Текст книги "Темные ущелья"

Глава тридцать девятая

Он проснулся от сна о зимнем закате в степи, где длинные низкие лучи красноватого света падали прямо в глаза, ослепляя на ходу, но совсем не согревали. Он ехал верхом в какое-то важное место и знал, что должен что-то доставить, но в нем нарастал ужас оттого, что это что-то – чем бы оно ни было – он потерял или где-то оставил во время долгой холодной поездки, и теперь остаток путешествия утратил смысл. К этому моменту он уже должен был заметить стоянку скаранаков, тонкие струйки дыма от костров на горизонте или, по крайней мере, темную беспокойную массу пасущихся буйволовых стад. Он приподнялся в седле, завертелся, разглядывая окрестности, но вокруг не было ничего, совсем ничего. Он ехал один, в нарастающем холоде и угасающем красно-оранжевом сиянии…

Эгар моргнул и обнаружил, что у него перед носом парит огненный дух.

Он со сдавленным воплем замахал руками, отгоняя красно-оранжевое светящееся создание. Потом проснулся окончательно.

Сел, завернувшись в одеяло, и огляделся. Бледный рассвет застилал небо на востоке, заливая тусклым серым светом свернувшиеся во сне фигуры под одеялами вокруг него, разбросанные ранцы и голубые светящиеся чаши – теперь они стали гладкими и матовыми, как большие камни со дна реки. Поодаль, у входа на лестницу, по которой путники сюда попали, сидел сгорбленный Алвар Наш, дежуривший последним. Он небрежно помахал маджаку рукой. Остальные все еще спали как убитые.

– Рано еще, – заметил имперец, когда Эгар с трудом поднялся на ноги и побрел к нему. – До полного рассвета по меньшей мере час. Но наш друг, похоже, чем-то очень взволнован.

Он махнул рукой, и Драконья Погибель увидел, что проводник теперь парил прямо над спящей Арчет, отчего на лице полукровки быстро мелькали блики оранжевых оттенков.

– С нее начал, – пояснил Наш. – Наверное, госпожа Арчет слишком утомилась, чтобы что-то заметить.

Эгар покачал головой.

– Так было всегда. Если она засыпает, то спит как положено. Однажды я видел, как она храпела во время осады Шеншената.

– Видимо, это все кровь Черного народа.

– Видимо. В тот раз ящеры подвалили к городу, и пара тупорылов начала биться лбами о стены – им соображалки не хватало, чтобы найти ворота… – Эгар на миг затерялся в воспоминаниях, а потом его как будто окатило ледяной водой. – Вот дерьмо! Наш, начинай их будить. Нам пора уходить.

– Уходить? Но…

– Чешуйчатый народ, – бросил Эгар через плечо, уже направившись к Арчет. – Ящеры не встают рано. Это как-то связано с их кровью, наследием или… Слушай, просто заставь всех пошевеливаться.

«Не могу поверить, что ты об этом забыл, Эг. Война же кончилась не так давно, верно?»

«Ой ли?»

И на пару секунд он вдруг почувствовал себя очень старым, осознав, что Наш, как и большинство других, не только не сражался на войне, но и, скорее всего, ни разу не видел живого ящера до вчерашнего боя.

Они разбудили всех за несколько минут, дали тихие инструкции собираться и быть готовыми уйти. Когда Арчет моргнула в сонном недоумении, Эгар указал на взволнованное покачивание и мерцание огненного проводника.

– Кое-кто очень спешит. Знаешь, что я думаю? Он хочет, чтобы мы убрались отсюда до наступления часа ящеров.

Глаза полукровки распахнулись.

– Вот дерьмо. Ну да, конечно.

Она сбросила с себя одеяло. Вздрогнула, потревожив рану, которую Драконья Погибель зашил накануне. Сдержала нетерпеливый болезненный стон, и ее глаза вспыхнули от гнева из-за собственной незваной слабости. Пристроила на груди портупею с ножами с грубым безразличием, как будто – как показалось Драконьей Погибели – за что-то себя наказывала. Наверняка задела рану не один раз, но, наблюдая за ней, этого никто бы не понял.

