Текст книги "Темные ущелья"

Он подвигал забинтованными пальцами и поморщился для пущего эффекта, не совсем притворяясь. Втянул воздух сквозь зубы, сжал губы, все еще удерживая взгляд юного капитана. Это была не икинри’ска, не магия, которую могло бы узнать Существо-с-Перекрестка. Всего лишь старое доброе колдовство Рингила Ангельские Глазки. Нойал Ракан облизнул губы, и в его глазах появилась тревога.

– Мне очень жаль, – тихо сказал он. – Сейчас вернусь.

Рингил смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду, а потом снова повернулся к Кормчему. Прошипел почти так же тихо, как когда демонстрировал свою боль:

– Ты собираешь гребаную клику?

Глава тридцать пятая

Дух вел их извилистым, петляющим маршрутом по темным улицам, следуя какому-то намеченному пути, известному ему одному. Эгар был не уверен – с востока наползли тучи, приглушили свет Ленты и звезд, – но ему показалось, что они много раз возвращались и делали зигзаги. Город превратился в лабиринт: разрушенные здания высились смутными холмами, а между ними пролегали изгибы и повороты, казавшиеся случайными. Один или два раза он видел далекий отблеск костра среди руин, и ветер доносил до него запах жареного мяса, но это было все. Дух всегда уводил их подальше от таких знаков.

Но несмотря на все запутывание следов, они двигались в хорошем темпе. Дух знай себе мелькал впереди, останавливаясь или возвращаясь лишь тогда, когда они натыкались на какое-нибудь неудобное препятствие или узкий проход. В таких случаях он начинал светиться ярче, чтобы помочь, и оставался рядом – метался туда-сюда, бросая теплый красноватый свет на руины стен или взломанный тротуар, демонстрируя, что именно замедляет их движение.

Наконец, через пару часов после начала похода, они поднялись по усыпанным обломками ступенькам внутри одной из куч щебня и вышли на широкую выступающую платформу в сорока футах над уровнем улицы. В отряде послышалось удивленное и радостное бормотание. Развалины, через которые они пролезли, были почти целыми – это означало высокие вертикальные стены за спиной, единственный выход на лестницу для защиты и высокую точку наблюдения за городом с обзором в двести градусов.

Почти идеальное место для лагеря.

«Да, и, если бы ты не был таким гребаным торопыгой, Драконья Погибель, нас бы сейчас было на девять человек больше».

Он сидел, скрестив ноги, на краю платформы, в стороне от остальных, сердито глядя на городские руины на горизонте. Это было не в его характере – размышлять о подобных вещах, но встреча с ящерами открыла дверь где-то в его голове, и теперь ожили все давно накопленные воспоминания о войне.

Он снова в Кириатских пустошах, снова сражается с Чешуйчатым народом.

Тогда во всем этом была какая-то дикая напряженность, живая ежедневная безотлагательность, которые, если быть честным, приводили его в восторг и по которым он иногда все еще скучал. Но теперь, заполучив на руки карты с красными краями из той же самой колоды, Драконья Погибель чувствовал одно: он постарел и устал от этой игры. Как будто все, что он тогда делал, все его битвы и шрамы, было зря. Как будто нечто клыкастое и ухмыляющееся стащило его с горы судьбы и вернуло в прошлое, из которого он всеми силами старался выкарабкаться…

– Там есть что-нибудь интересное?

Он покосился на стройную фигуру подруги, которая стояла, чуть наклонившись, и вопросительно смотрела. Покачал головой.

– Везде одно и то же. Не думаю, что мы одолели большее расстояние, чем пролетает ворона. Понадобится несколько дней, чтобы пересечь эту кучу дерьма.

– И по ходу дела не нарваться на ящеров.

– Ну да, точно. Спасибо, что подбодрила меня.

Она вздохнула. Расслабленно присела рядом с ним.

– Это была честная ошибка, Эг, и мы все ее допустили, не только ты.

