаз. Раздался пронзительный вопль ярости и боли, тварь завертелась в поисках новых противников. Но вопреки всем усилиям упыря, его грудь и шею утыкали новые стрелы с серым оперением, и он рухнул в траву. Подлетели скаранаки с копьями, спеша закончить начатое. Теперь она увидела стрелков: трое мужчин целеустремленно шагали к левому упырю с короткими изогнутыми луками, поднятыми высоко, и каждые пять секунд выпускали в него по три стрелы. Упырь фыркал и метался по земле, а потом наконец сдался и затих.

Степь вдруг показалась очень тихой.

Арчет осторожно подтолкнула коня вперед. Она добралась до поверженного упыря примерно в то же время, что и первый из скаранакских лучников. Они оба смотрели, как тяжело, судорожно поднимается и опускается утыканный стрелами бок твари, слушали его затрудненное фыркающее дыхание, со скрежетом вырывающееся из глотки. Кровь текла струйками из нескольких ран, нанесенных стрелами, и обильно сочилась из пасти долгобега. Скаранак чуть отпустил натянутую тетиву. Поднял лук со стрелой, отступил назад и сделал жест, который Арчет не сразу поняла.

Он давал ей возможность добить упыря.

– Э-э…

Еще несколько мужчин поспешили к ним. Один из солдат вспомогательного войска заговорил с лучником, получил резкий ответ и повернулся к ней с зубастой ухмылкой.

– Он сказать – честь твоя. Ты забрать жизнь.

Она покачала головой.

– Это он повалил врага. Ему и убивать.

Последовал обмен фразами на маджакском, затем солдат опять повернулся к полукровке.

– Он сказать, что быть мертвец, если ты нам не помочь. Ты спасти всех скаранаков тут, это твоя честь. Они будут смеряться, если он убить.

Она взглянула на обветренное лицо лучника. Тот ответил ей спокойным взглядом бледно-голубых глаз, и на краткий головокружительный миг показалось, что она снова видит перед собой Драконью Погибель. Лучник поднял сжатый кулак и с силой ударил им по сердцу, а потом снова поднял, направив в ее сторону. Он склонил голову.

Арчет кивнула.

– Ладно. Но скажи, что это была работа, которую мы сделали вместе, и я благодарна ему за участие.

Пока лучник и солдат совещались, она перекинула ногу через спину коня и соскользнула на землю. Подошла к хрипло фыркающему долгобегу. На нее уставился медленно стекленеющий глаз, веко тяжело скользнуло вниз и вверх. Она без церемоний наклонилась и, всадив Хохотушку упырю в горло, рассекла его снизу вверх. Потом немного постояла рядом, наблюдая, как существо вяло бьется в судорогах и истекает кровью на примятой траве.

Позади послышались торопливые шаги. Подбежали залитые кровью Марнак и Канан Шент, с оружием в руках. Железный Лоб запыхался сильней, чем молодой гвардеец Трона Вековечного рядом с ним.

– Госпожа, вы в порядке?

«В охуенно-фантастическом порядке», – едва не ответила Арчет, но, наверное, это отразилось на ее лице. Ее пульс начал успокаиваться, но от битвы осталась медленно горящая радость, расплескавшаяся по внутренностям, и стойкая, отчетливая ясность видения такого уровня, о существовании которого в себе полукровка даже не подозревала. Ножи все еще были где-то там – тихо шептали ей на ухо через расстояние. Светящийся проволочный узор, соединявший их всех, исчез из ее поля зрения, но это было неважно. Арчет теперь все понимала. Кириатская сталь – наследие ее отца; они пришли, когда она позвала. Они будут рядом, когда ей понадобится помощь.

«Но тут есть над чем подумать».

«Все прочие кириатские железяки в Ихельтете – что они сделают, если позвать на помощь?»

– Я цела и невредима, – сказала она Шенту. – Но я видела, как горел лагерь. Займитесь лучше этим.

– Уже занялись. Моя госпожа, Селак Чан…

Ее ликование обернулось камнем, который ухнул куда-то в низ живота. Резко развернувшись – плечом она зацепила Марнака, и Железный Лоб от силы удара слегка пошатнулся, – Арчет окинула взглядом место побоища в поисках…

– Он у повозки, госпожа, – тихо подсказал Шент. – По другую сторону. Он спрашивает о вас.