– Ну ладно, – напряженным голосом сказала Арчет, закончив. – Вперед.

Они быстро спустились по лестнице вслед за проводником и позволили ему вывести всех на улицу. До настоящего восхода солнца было еще далеко, и внизу, на уровне земли, царил полумрак. Контуры разрушенных зданий вокруг них то взмывали, то опускались, терзая внимание Драконьей Погибели, намекая на тысячу призрачных врагов, которые могли выскочить наперерез через каждые пару ярдов. Каждая темная щель в руинах, мимо которых они проходили, как будто обещала засаду, каждый блик, рожденный чем-то блестящим в тусклом свете, был глазом рептилии-пеона. Эгар зевал, несмотря на сильное напряжение, и шел вперед, чувствуя покалывание в затылке. Он пытался вспомнить полезные подробности из лекций по тактике, которые кириатские командиры читали во время войны.

«Как и все рептилии, Чешуйчатые любят жару больше, чем холод, но они, похоже, превзошли своих младших родственников с этого континента в том, что касается адаптации. Они не зависят от тепла в той же степени и могут достаточно хорошо действовать в более прохладных условиях. И все же наследие предков влияет на них в ряде случаев, что может нам пригодиться. Их инстинктивно тянет в теплые края и к отдельным источникам тепла: они, по-видимому, придают какое-то священное значение жаровням, которые строят и разжигают, и рано утром они не шевелятся без особой необходимости.

«Прям как я», – пробормотал Рингил, с которым они стояли в заднем ряду, и Эгар попытался не подавиться от смеха.

Тогда они оба были намного моложе.

«Желаете что-нибудь добавить? – Глаза Флараднама сердито глядели с морщинистого черного лица. Он выждал секунду, не получил ответа. – Тогда заткнитесь и слушайте. То, что мы расскажем вам сегодня, может спасти вашу жизнь».

Затем они пустились в путь через разрушенный предрассветный город, пробираясь по пустым улицам и площадям, преодолевая груды обломков, размерами превосходящие любое неповрежденное здание, какое ему случалось увидеть, даже в Ихельтете. И снова огненный проводник вел их через руины извилистой, как будто бессмысленной тропой. Они возвращались по собственным следам, кружили, поворачивали. Шли по широким и прямым как стрелы улицам на протяжении миль, потом резко сворачивали в непролазные дебри, прокладывали трудные извилистые маршруты лишь для того, чтобы через час выбраться на – Эгар готов был поклясться – ту же самую широкую улицу и продолжить путь, словно и не покидали ее. Однажды, когда они шли по широкому бульвару, похожему на тот, где их атаковали прошлым вечером, проводник увел их с улицы на ужасно крутой склон горы из обломков, а потом заставил пробираться по открытому всем ветрам разрушенному фасаду, похожему на утес, на протяжении по меньшей мере полумили, и путь вторил бульвару. Это была сложная работа: в некоторых местах приходилось цепляться за стену и ползти вперед с риском смертельного падения, в то время как внизу все время тянулся бульвар, лишенный видимых препятствий и совершенно пустынный.

– Как думаешь, – спросил он Арчет, тяжело дыша, пока они отдыхали на одном из редких безопасных участков, – у этой штуки есть чувство юмора?

Полукровка посмотрела туда, где дух-проводник беспечно висел в паре ярдов от стены, в сотне метров над землей.

– Либо так, либо он решил, что нам понравится вид.

– Ага. Ну, он стоит того, чтобы сюда подняться. – Эгар сердито посмотрел на изломанный ландшафт и бледно-серый прилив еще одного облачного утра. – Как сказал бы Гил, окажись он здесь, я испытываю особо теплые чувства к…

Арчет с любопытством оглянулась на друга, когда тот замолчал. Драконья Погибель прищурился, желая убедиться, а потом указал на то, что, по его прикидкам, находилось от их позиции на северо-востоке, на расстоянии дюжины миль или меньше.