«Да, но именно я должен вывести людей из этой передряги. Это моя работа – не делать ошибок, которые их убьют». Но он не сказал этого, хотя бы потому, что начал сомневаться в своей правоте. В Ан-Кирилнар все это разношерстное сборище воинов вошло за Драконьей Погибелью, но вышло за мерцающим кириатским светляком и Арчет Индаманинармал.

– Честная или нет, – прорычал он, – но мы не можем позволить себе еще больше подобных ошибок.

– Согласна.

Они немного посидели, глядя за край платформы. Арчет пару раз ерзала и покашливала, а потом наконец спросила:

– Ты видел, как ребята Танда выворачивали карманы своего мертвого приятеля?

– Да. Они и кольца с его пальцев сняли. У наемников издавна заведено вот так прощаться. – Он искоса взглянул на подругу. – А ты чего ждала – речей и цветов?

– Я ждала… – Арчет покачала головой. – Грязные продажные мечи, мать их.

– Ты разговариваешь со старым наемником, Арчиди.

– Только не говори, что поступил бы так же.

Он замолчал на мгновение, задумчиво глядя на горизонт.

– Ну, может, и нет. Во всяком случае, не с товарищем по оружию. Но, эй, я же чокнутый маджак-берсерк. Никто не понимает, отчего мы ведем себя вот так, а не иначе.

Арчет фыркнула, но он заметил слабую улыбку, мелькнувшую на ее губах.

– Послушай, Арчиди, в любом случае тебе не стоит придавать этому слишком большое значение. Они сидели рядом, пока он умирал, молились, пока он был еще жив. И вряд ли он будет скучать по тому, что они забрали. – Он указал на разрушенный город. – И вряд ли эти вещи принесли бы пользу нам, если бы мы их там оставили.

– Да, я знаю. – Улыбка погасла, лицо Арчет сделалось мрачным и усталым. – Просто иногда думаю – в чем смысл, мать его? Вот мы здесь пытаемся вернуть всех домой целыми и невредимыми, и ради чего? Чтобы головорезы-наемники Танда продолжили по его приказу гонять караваны перепуганных рабов по Великому Северному пути? Чтобы Каптал снова поставлял элитных проституток и шантажировал придворных? Чтобы эти придурки-каперы улизнули домой через границу, нанялись на новые корабли и вернулись к гребаному пиратству?..

Он кивнул.

– Чтобы Чан, Наш и прочие опять занялись охраной дрочилы на Блистающем троне?

– Ну, это… другое.

– Да ладно? – В другой раз, возможно, он бы не стал спорить. Но боль от битвы и ошибок, которые ее вызвали, еще не прошла, и он нервничал из-за вынужденного похода в глубины собственных воспоминаний. – А почему оно «другое», Арчиди? Джирал – мудак, и ты это знаешь. Он такой же мудак, как Танд, Каптал или любой каперский капитан из Лиги, какого ни возьми. И Империя платит фаланге лучших бойцов, чтобы те стояли вокруг него и позволяли и дальше быть дрянью, не разрешая никому тронуть даже волос на его голове, а ты сама стоишь у него за плечом, шепча советы в маленькое мудацкое ухо. Но это не значит, что мы не попытаемся вернуть тебя и наших приятелей из Трона Вековечного домой, верно?

Слова на какое-то время повисли между ними как холодный ночной воздух. Когда молчание стало тяготить Эгара, он бросил взгляд на подругу, но она продолжала пристально смотреть в темноту.

– Ты не понимаешь, Эг. – Это было сказано тихо, но со стальной убежденностью в голосе. – Ты не знаешь, как все было до Империи. Весь юг был просто кучкой гребаных конных племен, убивающих друг друга направо, налево и прямо на месте, когда не удавалось спуститься с холмов, чтобы перерезать фермеров и рыбаков на равнинах, угнать их жен и детей в рабство. Империя положила этому конец; она принесла мир и закон всему региону менее чем за двадцать лет.

– Да, кажется, нам читали эту лекцию в имперских казармах.

– Джирал не так уж плох, Эг.

– Он мудак.

