Текст книги "Темные ущелья"

Глава пятьдесят седьмая

«Время пришло, мой друг».

Он моргает, возвращаясь в сознание, вытирает влагу с лица и оглядывается вокруг в густо залитой дождем мгле. Остальные не подавали виду, что заговорили, – они, как и он, сгрудились под импровизированным навесом из парусины, натянутой поперек главной палубы, чтобы уберечься от самого сильного ливня. Один или двое из них встречаются с ним взглядом, но, кроме дружеской гримасы, не проявляют никакого интереса к разговору. Кроме того, он отлично знает, что голос был не человеческий.

Это был Кормчий.

Он дрожит, может быть от сырости, и выходит туда, где шторм бушует в полную силу. Подходит к фальшборту, как будто хочет посмотреть на огни гавани Трелейна в темноте за ним. Бормочет себе под нос сквозь шум дождя:

– Время для чего?

«Пришло время для окончательного разоблачения. – Он мог бы поклясться, что в голосе железного демона слышится сожаление. – Пришло время, чтобы ты наконец понял цель, предначертанную тебе».

– Ты сказал, что не можешь ясно видеть мою цель.

«Да, боюсь, что я об этом солгал. Что ты такое и для чего нужен, мне было совершенно ясно с тех пор, как мы впервые встретились. Но поле игры в то время было слишком запутанным для меня, чтобы наметить определенное применение этому знанию. Я импровизировал по ходу дела, но думаю, что эту стадию мы уже миновали».

– Я не… понимаю, о чем ты говоришь.

«Я говорил тебе, что у тебя великая судьба и она связана с госпожой кир-Арчет. Ну, это было не совсем точно. Ты был связан с кир-Арчет по более приземленным причинам, связанным с проникновением. Видишь ли, Цитадель давно проявляла к ней интерес, и это в сочетании с… другими интересами породило довольно примечательный вид шпиона. Шпиона, не знающего, кто он на самом деле, шпиона, который может наблюдать не понимая, но потом вспомнит все в мельчайших подробностях. Шпиона, которого, если понадобится, можно разбудить, чтобы он вмешался и отнял жизнь госпожи кир-Арчет. Вот почему мне действительно нужно было, чтобы ты спал».

Он дрожит под дождем.

– О чем ты говоришь? Я бы никогда… Я поклялся…

«Нет, это был не ты. Человек, которым ты себя считаешь, дал эту клятву. Но его нет среди нас. Ты узурпировал его место во время той ночной пьянки после объявления о назначениях. В казарме, с похмелья, проснулся не он, а ты».

Он смотрит на свои руки, лежащие на мокром от дождя ограждении борта, руки, которые так часто казались не его руками. Наблюдает, как они крутятся и хватаются друг за друга сами по себе. Чувствует, что отрицательно качает головой.

И вновь подкрадывается кошмар…

«Это действительно к лучшему, уверяю тебя. – Голос Кормчего звучит неотчетливо из-за нарастающего воя в голове, и где-то на заднем плане слышится хор воплей и рыданий. – Видишь ли, игровое поле изменилось – и оказывается, что ты все-таки можешь принести пользу».

На один безрадостный миг он снова оказывается на болотной равнине вместе с другими, с тысячами отрубленных живых голов, питающихся корнями пней, к которым они приделаны. И он смотрит на себя, на свою собственную отрубленную голову со ртом, разинутым от бесконечных криков. Он в ужасе поднимает обе руки, прижимает кончики пальцев к лицу – и его лицо ему больше не принадлежит.

Он отступает, тупо качая головой. Здравомыслие покидает его, как кровь, хлещущая из ран, которые он чувствует, но не может отыскать…

Голос Кормчего рассекает все это, как рука, протянутая в глубину, чтобы утопающий мог за нее схватиться.

«Пора проснуться, – резко говорит Анашарал. – И вспомнить, кто ты такой на самом деле».