– Ты это видишь? За той разломанной пирамидой? Там, где пересекаются три бульвара, а потом немного назад и налево. Видишь… что это? Оно похоже на…

Когти.

Как будто огромный кусок города со всеми его постройками провалился, словно лед на пруду, под тяжестью гигантского неуклюжего чугунного существа, которое теперь вцепилось в рваный край дыры когтями внушительных размеров, изо всех сил стараясь не упасть в бездонную пропасть. Как будто несколько колоссальных черных пауков из сказки его отца засели в одной норе неправильной формы, выставив наружу только конечности, вцепившись в края отверстия со всех сторон, готовые к прыжку. Как будто драконий яд пролился на плоть города и породил сливающиеся друг с другом овальные лужи, проел ее насквозь и оставил повсюду обширные черные следы ожогов, или…

Тут осознание снизошло на него в полную силу.

«Похоже на перекресток Калдан».

Как будто кириаты потрудились здесь, как они потрудились в Калдане в Ихельтете, докопавшись до коренной породы в своих собственных неясных целях, укрепив стенки ямы наружными железными распорками, но в значительно большем масштабе.

– Знакомо? – спросил он.

– Ну, это точно строили кириаты. – Арчет прикрыла глаза от яркого света восходящего солнца, проникающего сквозь облака. – И, что бы это ни было, оно уходит вниз. Как он сказал, воздушные транспортные ямы?

– Думаешь?

– Думаю, в противном случае это было бы просто невероятное совпадение. – Она осторожно прислонилась к фасаду, у которого они сидели. – Ну давай проверим, чувствует ли наш мерцающий друг то же самое.

Они прошли вдоль фасада почти до конца, прежде чем проводник нырнул в щель в каменной кладке и повел их вниз через ряд разрушенных и наклоненных площадок, которые когда-то могли быть комнатами. Они толпились позади, радуясь возможности уйти от отвесного обрыва, но не слишком довольные тесными мрачными помещениями.

«Если сейчас появятся наши чешуйчатые приятели, то уделают нас быстрей, чем шаман кончает. – Взгляд Эгара метался по сторонам, оценивая шансы. – Здесь едва хватает места, чтобы размахивать долбаным длинным ножом, не говоря уже о мече или топоре. И щели со всех сторон – полы, стены, потолки – прыгать можно отовсюду».

Тем не менее он пресек любые комментарии на тему от мужчин за спиной, велел им заткнуться и смотреть под ноги. Впереди внизу через развалины пробиралась Арчет, работая сапогами, локтями и задом; ее стройную фигуру подсвечивало сияние проводника, зовущего за собой.

«Неплохо для женщины, у которой поперек ребер зашитая рана достаточного размера, чтобы засунуть в нее кисть руки целиком, Арчиди. И ведь ни капли кринзанца, чтобы облегчить путешествие».

Он не знал, использовала ли она какой-нибудь из порошков, которыми их одарили в Ан-Кирилнаре, но почему-то сомневался. Арчет выглядела сгустком напряженной энергии; похоже, она каким-то образом использовала свою боль, – может, в качестве замены огню, который обычно давал крин.

– Ты в порядке? – спросил он подругу, встав рядом, когда они наконец вышли на свет, дойдя до уровня улицы.

Арчет на него не посмотрела – не перестала изучать улицу впереди, хоть проводник уже уверенно летел прочь.

– Да, а почему нет?

– Швы держатся?

– Ну, ты сам должен знать – это же твоя работа. – Арчет обернулась, чтобы посмотреть на Эгара, и скривилась. – Если и впрямь интересно, возбуждает сильней, чем если сесть на кактус. Но шов красивый, Эг. Не припоминаю, чтобы Кефанин так хорошо зашивал мой кожаный костюм для верховой езды.

Он пожал плечами, скрывая горький привкус, который оставила вчерашняя вечерняя стычка.

– Это часть моей работы. Если не смогу уберечь тебя от ран, то хоть залатаю потом.

– Меня устраивает.