– Он молодой человек, которому слишком рано передали слишком большую власть – вот и все. Мальчик, который провел все свое детство, учась бояться братьев, сестер, мачех, тетушек, дядюшек и кузенов, не говоря уже о придворных; сын, чьему отцу вечно не хватало на него времени, потому что он всегда был охренительно занят, ведя войну то на одном конце Империи, то на другом. Удивлен, что Джирал получился таким? Что он так себя ведет? А я нет. – Она повысила голос, и теперь в нем зазвучали нотки смутного гнева, который влил в ее убежденность новые силы. – И вот ему пришлось наблюдать, как раса магических существ, защищавших его отца – а до того всю его династию, – сбежала сверкая пятками, стоило ему занять трон. Он первый, Эг, первый, кому пришлось с этим столкнуться после того, как мой отец вошел в лагерь Химранов почти пятьсот лет назад и сказал блохастому головорезу, дедушке Сабала Завоевателя, что его потомки станут правителями. Попробуй на мгновение представить себе, каково это: вот у твоей семьи был пятисотлетний волшебный ковер, который поднимал их над толпой, оберегал и делал особенными, – и вот его внезапно выдернули у тебя из-под ног, когда ты в нем сильнее всего нуждался. Джирал – первый, у кого за спиной не стоят кириаты, не строят в городе чудеса, изумляющие народ, не отправляются с ним на войну, чтобы устрашать врагов, не наделяют оружием, знанием и властью, не обещают, что история на его стороне, что бы ни случилось.

– У него есть ты, – пророкотал Эгар.

– Да, у него есть я. – Невеселая усмешка мелькнула на ее лице в полумраке. – Когда все, что Джирал с детства считал незыблемым, рассыпалось в пыль у него в руках, он получил меня как утешительный приз. Одну выгоревшую, сидящую на крине кириатскую полукровку, жонглирующую пятью тысячами лет наследия, в котором она ни хера не смыслит. И от этого ему должно стать лучше?

Эгар пожал плечами.

– А почем мне знать, как мудак должен чувствовать себя? Ну, я-то променял бы любого известного мне бойца с клинком на тебя за плечом и был бы благодарен за то, что ты со мной.

Время как будто застыло, затвердело, а потом Арчет взломала его своим смехом. Эгар посмотрел на нее и увидел в тусклом свете блестящие от слез глаза. Арчет шмыгнула носом и ухмыльнулась.

– На любого бойца с клинком, говоришь? Выходит, речь про Гила.

– Ну-у. – Эгар взмахнул рукой. – Он может встать за другим плечом.

И оба разразились смехом, достаточно громким, чтобы на них стали оглядываться с другого конца платформы, озаренной синим светом.

Но позже, когда они лежали бок о бок на походных постелях и смотрели на затянутое облаками небо над высокими зазубренными руинами, Арчет очень тихо сказала:

– Ты прав, Эг. Джирал – действительно мудак. Но я ничего не могу с собой поделать, я знаю его слишком давно. Он вошел в мою жизнь визжащим свертком, который я могла поднять одной ладонью.

Драконья Погибель хмыкнул. Он мрачно вспомнил, как они с Эргундом играли в разбойников в лагере, когда обоим было не больше шести-семи лет, а потом – как два года назад смотрел на изуродованный труп брата в степной траве.

«Мы все когда-то были маленькими и безобидными, Арчиди. Но мы все взрослеем. И кое-кто, вырастая, ощущает потребность убивать».

«Кое-кто даже становится братоубийцей».

«Хватит, Эг. Дай ей выговориться».

Он не хотел ругаться с Арчет, пусть внутри и катались шипастые шары ярости, выискивая путь к свободе.

«Да, прибереги это для того, что ждет нас завтра на бульваре».

«Или в степи, когда мы туда доберемся».

Он впервые позволил себе по-настоящему задуматься о том, что может обнаружить, если вернется. Как все может сложиться, если он поспрашивает в Ишлин-ичане, узнает место стоянки скаранаков и их стад и выследит соплеменников. Как поведут себя его люди, если он появится однажды ночью, словно призрак обиженного предка в свете костра.

«…и всажу нож в долбаного стервятника Полтара».