Глава пятьдесят восьмая

Сколько Гил себя помнил, бульвар Черного Паруса – номинальная граница между дипломатическим кварталом и Соленым Лабиринтом, существовавшая десятки лет, – усиленно охранялся Стражей в часы темноты. До войны вежливый предлог состоял в том, что чужестранцы, поселившиеся в Тервинале, нуждались в кордоне против бесчинств, учиняемых более невежественными и нетерпимыми жителями трелейнских трущоб. На самом деле существовала подспудная и воспринимаемая всеми сторонами с сильным – и вполне уместным – дипломатическим апломбом озабоченность тем, что богатым иностранцам и агентам иностранных держав не может быть позволено просто приезжать и уезжать из города, когда им заблагорассудится, без официального уведомления. И потому все это сопровождалось изысканным, взаимно обманчивым танцем.

С Либерализацией и подъемом ассоциации работорговцев Эттеркаля манерные маневры стали второстепенным делом. Стража стояла на бульваре Черного Паруса главным образом потому, что хозяева Эттеркаля хотели, чтобы там кто-то был. Вход в Соленый Лабиринт, в особенности из района, кишащего неизвестно какими иностранными шпионами и прочими тварями, подлежит тщательному контролю и отчету. Стражники требовали от каждого сведений о том, куда он направляется, с кем встречается и по какому делу. Количество было ограничено, имена записывались. Персон из списка нежелательных, чересчур вооруженных или просто вызвавших подозрение по какой-нибудь причине – да всех, кто не нравился Страже, – немедленно разворачивали.

Этой ночью через Черный Парус можно было бы переправить целую армию с осадными машинами, никто бы и глазом не моргнул. В Тервинале пылали пожары, некоторые были хорошо видны на улицах, выходящих на бульвар, и стражников, какие могли здесь быть ранее, след простыл. Это было повторение сцены на взвозе Караванного Вожака, но с удвоенным количеством заброшенных баррикад и оставленных под дождем жаровен. Со стороны дипломатического квартала до Рингила донесся слабый лязг железа и крики сражающихся.

– Мы сейчас переходим в Тервиналу, – сказал он специально для Анашарала. – Нас двадцать два человека. Пять тяжело ранены. Никаких признаков сопротивления – думаю, будем у стены восточной гавани через час или меньше.

«Я сообщу об этом командиру Ньянару».

Они нырнули в гущу улиц на дальней стороне, избегая предательского сияния пожаров. Шли по тихим темным улицам, которые выглядели так, словно избежали беспорядков. Гил держал в голове ярко очерченную карту, намечая повороты и стараясь держать более-менее прямой курс на набережную. И здесь он тоже был как дома, храня в памяти дюжину или больше ночей, в которые тайком крался после жестоких вторжений в Эттеркаль и быстрых отступлений оттуда. Подобное не очень-то соответствовало его текущим потребностям: нельзя красться с двумя десятками людей за спиной, как можно с двумя или тремя, но все же…

– Это не будет… забыто, мой господин. Можешь не сомневаться.

Менит Танд оказался рядом с ним. Магнат-работорговец ускорил шаг, чтобы догнать Рингила, и в результате немного запыхался. Рингил хмыкнул.

– Забыто кем?

– Ну, конечно же, соратниками Финдрича и вообще всей Трелейнской Канцелярией. – Танд нашел в себе силы слегка ухмыльнуться. – Ты унизил их совершенно ошеломляющим образом. Но это не то, что я имел в виду. Совершенно серьезно, господин Рингил, я у тебя в долгу. Мы все.

Рингил бросил на него недоверчивый взгляд.

– Я думал, что у тебя достаточно рычагов, чтобы легко сбежать, как только стихнут крики. Уж тебе-то это по силам, Танд. Круги, в которые ты вхож, профессиональная вежливость и все такое прочее.

– Боюсь, что не во время войны. На самом деле обращение с нами в заключении было довольно жестоким. Совсем не то, что я ожидал.

– Да? Вот что случилось с Шенданаком?

Работорговец поджал губы.

