Текст книги "Темные ущелья"

Глава тридцать третья

Затишье на поле битвы.

Дневной свет почти погас – Арчет стояла в сгущающемся мраке, среди тишины, пронизанной стонами и сдавленными проклятиями раненых. Она стряхнула с себя оцепенение, в которое погрузилась после столкновения с ящерами, и отправилась собирать ножи. Склонившись над мертвым Чешуйчатым из касты воинов, с трудом вытащила из его глазниц сперва Падающего Ангела, потом – Безжалостного. Это было нелегко: клинки вонзились по рукоять, от натуги жгло рану в боку, и она не один раз порезала костяшки пальцев о защитные шипы, прежде чем закончила. Осознавая, что Драконья Погибель наблюдает, полукровка сдерживала каждый вскрик, что рвался из уст.

– Может, тебе помочь?

– Нет, я сама.

По какой-то непонятной причине Арчет не хотела, чтобы кто-то прикасался к ножам прямо сейчас. Обрывки воспоминаний о битве приходили и уходили, но она не знала, можно ли им верить. Падающий Ангел выпрыгивает из ее сапога в протянутую руку. Безжалостный потерян, растрачен впустую из-за неудачного броска, лежит на мостовой… а потом она его схватила, ведь так? Протянула назад пустую левую руку, каким-то образом его отыскала, каким-то образом узнала, что он там, и…

Она знала, где находится каждый из них.

Ее осенило, когда она сидела на корточках, двигая Безжалостного туда-сюда, потихоньку высвобождая его из костяных гребней вокруг глазницы ящера. С той же уверенностью, с какой она ощущала в руке навершие Безжалостного, она чувствовала и Падающего Ангела, который был рядом, аккуратно лежал рядом с мыском ее сапога, еще не очищенный от запекшейся крови; Убийцу Призраков, который был вон там, торчал из мягкой подмышки рептилии в ярде от башки, возле которой она присела; Хохотушку и Проблеск Ленты, похороненных в глазницах рептилий-пеонов там и еще вон там. Она ощущала их расположение с точностью до дюйма, точно так же, как знала, куда протянуть руку за бокалом во время завтрака, не поднимая глаз от книги на коленях.

«Это медитативное состояние единения…»

Безжалостный вышел со скрежетом, весь липкий. Она подняла его, потом тщетно огляделась в поисках чего-нибудь, чтобы вытереть лезвие. Драконья Погибель молча протянул ей лоскут, уже сильно испачканный.

– Спасибо. Это… что?

Эгар кивнул в сторону обломка здания посреди бульвара. Рядом с ним лежало чье-то изломанное тело.

– Рубашка мальца-капера. Она ему больше не понадобится.

– Да, пожалуй, ты прав. – Она тщательно вычистила Безжалостного, спрятала в чехол на пояснице, подняла Падающего Ангела. – Скольких мы потеряли?

– Похоже, девятерых. – Драконья Погибель поморщился, как будто пытался вытащить кусочек мяса, застрявший глубоко между двумя передними зубами. – Только что закрыл глаза восьмому. Еще один из людей Танда пока жив, но ему недолго осталось. Гребаный пеон прям вскрыл его, от бедра до сердца.

Она сунула Падающего Ангела в сапог и встала.

– Что-нибудь для него сделал?

– Накормил порошком, который дал твой железный демон. Вроде помогло. Приятели все там, молятся с ним. Как я и сказал, осталось недолго.

– Ладно. – От упоминания про порошки и боль проснулась тоска по кринзанцу, но Арчет ее подавила. Уперлась сапогом в труп мертвого ящера из касты воинов, согнула ногу и сильно толкнула его, чтобы он перекатился и можно было добраться до Убийцы Призраков. Тут ее осенило. – А что с Капталом?

– Ни царапины. Он размахивал ножом, который ты ему дала, но я не видел на нем крови. Даже не знаю, пытались ли ящеры его тронуть.

– Ловкий трюк, если повезет его провернуть. – Она выпрямилась с Убийцей Призраков в руках, внимательно осмотрела лезвие. – У нас есть слишком тяжело раненные, чтобы идти дальше?

Эгар покачал головой.

– Они пойдут. Они, блядь, побегут, если это поможет побыстрее отсюда выбраться.

– Ну, сегодня-то мы точно отсюда не выберемся. Придется разбить лагерь где-нибудь поблизости.

– Да. – Он помедлил. – Надо было остаться на гребне.

– Но мы этого не сделали. – Она бросила на него быстрый взгляд. – Наверно, там все равно не было безопаснее, Эг.

Он хмыкнул.

Арчет спрятала Убийцу Призраков в волшебные перевернутые ножны на левой груди. Пересекла бульвар, направляясь к пеону, которого убила Проблеском Ленты.