Последние из мужчин выбрались из щели в каменной кладке позади них и выпрямились, громко ругаясь от облегчения. Эгар велел им заткнуться, собрал всех в неплотный клин и снова повел вслед за Арчет и духом-проводником.

Последовал марш, тяжелый, но без происшествий. Они еще несколько раз пересекали горы обломков, меняя один бульвар на другой, площади на улицы и наоборот, но это все была открытая местность с утрамбованным щебнем или участки лестниц, приподнятые платформы, которые получили всего лишь поверхностный ущерб в катаклизме, погубившем город. С хорошим обзором со всех сторон и без серьезного риска попасть в засаду, они соответственно ускорили темп. Эгар стал улавливать на ветру признаки знакомой вони.

Он побежал вперед, догнав Арчет, которая шагала в нескольких ярдах впереди.

– Чувствуешь этот запах?

– Да. Как вышки в Ан-Монале. Должно быть, мы уже близко.

Иногда в Ан-Монале ветер дул с юга, и тогда чувствовался едкий запах химикатов, с которыми что-то происходило в кириатских бродильных вышках на равнине внизу. Драконья Погибель так и не узнал наверняка, что соплеменники Арчет делали в этих башнях, он лишь понял, что они предпочитали это делать на значительном расстоянии от того места, где жили. Наблюдая по ночам, как огромные, неестественного цвета языки пламени прыгали и бились на вершинах далеких темных башен, он не особенно винил Черный народ. Что бы они там ни заперли, лучше не стоять очень близко, если оно когда-нибудь вырвется на свободу.

Он вспомнил, как спросил об этом Флараднама как-то вечером на балконе, незадолго до того, как они все отправились в Трелейн, а потом в Пустоши. С таким же успехом он мог бы и не беспокоиться – как это часто случалось с кириатами, любой ответ, полученный от них, оставлял больше вопросов, чем было до него, и этот раз не стал исключением из правила. Нам обвел взглядом лица сидящих за столом командиров, озаренные светом Ленты, а затем изрек какой-то загадочный комментарий о том, что большинство наиболее полезных кириатских сплавов нужно было растить до полной сложности или что-то в этом роде. Дескать, на самом деле это был процесс, похожий скорее не на выплавку и кузнечное дело, а на выращивание урожая или, в своих лучших формах, разведение боевых коней, а также – это сопровождалось ласковой усмешкой в сторону смущенной Арчет – детей. Что на самом деле означали его слова, Эгар понятия не имел и в тот момент чувствовал себя слишком пьяным, чтобы продолжать расспросы. А потом времени уже не осталось, все были слишком заняты, и еще через пару месяцев Флараднаму было уже не до расспросов.

Запах становился все сильнее, он чувствовался даже в промежутках между порывами ветра. Он украдкой взглянул на Арчет, гадая, пробудило ли это в ней такие же сильные воспоминания об отце.

Но в сером утреннем свете ее лицо было бесстрастным, как лезвие ножа.

Они перелезли через крутые груды щебня размером с настоящие холмы, начали спускаться по склону, из которого тут и там, словно скалы и рифы, выступали руины, похожие на затонувшие верхние уровни зданий, когда-то головокружительных по высоте. А потом до начала земляных работ, проделанных кириатами, внезапно осталось не больше пятисот ярдов. Дыры были повсюду, некоторые превосходили озера, которые он видел в степи, но были пустыми, полными теней и тьмы. Теперь еще сильней казалось, что это раны на теле города, а огромные черные железные выступы, торчащие из них со всех сторон, – какие-то хирургические зажимы, предотвращающие заживление. Как будто кириаты здесь сбросили что-то на своих врагов с большой высоты, а потом оставили, чтобы оно росло и выпускало побеги, в точности как те сложные сплавы росли в башнях Ан-Монала.

Огненный дух остановился, мерцая, как раз за развалинами высотой в несколько этажей, – наверное, давал им возможность обозреть руины по ту сторону холмов из щебня. Воздух стал теплее. Редкие порывы ветра приносили не только вонь бродильных башен, но и какой-то затхлый жар. Эгар опять коснулся плеча Арчет.