Чан превратился в кровавое месиво.

Шент предупредил ее за те несколько мгновений, что потребовались им, чтобы добежать до повозки, но все-таки, когда собравшиеся имперцы отступили и подпустили ее ближе, когда Арчет увидела, что с ним стало, – она поморщилась. Ничего не могла с собой поделать.

Один из степных упырей втоптал гвардейца в землю, атаковав сзади: ниже пояса все было раздавлено. Чан лежал на животе, неловко повернувшись лицом в сторону, правой щекой прижимаясь к примятой степной траве. Его правая рука была вытянута, как будто он пытался дотянуться до рукояти меча, лежащего вне досягаемости. Они даже не потрудились сдвинуть его с места, просто прикрыли повреждения попоной. Когда Арчет подошла, еще один гвардеец рангом пониже встретился с нею взглядом. Он покачал головой.

Она опустилась на колени, а потом легла и вытянулась во всю длину рядом с гвардейцем, чтобы их взгляды встретились достойным образом.

– Чан?

– Ах… моя госпожа. – Слова вырывались из него вместе с рыданиями, пронизанными болью. – Прошу извинить… если я не встану. Я в затруднительном… положении.

– Лежи спокойно, – сказала она онемевшими губами. – Ты уже достаточно сделал.

Он, казалось, стиснул зубы.

– Я не… доставил вас домой, моя госпожа. Это… провал.

– Нет…

– Да! – От горячности этого слова верхняя часть его тела вздрогнула. Гвардеец застонал от жуткой боли и некоторое время лежал тяжело дыша. – Мне было поручено… самим Джиралом Химраном… защищать вас. Империя… нуждается в вас. Это… я знаю. Вы должны вернуться домой.

– Мы все отправимся домой, Чан. Ты тоже.

Ему удалось скорчить гримасу.

– Я так… не думаю.

Она нерешительно положила руку ему на шею.

– Послушай меня, Селак Чан. Ты отправишься домой, где состоятся похороны с почестями, а семья, если она у тебя есть, получит пенсию. Даю слово. Что бы ни случилось, я об этом позабочусь.

– Вы… добры, моя госпожа. Но я… должен попросить… о еще одной услуге.

– Назови ее.

И поняла, проклиная собственную глупость, что он имел в виду.

«Ты можешь быть еще тупее, Арчиди?»

Она немного приподнялась и вытащила Хохотушку из ножен на пояснице. Какая-то крошечная часть сознания полукровки отметила, что, спеша добраться до павшего гвардейца, она позабыла обо всем и разложила ножи по местам не вытерев – и подаренная Стратегом портупея съела кровь. Арчет откашлялась, вновь положила свободную руку на шею Чана. Он увидел нож – возможно, уловил какой-нибудь красноватый закатный отблеск, который клинок отбросил ему в глаза. Он кивнул ей. Попытался улыбнуться дрожащими губами.

– Да, – прохрипел Чан. – Это.

– Подумай о доме, – сказала ему Арчет. – И ты будешь там.

Он крепко зажмурился. Она увидела, как на веках и ресницах скопились слезы. Приподнялась над ним, чуть-чуть сдвинула руку над его шеей, приложила острие Хохотушки к нужному месту.

Резанула вниз сильно и быстро сквозь шею и хребет – за доли секунды.

Отправила Селака Чана домой.

Остальной лагерь выглядел так, словно через него прошла буря – юрты сорваны с креплений, смяты и провисли там, где рядом с ними сражались, или полностью растоптаны упырями. Между ними на земле чернели следы огня. Пламя, которое она видела, стоя возле лошадей, было именно тем, чем казалось – зарождающийся бивачный костер в какой-то момент боя разбросали, и от него трава занялась в дюжине разных мест, а также вспыхнула одна наполовину рухнувшая юрта. Быстрые действия скаранаков позволили погасить огонь, но в воздухе все равно повис запах гари, словно призрак дыма. На ближайшей упавшей юрте от поднявшегося вечернего ветерка настойчиво хлопал свободный лоскут ткани, словно пойманная птица, пытающаяся вырваться на свободу.