– Заметил что-нибудь необычное в этой каменной кладке?

– Она теплая. – Драконья Погибель потащился следом, шаркая мыском сапога вдоль каменных плит. – Во всяком случае, местами.

– Да. – Она наклонилась за ножом, вытащила его. Тонкое лезвие Проблеска Ленты легко вышло из залитой кровью глазницы и в руке, пока она его вытирала, ощущалось как перышко. – Насколько я понимаю, либо двенды его таким построили, либо это сделало оружие Стратега, когда тут всех уничтожили. Так или иначе, местечко оказалось настоящим маяком для всех Чешуйчатых, кого прибило к берегу так далеко на севере.

– Похоже на то.

Она спрятала клинок в ножны на груди, парные к ножнам Убийцы Призраков. Окинула взглядом трупы рептилий и людей. Покачала головой.

– Я сомневаюсь, что это всё, Эг.

Человек Танда умирал дольше, чем кто-либо ожидал, и к тому же тяжело, несмотря на болеутоляющие порошки Стратега. Он был охвачен ужасом оттого, что должен покинуть мир живых в этом про́клятом месте и его бренные останки бросят на поживу тому, что могло обитать на пустынных бульварах, выбираясь наружу с наступлением ночи. Собратья-наемники утешали его, как могли, но по их собственным лицам читалось смятение, а умирающий был не дурак. Поэтому они выставили несколько светящихся чаш, разгоняя надвигающуюся тьму, а сами стояли или сидели вокруг в отбрасываемом ими сиянии, стараясь не прислушиваться к медленно слабеющим проклятиям и стонам несчастного. Илмару Капталу не терпелось двинуться дальше, но его протесты увяли под мрачным взглядом одного из наемников. Арчет спрятала свое нетерпение там, где его никто не мог увидеть, села у другой чаши и стоически вытерпела процедуру, которой подверг ее в синем свете Драконья Погибель, вооружившись иглой и ниткой. Оказалось, он бывал ловким, как маленькая швея, когда этого хотел.

Чуть позже появился огненный дух, ярко-оранжевый с красным на фоне ветреной тьмы. Он мелькал на задворках их лагеря, точно смущенный запоздалый гость, пришедший на уже начавшийся ужин. Эгар заметил существо первым – Арчет отрешенно глядела на мягкое синее свечение чаши. Он наклонился к подруге, сидевшей со скрещенными ногами, и тронул ее за колено.

– Он вернулся.

– Как же вовремя, мать твою.

Раны болели, и поток проклятий и мольбы умирающего наемника действовали хуже, чем Арчет могла бы ожидать.

– Сдается мне, – медленно сказал Драконья Погибель, – огонек мог отправиться на разведку маршрута, который не привел бы нас к ящериным гнездам. Надо было подождать на гребне того долбаного холма.

– Да, но мы этого не сделали. Перестань, Эгар.

Он ничего не сказал, и они сидели молча, слушая умирающего и свист ветра в развалинах. Вскоре подошел наемник и коротко поклонился. Арчет мрачно кивнула ему.

– В чем дело?

– Просьба о милости, госпожа. Нинеш спрашивает, не могли бы вы оставить ходячее пламя здесь, чтобы оно присматривало за ним после смерти.

Она закатила глаза.

– Ну, конечно же, мать твою, нет.

– Тогда, быть может, демона в Ан-Кирилнаре можно попросить, чтобы послал для этого другой огонек. – Наемник сделал неловкий жест. – Он бредит, госпожа. Но если ему солгать, это его утешит. Поможет уйти.

Арчет вспомнила вонь опорожненных кишок и горелой плоти в доме в Орнли, нескончаемый вой из соседней комнаты. То, что люди Танда сделали с островитянином – она попыталась вспомнить имя, но не сумела – и его семьей. Она не помнила, был ли там умирающий головорез, но, наверное, это не имело значения. Наемники все были слеплены из одного грязного теста – не просто солдаты удачи, а ветераны, нанятые за свою репутацию с явной целью стеречь караваны рабов, грузы и конюшни своего господина. Это была мрачная жестокая работа, и Танд не стал бы им платить за скрытую склонность к человеческой доброте.

Она бросила взгляд на Эгара. Драконья Погибель пожал плечами.

– Если это позволит нам двигаться быстрее.

– Ну ладно, ладно! Иду.

Она поднялась на ноги, поморщившись от боли в ребрах от швов. Подошла к умирающему и его спутникам, не имея ни малейшего представления о том, как ей следует поступить. Утешение никогда не было ее сильной стороной – она таскала с собой слишком много собственной горечи, скопившейся с годами, – не хватало еще чужой долбаной боли.

Вокруг импровизированного лагеря мужчины прекратили свои разговоры и стали за ней наблюдать.