– Нет, это следствие его разногласий с Драконьей Погибелью. К тому времени, когда каперы прибыли в Орнли, твой друг уже погрузил его в кому. Он очнулся лишь позже, во время путешествия на юг.

Гил моргнул.

– Это сделал Эгар? Почему?

– Боюсь, у меня нет четкого представления. Я думаю, это как-то связано со ссорой из-за местных шлюх. – Танд пожал плечами. – В конце концов, мы говорим о маджаках.

На мгновение перед его мысленным взором возник ухмыляющийся Эгар Драконья Погибель. Головорез в шрамах, по виду – неубиваемый.

Потерянный навсегда.

Рингил стиснул зубы, подавляя чувство утраты и угрызения совести, пришедшие вместе с ним. Спрятал их подальше.

– А разве тебя не могли выкупить? – спросил он, просто чтобы как-то заполнить тишину.

Работорговец покачал головой.

– Не так-то просто, нет. Боюсь, если бы ты не пришел за нами, мы бы по меньшей мере несколько лет жизни провели в очень неприятном заточении. Может, нас бы даже казнили как шпионов, хотя бы для того, чтобы успокоить толпу, когда война обернется не лучшим образом для Трелейна.

– Ну, война – такое дело.

– О да, конечно. – Танд глубокомысленно кивал сам себе, пока они шли. – Не самое разумное предприятие даже в лучшие времена.

– Поговори об этом с императором.

– Да. – Теперь слова звучали задумчиво и с какой-то преувеличенной тяжестью. – С нашим возлюбленным императором.

Дальше они маршировали молча, а отголоски сказанного унеслись в дождь и темноту. Широкий бульвар, по которому тяжелой поступью шел отряд, заканчивался перекрестком пяти улиц. С той, что располагалась напротив, доносились крики, взрывы грубого дикого хохота, и языки пламени выпрыгивали из окон первых этажей. Там были какие-то фигуры – они сцепились в жестокой схватке с переменным успехом, вопили на наомском и каком-то другом языке, чьи ритмы Рингил как будто узнал, но не мог назвать. Трудно было поверить своим глазам, но похоже, кто-то проник в посольство Шактура и теперь занялся его поджогом.

Он обратился к карте в своей голове. Та еще морока, но можно обойти этих ребят, свернув налево, а потом вернуться на прежний маршрут по Расселине Свечника и выйти на бульвар Рассвета, расположенный дальше. Еще четверть мили или около того, не идеальный вариант, но…

Три оборванные фигуры вприпрыжку бежали по улице прочь от горящего посольства, освещаемые пламенем за их спинами. Рингил увидел украденные роскошные наряды, натянутые поверх истощенных, костлявых тел, две сабли и пику. Один из мародеров-каторжников нацепил шляпу с широкими мягкими полями, другой, похоже, носил льняной парик. Они завопили при виде Гила и остальных, в сомнении приостановившихся на перекрестке, и ринулись навстречу новым жертвам, размахивая оружием и ухмыляясь. Они как будто не заметили, сколько людей стояло за спиной Рингила. Возможно, они были пьяны – от свободы и ярости или от чего-то еще.

– Тебе придет конец сегодня, страж? – злорадно спросил тот, что в шляпе, и пустился в пляс по булыжной мостовой. Спереди на его ворованных штанах виднелась кровь. Ухмылка обнажала скудный набор зубов. – Ведь сегодня же?

– Отнюдь, – коротко ответил Рингил.

Он шагнул вперед, резко вскинул свободную левую руку и скрючил два пальца как когти. Каторжник выронил саблю и с криком упал на колени, прижав руки к глазам.

Два его товарища разинули рты.

– Вы меня с кем-то перепутали, – сказал Рингил. – А теперь пошли вон.

Второго предупреждения им не понадобилось. Оба побежали обратно по той же улице, откуда пришли, оставив на мостовой пику, саблю и окровавленный льняной парик, – все это валялось рядом с их корчащимся визжащим приятелем. Рингил сделал боковое рубящее движение когтистой рукой – и крики и борьба каторжника прекратились. Его тело замерло, как будто сломалось.