– Видишь, как можно туда спуститься?

Она прикрыла глаза ладонями, заслоняя лишнее, и вгляделась.

– Только не отсюда.

– На перекрестке Калдан есть такие штуки, словно лотки у каменотесов, они перемещаются по тросам – но вроде как спрятаны под краем дыры.

– Да, знаю. Я же видела, как всё строили, забыл? Но эта хрень намного больше чего-либо в Калдане.

– Ну… – Эгар пожал плечами. – Значит, лотки побольше и тросы потолще. Наверное.

Снова накатила едкая химическая вонь, но на этот раз она принесла с собой что-то еще, добавила ноту к смеси запахов, которые…

«Сандаловое дерево?..»

Или нет. Эгар потерял эту ноту, когда ветер переменился. Он завертел головой, глубоко вдохнул, пытаясь ощутить ее снова. Огляделся, чувствуя, как внутри зарождается чувство обреченности. Увидел, как огненный дух-проводник стал дерганым и нерешительным, заметался в воздухе рядом с ними. Арчет в глубокой задумчивости смотрела вниз – на то, что построил ее народ в этом месте…

Внезапно в нос шибануло анисом. Ветер налетел опять, принес запах сандалового дерева – более сильный, не оставляющий места для сомнений. Эгар услышал, как переговариваются мужчины, слишком молодые или слишком удачливые, чтобы понять, что это значит. Уставился на зияющие впереди дыры. Снова почувствовал тепло в воздухе, как в первый раз, – и понимание обрушилось на него, как руины за спиной.

«О нет…»

Но он знал, что не ошибается.

Где-то внутри него проснулся холодок, пробирающий до костей. Воспоминание оскалилось, словно череп, поманило костлявой рукой.

«Ну-ну, Драконья Погибель. Вот и настал этот момент, после стольких лет».

Он схватил подругу за плечо.

– Проснись, Арчиди. У нас неприятности.

– Неприятности? – Полукровка моргнула, все еще погруженная в свои мысли. – Какого…

Она уловила прилетевший с ветром аромат специй. Ее глаза широко распахнулись от потрясения. Эгар уже снимал с плеча копье-посох, выкованное Стратегом. Он сбросил мягкие тканевые чехлы с обоих лезвий, не обратил внимания, что они упали за землю. Позже будет достаточно времени, чтобы их разыскать.

Если оно наступит, это «позже».

– Оружие наголо, – рявкнул он остальным, когда они начали собираться вокруг. – Возвращайтесь в те руины и найдите укрытие, быстро.

– Опять ящеры, командир? – спросил кто-то.

Ему хватило времени на одну натянутую улыбку.

– Боюсь, что нет.

– Но…

Сквозь ветер из кириатских ям внизу донесся звук, расколовший воздух. Пронзительный вопль, который Эгар надеялся никогда больше не услышать, разве что во сне. Крик, подобный скрежету рвущихся листов металла, который могла бы издать в пароксизме отрицания осиротевшая богиня-воительница: безбрежное бессмертное горе, переходящее в безумный гнев утраты. Словно долгий и гулкий вопль огромной сгорбленной хищной птицы.

– Это дракон, – просто ответил он. – И, судя по голосу, довольно большой.

Глава сороковая

Термин «пират» вызывал на просторах Лиги некоторые семантические трудности.

В современном популярном употреблении это слово было фактически искаженным парашским диалектным термином, используемым в южных городах и заимствованным в то время, когда Парашал был восходящей силой в регионе. Южные прибрежные государства Джерджиса издавна занимались морской торговлей, отлично знали, что пиратство – ее истинный бич, и обозначили его соответствующим образом, недвусмысленно осудив. Но Парашал был горным городком, уютным и безопасным, расположенным среди возвышенностей Джерджиса в нескольких сотнях миль от океана. У его жителей имелись примерно одинаковые шансы быть похищенными двендским суккубом и пострадать от зверств настоящего живого пирата, так что они склонялись к более романтичному взгляду на эту профессию. Одна за другой стали появляться истории о смелых молодых людях, неизменно красивых и благородных, которые искали удачу в открытом море, героически сражаясь с продажными портовыми властями и несправедливыми морскими владыками. Таким образом, слово «пират», закрепившись в парашалской доминирующей культуре, обросло избирательной драмой и романтикой, какие влекли за собой эти повествования, подобно тому, как леденец, который уже успели обсосать, обрастает защитным слоем пыли и ворса, лежа в кармане.