«В маленького говнюка Эршала тоже».

– Наверное, я держала его в объятиях чаще, чем его собственный отец. – Арчет продолжала задумчиво глядеть на затянутую тучами темноту над головой. – Акала никогда не было рядом, когда это имело значение. До сих пор помню, как обнимала Джирала – ему было несчастных четыре года! – в ночь, когда посланцы Чайлы пробрались во дворец и попытались его убить. Я прижимала его к себе, пыталась прикрыть ему глаза, чтобы он не увидел развернувшуюся бойню, и одновременно проверяла, не ранен ли малыш – а он плакал, кричал, весь в крови того парня, который его схватил и которого я убила, когда ворвалась в комнату. Он лишь хотел, чтобы пришла старшая сестра и обняла его вместо меня. А я пыталась объяснить, что он не может увидеться с сестрой прямо сейчас – что Чайла, ну-у, должна уехать на некоторое время.

– Ага. Десять лет в молитвенном доме в Россыпи, верно?

– Простили и разрешили вернуться домой через шесть. Как оказалось, это была большая ошибка. – Усталый вздох Арчет улетел к облакам. – Долбаные радости строительства Империи. Конечно, к ее возвращению Джирал уже понимал, что к чему. Его не смогли уберечь от этого знания, и к тому же он пережил еще пару покушений на убийство – они становились частью дворцового убранства. Когда Чайла вернулась, он не захотел иметь с ней ничего общего. Даже не позволил к себе прикасаться. Так что, да, я гляжу на это все и думаю, что ты прав – он мудак. Но разве у него были шансы стать другим?

Зашелестели одеяла – она повернулась, чтобы посмотреть на друга через небольшое пространство между ними.

– И он умен, Эг, – вот что важно. Он умен и понимает, в чем смысл существования Империи. С этим можно работать, на этом можно что-то построить. Какой бы кровавый бардак он ни устроил, защищая себя, это пройдет. Он не будет жить вечно, но то, что я могу помочь ему построить, – возможно, будет. Он оставит наследников, и я смогу работать с ними, дать им мудрость, на которую у него никогда не было времени. Превратить одного из них в правителя, которым ему не суждено стать.

– Или, – мягко проговорил маджак, – ты могла бы сэкономить время и прямо сейчас поискать лучшего короля.

Она вздохнула. Снова перекатилась на спину.

– Предлагаешь отбросить пять столетий стабильного династического правления, возможно, развязать гражданскую войну и позволить каждому поверить, будто он может заехать верхом на коне прямо на трон? Нет уж, спасибо, Эг. Возможно, мне не очень нравится, как обстоят дела сейчас, но я уверена, что это лучший вариант. Хватит с меня кровавых бань.

– Размечталась. – Он широко зевнул. – Лучше помолись как следует, если хочешь, чтобы мечты сбылись. Как сказал однажды некий несговорчивый педик в Демлашаране – мы живем во времена кровавых бань…

– …и похоже, сегодня банный день. – Эг услышал в ее голосе улыбку, проблеск воспоминаний. – Он ведь так сказал, правда?

– Ага. Маленький засранец умеет быть остроумным, когда хочет.

После этого оба некоторое время молчали, глядя на затянутый пеленой лик небес. Если шаманы правы и действительно по звездам можно читать будущее, то ночь для такого занятия была хреновая.

– Думаешь, с ним все в порядке? – наконец спросила она.

Драконья Погибель задумался над ответом.

– Я думаю, он жив – это точно. Убить Гила было трудной задачкой еще до того, как он начал заниматься всеми этими черными шаманскими штучками. Теперь, сдается мне, его сумеют остановить только Небожители.

– Или двенды?

Он фыркнул:

– Ну, разве что целый долбаный легион. А у придурка Клитрена его вроде не было.

Она несколько мгновений молчала, – возможно, потому, что оба знали, что сейчас произойдет.

– Ты не ответил на мой вопрос, Эг.

Он поморщился, глядя на скрытые звезды.

– Не ответил?