И повсюду лежали трупы.

Когда Марнак нашел Арчет, она стояла посреди беспорядка и вытирала клинок, которым убила Чана. Она рассеянно кивнула маджаку, и некоторое время они молча стояли рядом, глядя, как верхний край алого солнечного диска опускается за горизонт.

– Всё в порядке? – спросила она, когда светило скрылось из вида.

Железный Лоб издал сдавленный горловой звук.

Полукровка спрятала нож.

– Видимо, нет.

– Это… – Марнак жестом обвел окрестности, его голос от ярости звучал хрипло. – Гребаный шаман. За это я оторву ублюдку яйца и скормлю ему же.

– Думаешь, его работа?

Железный Лоб сплюнул.

– Чья же еще? Долгобеги не забирались так далеко на юг летом со времен моего отца. Нынче только колдовство могло пригнать их с севера. А кто еще знал, что нас следует поджидать тут?

Она пожала плечами:

– Ну, стоит заметить, мы тоже пытаемся его убить.

– Но он этого еще не знает!

– Может, знает. Он ведь колдун. – Она задумчиво окинула взглядом развалины лагеря, удивляясь внезапно обретенному глубокому спокойствию. Интересно, не это ли ощущение испытывал Рингил Эскиат, будучи самим собой? – Или, может быть, он просто хочет присвоить небесное железо и не благодарить тебя за то, что ты его привез. Истинный вопрос в том, есть ли у него способ узнать, что любимые монстры облажались, а мы все еще живы?

На это у Марнака не нашлось готового ответа. Маджак просто стоял, стиснув зубы от ярости, и сердито смотрел на разрушения вокруг.

Ночь сгущалась, укрывая трупы мягким мраком.

– Скольких ты потерял?

– Троих. – Сквозь зубы. – Все родственники. Четвертый останется калекой на всю жизнь, если не присоединится к остальным до утра. Долгобег его схватил и швырнул через весь гребаный лагерь. Сломал ему спину.

– И семеро моих.

Железный Лоб поднял крепко сжатый кулак и уставился на него, словно ища полезные ответы.

– За это возьмем плату кровью. Шаман и все, кто стоит рядом с ним, падут.

Момент указывать, что все так и было спланировано, показался неподходящим, и Арчет промолчала. Через пару секунд Марнак опустил кулак и искоса взглянул на нее в тускнеющем свете.

– Если мы еще живы, – хрипло сказал он, – это все благодаря тебе, черная женщина. Я видел, как ты сражалась.

– Мы все сражались.

– Не как ты. Только не так. Мои люди говорят, что ты носишь душу Ульны Волчьей Погибели, некоторые даже твердят, что ты и есть Ульна, возвращенная нам во плоти Небожительницы. – Он смущенно откашлялся. – Видишь ли, они слышали, что ты прибыла вместе с кометой.

«Отличная работа, господин Эшен».

– Значит, они пойдут со мной против своего вождя? – задалась вопросом Арчет.

– Прямо сейчас? – Марнак уставился в темноту. – Я думаю, они пойдут к вратам преисподней, если ты об этом попросишь.

Глава шестьдесят вторая

Он сидит на темном дубовом троне, лицом к океану.

Больше никаких пут, он свободен и ему удобно: древесина гладкая от времени, на сиденье от долгого использования образовались выемки, которые безупречно ему соответствуют. Меч со змеиным жалом больше не пытается взрезать его, больше никаких кругов из вертикальных камней, никаких двенд. Море спокойное: маленькие волны накатывают на берег и глубина всего-то по колено. Прохладный ветерок колышет его волосы.

На мгновение кажется, что Фирфирдар все-таки спасла его.

Затем он видит Иллракского Подменыша.

Он прячется на мелководье, закутанный в рваные черные одежды, – такой неподвижный, что в первый миг Рингил принимает его за жутко похожий на человека камень, темный и увешанный черными водорослями, испещренный бледными колониями моллюсков примерно в тех местах, где могут быть лицо и руки. Затем поднимается голова, сверкающие глубоко посаженные глаза смотрят на него сквозь спутанные пряди волос, на бледном лике открывается похожий на рану рот и раздается жалобный крик чайки.