Последовавшая череда культурных и политических сдвигов – проще говоря, война – привела к тому, что господствовать в регионе стал северный Трелейн, однако к тому моменту парашский диалект сделался доминирующей формой наомского на всем полуострове Джерджис: его преподавали в школах и храмах, использовали в договорах и контрактах, считали цивилизованной и утонченной нормой, по которой оценивали всех по-настоящему образованных людей. Таким образом, общепринятая форма слова «пират» сохранила всю сопутствующую парашскую двусмысленность, наряду с павлиньим хвостом причудливых героических историй, сочиненных и записанных людьми, которые, случись им столкнуться с настоящими морскими разбойниками, несомненно, с воплями убежали бы прятаться в ближайшем нужнике.

Этой тенденции не помешало и то, что Трелейн был в равной степени военной и торговой державой, по крайней мере по своим стремлениям, и в значительной степени зависел от легализованного пиратства, позволяющего усилить морское владычество. Выдача каперских свидетельств известным прибрежным бандитам была дешевой и полезной заменой собственного флота, не говоря уже о мощной поддержке морской торговли: ведь одним росчерком пера можно было обеспечить не только спокойствие своих торговых кораблей, но и серьезные затруднения конкурентам, пока те не сочтут нужным заплатить за защиту.

Со временем эта основанная на каперстве стратегия позволила Трелейну расширить и укрепить господство над всеми прибрежными городами в Джерджисе – и даже над несколькими южными поселениями, которые время от времени предпочитали считать себя частью Империи. И вместе с господством созрел обильный урожай новых героических историй, в которых термины «пират» и «капер» стали более-менее взаимозаменяемыми, а кровавая специфика профессии замалчивалась вследствие превознесения триумфального конечного результата. Таким образом, пираты стали принцами-воителями, завоевателями и знаменосцами, бдительными военными стражами справедливой торговли, самоотверженно посвятившими себя Великой Славе Трелейна – а в конце концов и Великой Славе Трелейнской Лиги в ее борьбе с растущей мощью Ихельтетской империи.

Возможно, вдохновленный всей этой сумбурной и сбивающей с толку этимологией, Шиф Грепвир начал свою пиратскую карьеру в юности. В одиннадцать лет он был юнгой на каперском судне, в четырнадцать – членом абордажной команды. За месяц до пятнадцатилетия уже командовал собственной абордажной бандой, а через год после этого стал капитаном отряда на рейдерской каравелле «Санкция Соленого Владыки». Три года спустя он убил шкипера «Санкции» во время ссоры из-за трофеев, использовал убийство как предлог для полноценного мятежа и той же зимой объявился в Трелейне, требуя передать ему каперский патент, за который хотел заплатить полным трюмом добычи. Трелейнская Канцелярия, почуяв многообещающего партнера, уступила.

На новом каперском свидетельстве значилось имя: «Акулий Хозяин Вир».

– А точно, он. – Клитрен налил себе еще одну порцию рома, осушил одним глотком и вытер рот. – Да, когда я был пацаном, он иногда зимовал в Хинерионе, возвращаясь после набегов на имперское побережье. Но его корабль назывался не «Санкция Соленого Владыки», а как-то по-другому. Короче.

Рингил кивнул.

– «Несомый волнами». Вир за первые годы столько награбил, потопил столько имперских кораблей, что Гильдия судовладельцев сделала его почетным командиром и подарила новый корпус. Рейдерское судно, специально построенное для того, чтобы соперничать с морскими сторожевиками Ихельтета. Его ты и запомнил.