– Нет. Ты сказал, что он жив, но я об этом не спрашивала. Я спросила, думаешь ли ты, что с ним все в порядке.

Эгар вздохнул: она загнала его в угол. Он ничего не сказал, потому что ну…

– Ну и что? – настаивала Арчет.

– Ну и то. – Он бросил попытки разглядеть что-то в небе над головой. Повернулся на бок, спиной к подруге, чтобы не встречаться с ней взглядом. – Все зависит от того, что для тебя значит это «в порядке», не так ли?

Глава тридцать шестая

Менит Танд

Кларн Шенданак

Илмар Каптал

Махмаль Шанта

Он вернулся в свою каюту на борту «Гибели дракона» и записал эти имена. Потом сидел и смотрел на них, пока чернила высыхали. Он прожил бок о бок с этими людьми почти пять месяцев – с теми, кто решил присоединиться к миссии. Он к ним привык, немного их узнал. С Шантой у них возникло подобие дружбы, с Тандом – осторожное взаимное уважение, и еще Рингил постепенно признавал, что Шенданак – не такой уж самодовольный твердолобый маджакский головорез, каким любил представать перед своими людьми.

Каптал был отвратительным мешком с требухой, но что поделать – нельзя иметь все сразу.

А до этого, еще в Ихельтете, были встречи, бесконечные долбаные встречи, с полным советом организаторов экспедиции, в который, помимо этих четверых, входил еще кое-кто.

Он выписал остальные имена.

Андал Карш

Нетена Грал

Шаб Ньянар

Джаш Орени

Свежие чернила впитались в пергамент и высохли, их цвет сделался таким же, как у предыдущих имен. Рингил наблюдал за высыханием. Снаружи раздавались неразборчивые крики: матросы работали со снастями, убирая паруса, чтобы «Гибель дракона» не унесло далеко от двух других кораблей. Сквозь окна каюты падали яркие, почти прямые лучи полуденного солнца и в них кружились пылинки. По письменному столу, за которым сидел Рингил, разлилось сияние, коснулось уголка пергамента, на котором он писал, и как будто зажгло его.

Он взял список и еще раз внимательно изучил. Подумал о том, что знал из первых рук, о том, что услышал от Арчет и остальных за предшествующий год суеты и подготовки к экспедиции. Сплетни, слухи, моменты неосторожной откровенности и пьяные признания.

Рингил снова перечитал список.

Внутри него постепенно зародилось понимание того, что все эти люди представляют собой трут, собранный в одном и том же месте.

Шанта – обладающий землями, титулом и колоссальным богатством патриарх прибрежного клана, главный морской инженер Империи и председательствующий член Ихельтетской гильдии кораблестроителей. Она, если верить Арчет, успела послужить главным котлом, в котором горькая обида прибрежных жителей на владычество династии Химран булькала уже несколько веков – и, кажется, теперь достигла кипения. Если оно и впрямь так, Шанта с радостью перемешает варево – слишком многих друзей и приятелей он потерял из-за чисток, которые Джирал устраивал на протяжении нескольких лет после восшествия на престол, и с каждой потерей воспоминания морского инженера о близкой дружбе с Акалом Химраном Великим все больше тускнели, исчезали последние признаки номинальной преданности династии. По признанию самого Шанты, возраст был лезвием ножа, на котором он балансировал: с одной стороны, ему не хватало порывистости юнца, чтобы в негодовании броситься вперед и пустить в ход насилие против правителя, которого он теперь ненавидел; с другой – не так уж много лет жизни морской инженер мог потерять, если бы он все же перешел от слов к делу и потерпел неудачу. Он как-то раз мрачно пошутил, сказав Рингилу, что, какую бы неприятную, рассчитанную на долгий срок участь ни придумал для него однажды изобретательный молодой император, престарелое сердце откажет при первом же причинении хотя бы умеренной боли. И он уже давно позаботился о том, чтобы его выросшие дети нашли пристанище в безопасных гаванях внутри имперской иерархии, где, на самом-то деле, было невозможно причинить им серьезный вред, не разрушив фатальным образом всю властную структуру.