От этого звука сердце разрывается на части. Слезы заливают глаза, он ничего не может с этим поделать.

Существо, бывшее последним из Темных Королей, вырывается из воды. С трудом удерживает равновесие. Снова вскрикивает и с трудом бредет к берегу: промокшие, тяжелые одежды тянут его к земле, и оно шатается, будто пьяное. Оно выглядит человеком – или когда-то им было, – но крупнее, массивнее, чем удается вырасти большинству людей. Оно пристально смотрит на Гила взглядом любовника, и на один ужасный миг тот настолько ошеломлен увиденным в этом взгляде, что ему хочется, чтобы эта ходячая развалина добралась до него, хочется объятий, которые она обещает.

Он вскакивает на ноги, почти соскакивает с трона, прежде чем понимает.

Это икинри’ска, обернувшаяся против него. Сила, чью подлинную мощь он лишь недавно испробовал, – и Подменыш пустил ее в ход с небрежностью мужчины, который тычет пальцем в трактирную девку. Легкая текучая сила, которую не сдерживают ни отсутствие силы воли, ни сомнения, ни жалкие остатки самости. Рингил смотрит Кормориону Илусилину Мэйну в глаза, и ничто в них не напоминает о человеческой сути.

«Чем глубже ты погружаешься в икинри’ска, тем меньше она становится твоим инструментом, тем больше ты становишься ее вратами и руслом». Хьил достаточно часто говорил ему об этом, но до сих пор Гил на самом деле не понимал, что пытается сказать обездоленный князь. Он никогда не задумывался – возможно, икинри’ска ему этого не позволяла, – куда ведет дорога.

Он падает обратно на согретые деревянные изгибы трона, как марионетка с перерезанными нитями. Хватается за дубовые подлокотники со всей силой, на какую способны его руки. Понимает: что бы ни случилось – он не должен отказываться от этого места.

Иллракский Подменыш яростно вопит оттого, что его трюк не удался, и прыгает вперед невозможно быстро и высоко для столь иссохшего и изодранного существа. Приземляется коленом в грудь Рингилу, впившись влажными руками, словно когтями, ему в плечи. Грязная бледная физиономия нависает над Гилом, губы беззвучно, с усилием движутся, глаза глядят слепо. Волосы свисают Подменышу на лицо, воняют морем и другими, менее понятными глубинами. Темный Король излучает стальную силу, против которой Гил не может изыскать никаких средств. Подменыш тянет обеими руками, откидывается назад и срывает Гила с трона как ребенка.

– Иду домой.

Наконец-то слова – слоги древнего мирликского, которые Рингил едва может расшифровать, с шипением рвутся из бледных разорванных губ; как он теперь начинает понимать, это существо прокусывало их снова и снова на протяжении своего бесконечного ожидания…

– Возвращаюсь домой, Си… Это место – мое…

– Ага, ни хера подобного.

Оба спотыкаются, хватаются друг за друга, как драчуны в таверне, отчаянно нуждающиеся в ноже, который упал куда-то, где ни один из них не может его увидеть. Существо, которое когда-то было Корморионом, пытается его одолеть, пытается подобраться ближе к трону, и Гил ни хрена не может с этим поделать…

Он пускает в ход маджакский борцовский захват. Сбивает Подменыша с ног, опрокидывает, переносит драку на пол. Они тяжело падают на мокрый песок. У Гила, готового к падению, вышибает почти весь воздух из легких. Он отчаянно катится вместе с Темным Королем подальше от трона, высвобождает одну руку и пытается ткнуть противника в глаза или в рот. Засовывает средний палец сквозь изжеванные губы, крепко вцепляется в щеку, пытается ее разорвать. Подменыш извивается, наносит удар головой, от которого Гилу не увернуться, он принимает его на боковую часть лица, и боль пронзает щеку, а потом та теряет чувствительность…

Корморион Илусилин Мэйн делает что-то нечеловеческое со своей челюстью, вывихивает ее вбок и хватает палец Рингила, втягивает его в зону поражения.