Клитрен налил еще. Поднес стакан к чуть наклоненному фонарю над их головами и взглянул на свет сквозь жидкость прищурив глаза. У него потихоньку начинал заплетаться язык.

– Да, действительно захватывающая прогулка в прошлое – очень захватывающая хрень, н-но. – Он опять осушил стакан до дна и стукнул им по столу. – Нам-то какое дело до этого дерьма?

Ром Рингила стоял перед ним нетронутый. Он аккуратно взял стакан большим и указательным пальцами.

– Хочешь знать, где сейчас «Несомый волнами»?

– Уверен, ты мне расскажешь.

– Стоит в дельте Трела, у илистых отмелей. Ты, вероятно, проплыл мимо него, когда отправился в Орнли. «Несомый волнами» теперь тюремный блокшив. Мачты спилены, одни пеньки остались, корпус прикован цепями на носу и корме к якорям, погруженным в речной ил. Акулий Хозяин Вир все еще на борту, вместе с теми членами команды, которые не были казнены во время децимации.

– Что ты сказал?!

– Что слышал. Похоже, после войны наш друг Вир позабыл, с какой стороны его хлеб намазан маслом, и начал захватывать корабли как попало. Говорят, Либерализация сбила его с толку, он потерял то ли друзей, то ли родственников на аукционе, но кто знает? – Рингил пожал плечами. – Может быть, ему просто не понравился запрет нападать на имперские суда. Времена-то были тяжелые.

– Да уж, рассказывай…

Война с Чешуйчатым народом истощила казну Лиги так же, как и казну Империи, уничтожила ее производительную рабочую силу, опустошила ранее процветавшие многолюдные центры и целые участки некогда плодородной земли. А сопряженные с большим риском пограничные стычки с Империей, начавшиеся на юге после того, как Чешуйчатые были благополучно повержены, не принесли обещанной компенсации – фактически только сожрали еще больше людей и ресурсов, которые обеим сторонам было непозволительно терять, – и потому случился ранний, поспешно заключенный мир.

Гил догадывался, что для каперского содружества все это стало настоящей катастрофой. Во время самой войны на море не было настоящих сражений, если не считать несколько ранних и безуспешных попыток сжечь приближающиеся плоты Чешуйчатого народа. Приличные суда, годные для плавания, – и даже некоторые не совсем годные – реквизировали и превратили в транспорт для перевозки или эвакуации войск, а также заставили возить основные припасы, и плата за все это была чисто символической. Экипажи каперов были сведены к минимуму, значительную часть их боевой мощи преобразовали в штурмовые отряды в составе обычных войск и для управления парусами осталось лишь необходимое количество людей. А для тех, кто дожил до конца войны, не было никакой перспективы вернуться к старым добрым временам лицензированных набегов на имперские суда, потому что никто не мог допустить новой войны, которую это могло спровоцировать.

При таких обстоятельствах что мог сделать любой уважающий себя капер?

– Если учесть все детали, у него неплохо получалось. – Рингил неторопливо отпил рома и снова поставил стакан на стол. – Он начал захватывать имперские торговые суда, невзирая на договоры. Лиге пришлось громогласно объявить его вне закона, поскольку от нее ждали не меньше чем этой меры; и тут, наверное, он решил – какого хрена, раз уж я закинул сети, могу ловить любую рыбу. После чего начал нападать и на корабли Лиги.

– Разумно. Здесь-то не надо беспокоиться об имперском флоте.

– Думаю, это могло быть одним из факторов. В любом случае, все вскоре пошло наперекосяк. Я слышал, он обчистил корабль, который шел под знаменем с «болотной маргариткой», и Братство возмутилось. Они принялись выслеживать береговых сообщников Вира, и кто-то из угодивших в сеть – так уж совпало – знал, где прятался «Несомый волнами». Братство продало сведения Канцелярии, и Лига пошла на крайние меры. Очень много пиратов погибло, но Вира взяли живым, чтобы сделать из него пример и…

– Все равно не понимаю, – вмешался Клитрен, – какого хера все это имеет отношение к нам.