Шанта прожил достойную жизнь и теперь искал только хорошей и значимой смерти. Рингил подумал, что, если морской инженер не погиб от грудной инфекции и не утонул, он вполне может поискать эту смерть, приняв участие в дерзком восстании против Джирала.

Ньянар и Грал – достойные представители прибрежных кланов, возможно не уровня Шанты, но не слишком отстающие от него. Оба втайне испытывали такое же чувство превосходства над Химранским конным племенем с его бандитским прошлым. Ньянары были богаты на протяжении многих поколений и обладали значительным политическим влиянием как в области морского флота, так и в том, что касалось морских войск – около дюжины отпрысков этой семьи занимали те или иные командные посты, кое-кто даже успел по-настоящему отличиться. К этому, разумеется, прилагалась номинальная преданность дворцу – присяги на верность и все такое прочее, – но на самом деле все сводилось к верности морскому наследию прибрежных кланов и давним традициям морских воинов, которые династия Химранов присвоила целиком, как только покончила с завоеванием сородичей.

Никто об этом поражении не забыл.

Дом Грал, по-видимому, больше тяготел к гражданским и законодательным вопросам, а богатство обрел не так давно, хоть оно и было внушительным. Эта семья кораблестроителей пережила разорение, но сумела восстановить былой достаток посредством рассудительных и безжалостных спекуляций с собственностью и махинаций с законом. Нетену Грал, в чьих руках находилась клановая власть, отец еще в детстве научил тому, что лучше магистрат в кармане, чем придворный меч на бедре. Она запомнила эту фразу дословно и поведала обо всем Рингилу сама, когда весенним вечером утратила бдительность и была чуть пьяна, поскольку они праздновали спуск на воду «Гордости Ихельтета». Возможно, она испытала прилив сочувствия к отпрыску изгнанной и погубленной ихельтетской благородной семьи, каким Шанта его выставлял, или, быть может, этой безнадежной старой деве в ее тридцать с чем-то лет захотелось с кем-то переспать. Эту услугу Гил оказал ей позже, к ее вящему удовольствию, в одной из кают новенькой «Гордости», где пахло опилками и лаком. Он отнесся к задаче философски, был вполне удовлетворен тем, как сосредоточился на процессе, не забывая притворяться, и всю историю списал на свои обязанности повитухи и пастуха для экспедиции, пока рассеянно слушал ее бессвязную болтовню после совокупления.

Отец Нетены, похоже, спас семейное состояние простым способом – переделав заброшенные верфи и стапели в желанные прибрежные резиденции для торговцев нового поколения, которые жаждали поселиться хоть в номинальной близости к дворцу. Двадцать лет спустя он снова увеличил свое состояние, совершив столь же простой процесс превращения указанных резиденций обратно в верфи, основываясь на как нельзя кстати принятом законе о принудительном выкупе, связанном с началом войны, а потом стал продавать имперские сублицензии на наследственное право семьи строить для государства военные корабли. И, может быть, размышляла вслух покрытая потом Нетена, перемежая слова гортанными смешками, оседлав лицо Гила на койке в смердящей лаком каюте, да-да, может быть, она провернет этот трюк снова через пару лет, когда послевоенная экономика опять встанет на ноги и в моду еще раз войдет подражание каждой отрыжке и каждому жесту Императора Лошадника, чтоб он провалился. Много денег можно заработать таким образом, много денег, да, вот так, да, да!

Но, как бы то ни было, призналась она позже, вытираясь его рубашкой и быстро одеваясь, пока он лежал на койке, чувствуя себя использованной тряпкой, и курил криновый косяк, глядя в потолок, – в Ихельтете всегда можно неплохо заработать, всегда, если только следить за переменой погоды, не скупиться платить за нужные сведения и ублажать карманных сановников. Дом Грал, как понял Рингил, был агрессивным, динамичным, гордо бежал впереди стаи и видел в господстве Химранов еще одну особенность рельефа, которую следовало учитывать при навигации. Обнаружив грядущее изменение ландшафта – скажем, вулканическое разрушение горы Химран, – Нетена Грал отреагировала бы без колебаний, как голодная акула в окровавленных водах.