И кусает изо всех сил.

Гил кричит и пытается держаться, но это бесполезно. Подменыш грызет пойманный в ловушку палец и рычит на противника сквозь искривленные, искусанные губы. Боль усиливается – она не должна быть такой, это всего лишь гребаный палец, но все же она усиливается: превращается в муку и распространяется по всему телу, порождая слабость. Он чувствует, как существо, которое было Корморионом, перемещает свой вес, он упирается, чтобы помешать этому движению, но опорная нога скользит среди комьев мокрого песка. Темный Король забирается верхом на Гила, продолжая терзать его зубами, свирепо дергает головой вверх и в сторону, отрывает первые две фаланги изувеченного пальца и плюет ими в лицо противнику. Ухмыляется с триумфом, и окровавленные губы снова произносят слова:

– Иду, Си… Ситлоу, я иду домой…

Ошарашенный Гил бьет его искалеченной рукой, но это ерунда – это больше похоже на жестокую ласку. Корморион отмахивается от удара, выпрямляется, продолжая сидеть верхом на поверженном противнике. Рубит его по горлу с убийственной силой.

Рингил лежит и задыхается, не в силах пошевелиться.

Темный Король слезает с него, тяжело дыша. Немного пошатываясь, выпрямляется и наконец смотрит вниз. Его глаза все еще слепы и непроницаемы, но Иллракский Подменыш поднимает левую руку и странным, на удивление нежным жестом очерчивает дергающееся тело Гила. Кажется, боль, в которую тот погрузился, начинает убывать. Но вместе с нею убывает и его суть.

«Грядет битва. – Он вспоминает, как карга у Восточных ворот прорычала ему свое пророчество. – Сражение сил, каких ты еще не видел. Битва, которая разрушит тебя, разорвет на части.

Восстанет Темный владыка».

Его губы кривятся в безнадежной гримасе. Надо же, когда-то он тревожился, что сам может оказаться этим владыкой.

Корморион Илусилин Мэйн направляется к трону. Поворачивается с почти чопорным видом, чтобы присесть.

Но там что-то есть.

Поле зрения Гила пятнится и быстро тускнеет. Но ему кажется, что на троне уже кто-то сидит – похожий на призрака, но обретающий четкость, – и Подменыш, ничего не замечая, садится ему на колени.

Тонкие руки тянутся вокруг и вверх. Движение одновременно томное и молниеносное. Вспышка животной тревоги на бледном лице – вот и все, на что хватает времени Подменышу. Изящные руки с длинными пальцами обхватывают его голову сверху и снизу, плотно прижимаются и впиваются ногтями в глаза и рот, глубоко зарываются, загоняют внутрь пальцы вслед за ногтями, вплоть до второго сустава.

Корморион издает невнятный отчаянный вопль – всего единожды.

Затем одним быстрым движением изящные руки поворачивают голову Подменыша набок и отрывают ее – нижняя челюсть отделяется от черепа, кровь и кусочки хряща летят во все стороны, – отрывают ее напрочь.

Жизнь потихоньку возвращается к нему.

Что бы ни погубило Кормориона, оно встает, и тело Подменыша падает с его колен, как пустой костюм, валится кувырком на мокрый песок и лежит там, истекая кровью. Стройная гибкая фигура переступает через останки и шагает к Гилу. На незнакомце иссиня-черная мантия с изысканным капюшоном. Он склоняется над Гилом: тонкие черты его лица выражают спокойствие и легкую озабоченность.

– Дело сделано, – говорит ему голос сквозь глухой рев в ушах. – Корморион наконец-то отправился в пустоту.

– Мама?

Существо подхватывает его на руки, поворачивается и несет обратно к трону. Подняв глаза, Гил видит, что это не совсем его мать. В чертах лица и впрямь есть что-то от Ишиль, но это Ишиль, которая никогда не страдала и не была вынуждена усвоить горькие уроки, ставшие частью жизни в Трелейне, рядом с Гингреном. К тому же этот лик явно менее женственный, чем все лица матери, какие он помнит. В нем есть что-то воинственное, почти мужское. И в руках, что его несут, ощущается неколебимая железная мощь – они лучатся ею, как теплом, как будто питая его новой силой.