– Это скальп, – с любопытством сказал Клитрен, поднимая окровавленный светлый парик на конце меча, чтобы получше рассмотреть.

Рингил пригляделся.

– Да, весьма похоже. Нам сюда.

И он повел их во тьму на дальней стороне перекрестка.

Сотню ярдов по кривому переулку под названием Расселина Свечника они прошли гуськом, пробираясь по булыжной мостовой с выбоинами. Те, кому приходилось тащить носилки, изо всех сил старались не споткнуться и не уронить своих подопечных. Махмаль Шанта громко настаивал на том, чтобы пройти этот участок пешком, но Гил его не слушал. Он хотел убраться отсюда как можно быстрей, а Шанта вряд ли справился бы с этой местностью в темноте.

В Расселине было неестественно тепло, сверху почти не проникали ни дождь, ни ветер. Где-то на краю восприятия настойчиво мелькали подсвеченные синим воспоминания о темных ущельях, угрожая вышвырнуть его из здесь-и-сейчас, снова отбросить в кошмар. Он шмыгнул носом и затолкал их куда-то вглубь себя, как поступал с болью от любой другой раны. Наклоненные внутрь, выступающие этажи домов с обеих сторон нависали над переулком, словно предвещая жуткий обвал. Мириады темных окон и крошечных балконов предрекали более прозаичные угрозы в виде засады с использованием арбалета, лука или просто какой-нибудь тяжелой посуды и камней.

По-прежнему никаких признаков Рисгиллен.

Он велел Клитрену отступить и заняться арьергардом, сам выдвинулся на пару шагов вперед и повел отряд с чувствами, распростертыми как сеть, вздрагивающая в ответ на любой проблеск жизни, человеческой или иной. Но если кто-то и следил за ними сверху, он не ощущал никаких признаков чужеродного присутствия. И если кого-то и волновало, что он здесь устроил, что он обрушил на этот город, то этот кто-то держал свои мысли при себе, по крайней мере в эту минуту.

Ближе к концу Расселины, когда впереди забрезжил свет, Рингил наткнулся на пару трупов, обнаженных ниже пояса и с перерезанным горлом. Кто-то чересчур застенчивый явно использовал переулок, чтобы уединиться, но они уже давно испустили дух. Он мельком увидел бледные, как у утопленников, лица, грубые разрезы под подбородком, черные и блестящие. Кажется, один из мертвецов был парнишкой, а второй – женщиной, ровесницей Гила, но в полумраке он не мог сказать наверняка.

Он отвел взгляд.

Несколько мгновений спустя они высыпали на освещенное фонарями пространство бульвара Рассвета, обнаружили там еще больше трупов, горящие и дымящиеся дома, но никаких признаков того, кто нес за это ответственность. Они пропустили вечеринку. Рингил оглядел разрушенную пустынную улицу. Заметил, что отряд наблюдает за ним в выжидательной тишине, и сдержал глубокий вздох облегчения.

– Всё в порядке? – спросил Клитрен, приближаясь сзади.

– Да, а что может быть не в порядке? Давай, бери авангард на себя. Вдоль по улице, никуда не сворачивая. Задавай темп. Мы почти дома.

Он позволил Клитрену вести отряд, сам отступил на пару рядов, размышляя над образами в своей голове. Менит Танд снова присоединился к нему, шагая рядом. Рингил ничего не сказал работорговцу, и тот продолжал идти молча, но его явно волновало что-то, чего он не сказал раньше. В конце концов Гил сдался.

– В чем дело, Танд?

Работорговец откашлялся.

– Да. Я отлично знаю, мой господин, на какие жертвы тебе пришлось пойти. Мне достаточно хорошо известно, каково это – иметь кровные связи с обеими сторонами, разделенными прискорбной пропастью.

Рингил фыркнул.