Кстати, об акулах…

Танд – работорговец, чья сфера влияния простирается как к северу, так и к югу от границы, словно некое раскатистое коммерческое эхо его смешанной родословной. Его сотворила Либерализация, но он занимался своим делом еще до войны, успел стать значимым игроком с преступными связями в Балдаране, Парашале и Трелейне, уравновешивая риски с большими прибылями, вывозя контрабандой бледную сладострастную плоть тщательно отобранных и похищенных северных девушек через пограничные земли возле Хинериона туда, где их можно было законно продать покупателям-имперцам, от которых не было отбоя. Во время послевоенного экономического спада, когда долговое рабство внезапно опять стало законным на всей территории Лиги, оказалось, что у Танда были все необходимые друзья и деловой опыт, чтобы из значимого игрока сделаться одним из пяти богатейших магнатов работорговли в Империи.

Он получил имперское гражданство по праву крови – его отец был мелким дворянином из Шеншената, – но это было главным образом для удобства. Во время путешествия на север он рассказывал, часто с удивительной ностальгией, о Балдаране и джерджисской глубинке, где вырос, и у Рингила возникло впечатление, что когда-нибудь он снова там поселится. Менит Танд, как часто говорили, имел столько же друзей в Канцелярии Лиги, сколько и при дворе в Ихельтете, а там аристократы из племени коневодов поглядывали на него свысока из-за смешанного происхождения. Он ничего не выигрывал от священной войны на севере, а вот терял очень много. Он мог стать удобным морским якорем для любых переговоров, способных завершить войну, и, если это означало династическую встряску в придачу, что ж, возможно, высокомерные коневоды сами напросились…

Шенданак – как и большинство маджаков, он испытывал легкое презрение к тому, во что превратились эти некогда грозные южные конные кланы, живя в своем роскошном городе у моря. Но это не помешало ему разбогатеть на ненасытной тяге Империи к хорошему лошадиному мясу, а также самому принимать атрибуты упомянутой прибрежной роскоши, когда было удобно. Он был добропорядочным имперским гражданином и научился читать и писать, хотя и не любил много говорить об этом. Он ходил по городу в шелках, держал скромный гарем. Даже отправил своих сыновей в школу. Он владел роскошными домами в Шеншенате и столице, не говоря уже о ранчо, конюшнях и перевалочных пунктах погонщиков по всей обширной внутренней территории, раскинувшейся между имперским столичным городом и перевалом Дхашара, за которым начинались земли маджаков. Поговаривали, что каждая пятая лошадь в Империи носила клеймо Шенданака и что после того, как Акал Великий с ними ознакомился, он отказался ездить на жеребцах любого другого происхождения. Благодаря этому Шенданак теперь имел королевскую хартию, позволявшую ему обеспечивать лошадьми весь имперский кавалерийский корпус.

С этого ракурса он, конечно, не выглядел потенциальным бунтарем.

Но ничто из перечисленного не отражало его суть. Шенданак не унаследовал свое имперское гражданство, как Танд, а купил – это был один из поводов для взаимной неприязни между двумя мужчинами, – но основным мотивом для принятия привилегии обоими был тот же, что стоял за поздним решением Шенданака обучиться грамоте. Чтобы возвыситься в Ихельтете, надо было уметь читать и надо было сделаться его частью. Разбогатевший маджакский торговец лошадьми просто поднял новое знамя, делая то, что требовалось для успеха.

У Рингила было сильное подозрение, что знаменитая дружба с Акалом родилась благодаря все той же пастушьей проницательности по части выгоды. Шенданак сбрасывал шелка, когда ездил верхом, предпочитая традиционную маджакскую одежду придворным одеяниям, мог месяцами жить без своего роскошного дома и гарема благоухающих красавиц, когда отправлялся на север, к перевалу Дхашара. Он гордился этим, не раз рассуждал о том, что крепкие наездницы из степей и простые радости жизни истинного кочевника ему ближе. И это старое накопленное презрение к размякшим южным кланам мелькало в его усмешке, словно выскользнувший из ножен клинок.