– Ты не моя мать.

Чистый звонкий смех, который никогда не породило бы горло Ишиль.

– Нет. Я не твоя мать.

– Тогда…

Фигура осторожно опускает его на дубовые подлокотники трона. Он почти сразу обнаруживает, что может сесть. Он обнаруживает, что может дышать. Горло все еще болит, но как будто от непролитых слез, а не от повреждений. Он поднимает руку, чтобы дотронуться до него, и понимает, что искалеченный палец тоже цел. Он недоверчиво смотрит на свою неповрежденную руку, потом снова на подвижное красивое лицо и гибкую иссиня-черную фигуру.

– Фирфирдар?.. Квелгриш?

– Теперь ты меня обижаешь. Темный Двор – не твои друзья. Они оказываются на твоей стороне, только если им от тебя что-то нужно.

– Значит… – Он выпрямляется на троне, прижимаясь нижней частью спины к его деревянным изгибам. – Как же тебя зовут?

Теплая робкая улыбка.

– Мое имя – сложная штука. Важно то, что я рядом с тобой и буду рядом до конца пути.

Ишиль это или нет, но фигура прижимает теплую, сухую ладонь к его лбу точно так же, как делала мать, когда он был ребенком и у него начиналась лихорадка.

– Теперь ты должен вернуться, – говорит нежный голос. – Еще немного, и они начнут понимать, что тут случилось. Ты должен закончить начатое.

– Двенды?

– Да.

Он поворачивает голову навстречу теплому сухому прикосновению руки ко лбу.

– Но их же… гребаные тысячи. Что мне делать?

– Ты знаешь что.

– Против такого количества? В одиночку?

И опять та же улыбка – но на этот раз слегка зубастая.

– Не в одиночку, – говорит голос. – Призови меня – и я буду рядом с тобой.

Моргнув, он возвращается в каменный круг и обнаруживает, что лежит ничком в траве, а над ним стоят Рисгиллен и Латкин и орут друг на друга. Сквозь колеблющийся туман он каким-то образом понимает, о чем они говорят.

– Нет, мать твою, я вовсе не думаю, что он должен был вот так упасть. Что-то неправильно.

– Госпожа Рисгиллен, вы отнюдь не сведущи в подобных вопросах. Мы возвращаем Темного Короля – это не то действо, которое…

Шипастая железная корона все еще у него на лбу, меч Иллракского Подменыша – в левой руке, обвивает предплечье, но он… инертный. Скользкое тепло, с которым жало ползло по его коже и зарывалось в плоть, исчезло. Ниже запястья, где, по-видимому, жало все еще воткнуто в руку, пульсирует тупая боль – но это всего лишь боль. Ему случалось испытывать кое-что похуже – где-нибудь в переулке, от случайных партнеров, склонных к садизму.

Приоткрыв веки на три четверти, он видит, как Рисгиллен удаляется. Она все еще кричит и жестикулирует.

– Разве ты этого не чувствуешь, призыватель бури? Как ты можешь не чувствовать? Меч мертв, камни мертвы, и весь этот гребаный круг – мертв!

– Это переходный период, госпожа. Мы такое ожидали. Корморион собирается во плоти; это процесс, который должен идти частица за частицей, клетка за клеткой, пока он не восстанет…

Рингил может чувствовать магическую волю Латкина, все еще направленную на него, но теперь она кажется какой-то небрежной. Призыватель бури большей частью занят спором с Рисгиллен. Он все еще наблюдает за телом Рингила мысленным взором, но без особой внимательности, поскольку ожидает Кормориона Илусилина Мэйна, и, по-видимому, не скоро. И если остальной клан Талонрич ему все еще помогает, Гил этого не чувствует. Он ощущает их смутно, на дальнем краю своих новых чувств. Кажется, они заняты чем-то еще. Перед ним открывается пространство для маневра с помощью икинри’ска.

«Так вот почему ты вдруг смог понять, о чем препираются Рисгиллен и ее приятель, Гил. Унаследовал от Иллракского Подменыша частицу навыков?»