– Это потому, что ты пьян. – Рингил взял бутылку рома и аккуратно поставил на свою сторону стола. Допил свой стакан и перевернул вверх дном. – Мне нужен отвлекающий маневр, когда я проникну в Трелейн и отправлюсь спасать друзей. Я хочу, чтобы город был охвачен пламенем, но не могу выделить людей или время, чтобы заняться этим самому.

– И ты думаешь, что какой-то сломленный пират-неудачник все сделает сам? – Клитрен с мрачной торжественностью помотал головой туда-сюда. – Нетушки, не получится. Если ты найдешь способ освободить Вира, по-твоему, он возьмет саблю и отправится штурмовать город ради тебя? Забудь. Он пожмет тебе руку, залезет в карман и уебет быстрее, чем шлюха, которой заплатили. Отправится прямиком в болото и исчезнет. Это если он еще может стоять, потому что, по слухам, узников на борту тюремных кораблей не очень-то хорошо кормят.

Рингил холодно посмотрел на собеседника.

– У тебя когда-нибудь была семья, Клитрен?

– Не твое собачье дело.

– Ну, оказывается, у Вира она была. Жена, дочь, пара сыновей. Все молоденькие. Их схватили вместе со всеми остальными, когда силы Лиги взяли штурмом место стоянки «Несомого волнами». И ты знаешь, до чего хорошо мрази в Канцелярии умеют выносить приговоры тем, кто нарушает закон.

При этих словах внезапно всколыхнулось воспоминание о смерти Джелима, и сквозь сердце и артерии Рингила прошла черная пульсирующая волна – возможно, Клитрен что-то увидел в его глазах, потому что наемник как будто протрезвел и притих.

– Их отправили в клетки?

– Жену и старшего сына. – Рингил с усилием взял вздрагивающую мощь под контроль, но она продолжала пульсировать внутри него, хотя слова звучали со спокойствием метронома. – Дочери и второму сыну повезло. Есть постановление о казни детей младше двенадцати лет путем посажения на кол. В судах это называют «придержать острие».

Клитрен кивнул.

– В Хинерионе это тоже есть.

– Итак… Акульего Хозяина Вира в сопровождении пятилетнего сына и семилетней дочери ведут к Восточным воротам, где все они становятся свидетелями казни жены и старшего сына Вира путем посажения на кол. После этого их отводят к «Несомому волнами», чьи мачты пока еще целы, и Вир смотрит, как его второго сына и дочь поднимают в клетках на грот-мачту, где они будут оставлены умирать от жажды или от холода, в зависимости от того, что прикончит их раньше. Сам он будет заточен в тюрьму внизу, так что сможет услышать, как они зовут маму до последнего вздоха. – Рингил демонстративно пожал плечами, чувствуя такую тяжесть, как будто был в доспехах. – Я думаю, им бы хотелось повесить там мать и другого сына, чтобы Вир смог услышать их крики. Но клетки для казней тяжелы и их трудно сдвинуть, а лорды-законники из Канцелярии… ну, эти прекрасные дворяне в обители правосудия всегда были сильными прагматиками.

Клитрен ничего не сказал. Гил глубоко вдохнул. Заметив, что стиснул зубы, разжал челюсти и выдохнул. Натянуто улыбнулся собеседнику.

– По твоим словам, Акулий Хозяин Вир, как только его освободят, подожмет хвост и убежит в болото. Я позволю себе не согласиться.

Вскоре после наступления темноты они достигли северного побережья Джерджиса. Через некоторое время дозорный на борту «Гибели дракона» заметил слабое красноватое свечение на фоне неба по левому борту. На самом деле, это могло быть только одно. Сигнальные фонари передали новость на остальные суда: виден конец пути. Похоже, Лал Ньянар все-таки сумел проложить достаточно внятный курс и удержаться на нем.

«Разве что он промахнулся на пятьсот миль, и мы смотрим на огни Ланатрея».