– Чтобы отыскать мои кровные узы с имперцами, придется закопаться в прошлое на несколько поколений.

– Тем не менее они есть, да к тому же благородные. Я читал про Ашнальскую схизму. Откровенно говоря, это был настоящий фарс и вероломство по отношению к некоторым лучшим семействам Империи. Твоих предков не должны были изгонять.

– Но изгнали.

– Да уж. И это делает твои жертвы, принесенные здесь, еще более… значимыми. Одно дело – связать свою судьбу с Империей, любой знаменитый наемник мог бы сделать то же самое. – Танд помолчал. Он, похоже, сам был вынужден разбираться с собственными чувствами. – Но сделать выбор – это совсем другое. Да к тому же столь эффектным образом. Пойти с огнем и сталью на город, где появился на свет, предать самую важную часть своего происхождения, чтобы выполнить свои обязанности, закрепленные в Имперской хартии. Как я уже сказал, это не будет забыто.

– Я уже был здесь изгнанником, Танд. – В словах ощущалась тяжесть мертвого железа – потеряв Ракана, Арчет и Драконью Погибель, Рингил был не настроен купаться в овациях. – Ты же знаешь, что в прошлом году я попытался спалить всю работорговлю Трелейна?

– Да, до меня дошли слухи.

Рингил изумленно уставился на него.

– Ты узнал об этом до того, как мы отправились на Хиронские острова?

– Да, за некоторое время. Я навел справки.

– И ничего не сказал?

Танд пожал плечами.

– Мне показалось, ты больше не считал это важным.

– Да ладно?

– Ну… скажем так, к тому времени ты как будто ощущал себя достаточно комфортно среди разнообразных проявлений рабства, не испытывая явных побуждений убивать тех, кто пользовался или владел рабами, или каким-то иным образом устраивать хаос. На самом деле, если позабыть о неблагоразумных вещах, коими вы занимались с юным капитаном гвардейцев, ты вел себя безупречно.

«Вел себя безупречно». Гил поморщился.

– Ты и об этом знал, да?

Работорговец снова пожал плечами.

– Полагаю, это было очевидно для любого сведущего человека. Когда я вкладываю средства в некое предприятие, мне нравится разузнать все о людях, которым я их доверяю. Но кстати о птичках – твои постельные наклонности на самом деле не представляли для меня интереса, за исключением ситуации, когда они могли бы повлиять на нечто более важное.

– В самом деле? – В голосе Рингила проскользнула горечь, которую он сейчас не мог ни подавить, ни замаскировать иронией. – «Если мужчина возляжет с другим мужчиной, как с женщиной, то это как если бы он возлег с животным в грязи, это тяжкий грех в свете Откровения». Такие вот птички, значит?

– А, это. – Работорговец скорчил гримасу. – Ну да, Цитадель может разглагольствовать и запрещать, сколько ее неистовой душе угодно, но это касается только черни. Благородное сословие Ихельтета предпочитает, скажем так, учитывать нюансы. Конечно, полезно иметь запрет и связанные с ним наказания, но фактическое разоблачение – слишком ценный политический инструмент, чтобы использовать его… – Он взмахнул рукой с демонстративным легкомыслием. – …на основе столь вульгарного принципа.

– Вульгарный принцип, говоришь? – Рингил покачал головой, подавляя кратковременное желание размозжить утонченное любезное лицо Менита Танда рукоятью меча. – Знаешь, Танд, если бы ты обосновался здесь, а не на краю Империи, я мог бы сжечь твои склады. И отпустить на свободу твой товар.

– Да, но этого не случилось. – Работорговец одарил его вежливой улыбкой. – Если уж на то пошло, я думаю, что даже получил некоторую выгоду от твоих бесчинств среди моих трелейнских конкурентов. Видите ли, господин Рингил, я прежде всего прагматик.

– Да уж.