Ходили слухи, что после смерти Акала отношения с Джиралом испортились, – возможно, молодой император заметил торгашеский характер связей Шенданака с его отцом; или сам Шенданак, в прошлом – степной разбойник и бандит, привыкший иметь дело с конным воином старой закалки вроде Акала просто не смог смириться с томной утонченностью Джирала, городского мальчика. Как бы то ни было, они друг друга едва терпели, и Гил предположил, что стоит прибрежным кланам сделать маджаку достойное предложение, как он тронет удила, отбросив последние остатки преданности клану Химран.

Между тем его ранчо, конюшни и перевалочные пункты были укомплектованы в основном маджаками – сотнями крепких молодых людей, приехавших из степи в поисках удачи и обязанных клановой преданностью только Шенданаку. Удобная рабочая сила для трудных времен. Вникая в этот расклад, Гил разузнал, что немалое число офицеров имперского кавалерийского корпуса открыто восхищались Шенданаком не только из-за отменных степных лошадей, которых он им привозил, но и из-за того, откуда он был родом, как берег традиции конных племен, которые сами ихельтетцы, в чем не было секрета, утрачивали.

Если бы Джирала Химрана вдруг публично обвинили в том, что он испорченный горожанин, предавший наследие своих предков, конных всадников, Шенданак стал бы прекрасной фигурой, вокруг которой могли собраться все недовольные этим фактом.

Каптал – его легко было списать со счетов, этого дородного человека с двойным подбородком и постоянным брюзжанием по поводу личной безопасности, но Махмаль Шанта и Арчет предупредили, чтобы Гил не позволил себя обмануть, и со временем он убедился в мудрости их слов. Каптал был крайне неприятным типом, выбившимся из низов: он прошел весь путь от трущоб и причалов Ихельтета до устланного перышками гнезда в дворцовом квартале и места при дворе, при этом явно не забросив свои отвратительные уличные манеры. Но, глядя ему в глаза, можно было увидеть, что это не единственное, что он сохранил. В его взгляде было что-то холодное и расчетливое, словно во взгляде ханлиагского осьминога, наблюдающего, как добыча подплывает к его убежищу среди рифов: именно это качество позволяло заниматься услугами по удовлетворению порочных аппетитов и последующим рассудительным шантажом, давшим Капталу возможность закрепиться при дворе; до того – работать в борделях, управлять ими и, наконец, владеть; и еще раньше, в самом начале карьеры, – выцарапать у сутенеров-конкурентов и главарей банд вереницу малолетних уличных шлюх и распределить их по территории. Несмотря на всю свою массивность, он двигался с намеком на грацию уличного бойца, а его одержимость безопасностью выглядела притворством или бзиком – ведь стоило помнить, что Каптал легко мог пересидеть поиски дома, вместе с другими, не пожелавшими отправиться в путь. Его вклад в экспедицию и желание поучаствовать в ней лично – эти вещи лучше всего свидетельствовали о том, что Капталова боязнь риска была большей частью притворной.

И ведь были еще истории, которые шепотом пересказывали друг другу при дворе: о том, как Каптал становился на ноги на улице, сколько он пролил крови, какие жестокости совершал по ходу дела. Рингил был склонен воспринимать это с толикой скепсиса – он слышал, по сути, те же самые жуткие байки про большинство головорезов из портовых трущоб Трелейна, с которыми общался во времена своей тщательным образом растраченной юности. Они по определению были мрачными и темными. Отрезал парню яйца, поджарил и съел; как только у шлюхи показался живот, вскрыл ее от промежности до грудины, вырвал ребенка и послал его, завернутого в окровавленный шелк, жене ее покровителя; сжег дотла дом, полный плачущих золотоволосых сироток, и поссал на пепелище… Ну и так далее. Репутация свирепого типа прилагалась к территории, была практически условием для выживания, если ты хотел преуспеть в этом мире. Даже если на самом деле ты ничего такого не делал, стоило поскорее что-то придумать и повсюду распространить.