– А ты, к тому времени, когда караванные слухи достигли моих ушей, уже успел стать для нас весьма ценным приобретением. Ты придал нашей миссии и нашему содружеству форму, какой не смог бы добиться никто другой. Ты нес командование. Люди инстинктивно следовали за тобой, естественным образом воспринимали как главного. В сложившихся обстоятельствах я не видел причин беспокоить госпожу Арчет или других наших спонсоров тем, что я знал, и вызывать свежую рябь на водах, которые мы успокаивали всю зиму.

– Тс-с-с! – Клитрен вскинул сжатый кулак. – Стоять.

Они резко остановились на мостовой, которая начала слегка клониться вниз. По обе стороны улицы вздымались обугленные разрушенные строения, пространство впереди покрывал ковер из осколков стекла и посуды, на брусчатке валялась сорванная вместе с кронштейнами вывеска таверны. В руинах дома справа от них потрескивало пламя, но дождь уже почти погасил пожар. Остальные развалины тлели, источая низко плывущий едкий дым. Повсюду виднелись трупы – беспорядочным образом разбросанные по мостовой, словно тюки с грязным бельем, или лежащие, раскинув конечности и слепо уставившись на дождь, омывающий лицо. По меньшей мере с каждого третьего была сорвана одежда.

Рингил огляделся в поисках признаков угрозы или жизни, увидел несколько дрожащих фигур, сгрудившихся в стенах или нишах. Откуда-то доносился высокий бесконечный вой. Невозможно было сказать, кто из видимых выживших производил этот звук.

– Миленько, – послышался в сумерках громкий голос Клитрена.

Восточная гавань лежала перед ними, и в припадочном мерцании дюжины пожаров на причалах она выглядела совершенно безжизненной.

Несмотря ни на что, в месте встречи они оказались быстрей, чем посланные Ньянаром лодки. Причал Чужеземца пустовал, если не считать разбросанную по его истертой каменной поверхности дюжину трупов заключенных и портовой стражи. Большинство все еще держали в руках оружие, с которым умерли, что в случае освобожденных каторжников означало немногое – обрывки цепей и дубинки из прогнивших досок, выломанных из палубы, среди которых лишь изредка попадались отнятые у кого-то топоры или ножи. Судя по тому, что тела напоминали подушечки для булавок, кто-то запаниковал и приказал лучникам дать несколько залпов по всей пристани, в результате уничтожив столько же стражников, сколько и нападавших.

– Какого хера, где наш транспорт? – желал узнать Клитрен.

Рингил оглядел пылающую гавань в поисках…

– Вон там.

Он указал пальцем направление. Низко в воде, слева от них, что-то двигалось. Два баркаса, гребцы которых, сгорбившись, работали веслами, шли по воде, испещренной маслянистыми горящими пятнами и торчащими обломками мачт сгоревших и затопленных кораблей. Рингил мрачно подумал, что, если учесть ветер, дождь и темноту, задача им поставлена нелегкая.

Клитрен прищурился сквозь дождь.

– Хойранов гнилой хер… две гребаные лодки? И все? Придется попотеть, чтобы разместить в них всех до единого и не опрокинуться, как только выйдем на открытую воду.

Рингил пожал плечами, скрывая схожие опасения.

– Я сказал Кормчему, что нас двадцать два человека. Видимо, Ньянар посчитал, что этого хватит. Может, он и прав.

– Ну да, а еще может быть, что мой хрен – гребаная грот-мачта. – Наемник нахмурился. – Ну, я просто надеюсь, что ты сумеешь удержать на коротком поводке этих кошмарных мерроигай. Потому что сраные лодки очень сильно осядут.

Мысленно Гил сомневался, что сможет заставить мерроигай сделать что-то такое, чего они не захотят. Пожалуй, единственной связующей магией, которую он сумел наложить на этих существ, не считая собственно призыва на помощь, было приказание оставаться в воде – а им, если верить Хьилу, все равно нравилось там находиться. «Мерроигай высокого мнения о тебе», – заверило его Существо-на-Перекрестке, но он понятия не имел, что это значит. И хотя Даковаш утверждал, что послал одну спасти его, когда Гил в юности позволил волнам у берегов Ланатрея унести себя слишком далеко, это было очень давно, и привязанность, очевидно, не распространялась на других, даже если они были под его командованием. «На всякий случай, – дает Хьил бесполезный совет, когда Рингил задает ему вопрос, – держись подальше от воды и скажи всем, кто тебе хоть немного дорог, чтобы делали то же самое».

«М-да».

«Бесполезная гребаная икинри’ска».

– Позволь мне самому побеспокоиться о мерроигай. Позови гребцов, будь любезен. Они нас еще не увидели.

Наемник поднес руку ко рту и издал пронзительный свист, а затем медленно и уверенно взмахнул обеими руками над головой. Со стороны гребцов донеслись слабые крики: они заметили сигнал. Обе лодки изменили курс и устремились прямо на них. Рингил выглянул за край пристани.

– Видишь где-нибудь лестницу?

В конце концов им пришлось довольствоваться веревкой с узлами, которую заметил Клитрен, – она торчала из-под перевернутого рыбацкого ялика дальше по набережной. Они сделали петлю и привязали веревку одним концом к причальной тумбе, остаток спустили к воде, как раз когда гребцы первого баркаса подняли весла над водой и заложили искусный вираж, который позволил лодке мягко удариться о причал. Сержант-морпех Шахн, сидевший на корточках на носу, вытащил из воды конец веревки, закрепил и ловко вскарабкался им навстречу. Отсалютовал, прижав кулак к груди и ухмыляясь.

– Командующий Ньянар передает вам свое почтение, господин. Он просит поспешить.

– Хорошая идея, – сказал Клитрен с явной злобой. – Как же мы сами не додумались?

Рингил бросил на него предостерегающий взгляд.

– Начинайте переправлять раненых на борт. Шахн, ты со мной – хочу установить арьергардный кордон, пока мы будем грузиться.

– Слушаюсь.

Он приказал оставшимся «вечным тронам» и половине морских пехотинцев выстроиться в шеренгу поперек пристани, оставив Шахна командовать ею, в то время как все остальные крепко привязали первый баркас и загрузили его. Раненые вскрикивали, потом стискивали зубы, пока их более-менее осторожно опускали в лодку, и пытались вытерпеть боль. Кто-то издал встревоженный возглас: у морпеха с разрубленным бедром потекла кровь, невзирая на жгут. На борту баркаса воцарилась суета, кто-то лихорадочно пытался затянуть его потуже. Вновь раздался крик, и раненый потерял сознание. Еще несколько морпехов спустились вниз. Махмаль Шанта повернулся к Рингилу прямо перед тем, как настала его очередь; глаза морского инженера были влажными и блестели, отражая полыхающие огни. Он стиснул руку Гила яростной костлявой хваткой старика.

– Мы возвращаемся домой благодаря тебе, Рингил. Я никогда этого не забуду.

Рингил заставил себя улыбнуться.

– Не волнуйся – я тебе этого и не позволю.

Подступили носильщики, чтобы помочь морскому инженеру спуститься по веревке. Но он еще на миг удержал руку Гила.

– На этом фундаменте построят что-то получше, – сказал он. – Я тебе обещаю.

Над разграбленной гаванью повсюду звучало тихое, но непрекращающееся шипение и потрескивание пламени. Под дождем дрейфовал дым. В той стороне, откуда они пришли, пылающее деревянное здание, которое когда-то могло быть складским ангаром, застонало и рухнуло вовнутрь. Рингил повернулся, окинул взглядом окрестности. Утыканные стрелами трупы на пристани притягивали взгляд. Вдоль фасада гавани в окнах первого и второго этажей плясали языки пламени, рвались выше. Весь погруженный во мрак городской пейзаж испещряли дымчато-оранжевые проблески пламени.

Было трудно представить себе, что можно построить на таком фундаменте.

– Уверен, что ты не степной кочевник? – спросил Кларн Шенданак у него за спиной и рассмеялся лающим смехом. – Ну и бардак ты здесь устроил, всем на удивление.

– Спасибо.

«Где ты, Рисгиллен? Где тебя носит? Неужели ты действительно позволишь мне уйти после всего, что было?»

Когда Шанта и его носильщики устроились на борту первого баркаса, стало понятно, что он заполнен до отказа. Как и предсказывал Клитрен, лодка сидела очень низко, хоть это и не выглядело опасным. Если погода в заливе не будет всерьез свирепствовать, им даже не придется вычерпывать воду. Гил проследил за тем, как морпехи перерезали веревки и оттолкнулись, направив баркас носом в сторону моря. Весла погрузились в воду, кто-то начал отсчитывать ритм. Они отошли от пристани. Второй баркас приблизился, чтобы занять место своего предшественника.

– Раненых больше нет, – крикнул им сверху Клитрен. – Не утруждайте себя привязыванием, просто держитесь на месте и не упустите эту гребаную веревку. Мы сейчас спустимся.

Рингил поднял руку и жестом приказал Шахну свернуть линию арьергарда. Сержант морской пехоты кивнул и один за другим отправил людей на борт лодки. Они быстро спустились по канату с узлами, прыгая с середины прямо в баркас. Гребцы подхватывали их, помогали удержать равновесие, усаживали. Шенданак кивнул Мениту Танду, стоявшему впереди него в очереди, и похлопал Гила по плечу, прежде чем последовать за работорговцем.

– Взбодрись нахуй, чувак. – Он отстегнул перевязь, размял раненую руку и указал на горящую гавань, на пламя в небе. – Видишь это? Драконья Погибель гордился бы тобой.

Он присел на корточки и, ухватившись за веревку здоровой рукой, стал спускаться по ней с проворством человека вдвое моложе, невзирая на все свои раны. Преодолев пару узлов, спрыгнул с резким воплем. Лодка сильно закачалась, когда он приземлился на борт. В этой браваде ощущалось достаточно сильное эхо Эгара, чтобы Рингил машинально улыбнулся самым краешком губ.

Он моргнул, поймав на себе пристальный взгляд Клитрена. Тот указал на лодку.

– Вперед, Хинерион. Твой черед. Хватит валандаться.

Наемник не двинулся с места. Пульс Гила сбился с ритма. Призрак улыбки растаял, как пролитое на солому вино.

– Вся эта хрень с черной магией, которую ты сегодня устроил… – медленно проговорил Клитрен.

– Ну?

– Чтобы зайти так далеко, я был тебе не нужен. Ты мог меня в любой момент бросить, как стервозную тланмарскую шлюшку. Не так ли?

Рингил нетерпеливо покачал головой.

– Я бы тебя не бросил, и я держу слово. Ну же, спускайся по этой гребаной веревке. У нас нет вре…

– Враги! – заорал Шахн чуть дальше по пристани. – Синее пламя!

Гилу потребовалось мгновение, чтобы понять, какое чувство охватило его, когда он повернулся.

Облегчение.

Он рванулся на крик. Клитрен побежал следом, потом – рядом, и мгновения неслись стремительно, они едва успели перевести дух, спеша туда, где сержант морской пехоты стоял, глядя на пристань. Гил уставился в том же направлении, с нетерпением высматривая предательские искры синего света. Теперь его сердце забилось по-настоящему быстро, правая ладонь зудела от желания схватиться за рукоять Друга Воронов. Но он ничего не увидел. Его взгляд заметался по передним фасадам домов, по расползающемуся на берегу коллажу из пламени и черных теней руин.

– Где? Где они?

Шахн повернулся, вскинув одну руку…

…у него что-то не так с глазами?…

…размахнулся окровавленным куском цепи, который держал за середину, и ударил Рингила звеньями по голове.

Тот упал посреди пристани, совсем как упомянутая Клитреном тланмарская шлюшка, получившая по физиономии, – или, скорее, как тланмарский же кролик, которого собрались швырнуть в котел.