«Прелестно…»

«Надо идти, Арчиди, надо отыскать в себе силы, – всплыли в памяти слова Драконьей Погибели. – Некоторым силенок не хватает, поэтому придется их дать взаймы».

Остальные наемники расступились перед Арчет. Умирающий посмотрел на нее: его лицо в синем сумраке было покрыто капельками пота, дышал он быстро и неглубоко. Под голову ему положили свернутую походную постель, накрыли одеялом, спрятав рану, но он дрожал так, словно был раздет догола.

Она присела рядом с ним на корточки. Его глаза проследили за этим движением, и Арчет заметила, как он попытался отпрянуть. Горелая черная ведьма. Она положила руку ему на плечо, и он издал звук, похожий на фырканье паникующей лошади. Но при этом его глаза были прикованы к ее лицу: он смотрел на нее пристально, со страхом и изумлением, как почти утонувший человек смотрит на мрачную береговую линию, вздымающуюся за гребнями волн, с которыми он боролся.

– Ты хорошо сражался. – Слова слетели с ее губ прежде, чем она полностью осознала, что собирается сказать. – Ты выстоял против драконов.

– Я, я… да. Ублюдки меня потрепали, мама. Мне сильно досталось. – Измученное лицо исказилось. – Они, они, я не смог…

– Теперь они все убиты, – сказала Арчет, удивляясь простоте, с которой банальности срывались с губ. – Мы одержали победу и, хм, в вечном долгу перед тобой за вклад в нее. Ты пожертвовал своей кровью, чтобы товарищи смогли продолжить путь. У Черного народа такой поступок считают святым. Узнай же, что Великий Дух Ан-Кирилнара тоже узрел твою жертву и пришлет огненного стража, чтобы отметить твой уход. Ступай отдыхать с гордостью. Отныне и, э-э, вовеки веков пламя будет гореть здесь, в память о твоем героическом имени, защищая место твоего упокоения.

– Я… – Сквозь пелену бреда в отчаявшихся глазах пробился осколок ясности. – Это так, госпожа? Правда?

– Правда, – твердо сказала Арчет. Она взяла его покрытую шрамами и мозолями руку, сжала в ладонях. – А теперь ступай и хорошенько отдохни. Расслабься.

Наемник все равно продержался еще немного, но теперь его дыхание казалось не таким паническим, и ругался он меньше. Снова перепутал Арчет с матерью, попросил не покидать его, удивился, что ее лицо так испачкано сажей – неужели что-то не так, не случилось ли чего с Беретом. Он что-то бормотал товарищам и тем, кого не было рядом, рассказывал, что стал героем в глазах Черного народа, и улыбался как ребенок, произнося эти слова.

Вскоре после этого его дыхание сбилось, а затем остановилось.

Несколько мгновений они молча сидели вокруг него, просто чтобы удостовериться. Один из наемников наклонился и прижал пальцы к его шее. Поднес тыльную сторону ладони к открытому рту. Кивнул. Арчет с трудом поднялась на ноги.

– Ну все. Сделайте для него все, что нужно. Но побыстрее, мы уходим. Это не самое безопасное место для ночевки.

Она кивнула сидящему напротив Эгару, и Драконья Погибель встал, начал выкрикивать приказы. Мужчины принялись собирать вещи, и оттого, что все вдруг зашевелилось, ощущалось явственное облегчение. Она тоже начала двигаться, пытаясь забыть о мертвеце за спиной. Но почему-то это никак не удавалось. Она остановилась на пути к своему ранцу, постояла недолго, наблюдая за наемниками, которые окружили мертвого товарища в свете чаши.

Они обыскивали свежеиспеченный труп в поисках ценных вещей.

Глава тридцать четвертая

– В те дни, полные мрака и отчаяния, кириатов не очень заботило, что они призывают из пустоты и какие силы высвобождают в процессе. Против них была выставлена вся мерцающая мощь колдовского народа и семитысячелетней империи, которая зиждилась на колдовстве, не способном сосуществовать с кириатской наукой. Расплата была неизбежна, и силы, которыми обладал колдовской народ, были древними и ужасными. То было не время для полумер. Из пустоты Поименованные Военачальники призвали семь яростных духов, заточили в железо и поручили им защитить кириатский народ, истребить врагов-олдрейнов.

Главным среди призванных был Стратег Ингарнанашарал.

Возможно, не самый свирепый из призванных семерых и даже не самый смертоносный, но именно Ингарнанашарал горел ярче всех и пользовался наибольшей популярностью среди кириатского командования. Он был избран для исполнения высочайшего долга: его забросили в небеса, как блестящую, только что отчеканенную монету, в то время как остальные остались внизу, прикованные к Земле и нескольким отдельным заботам. На Ингарнанашарала легла обязанность Дозора-с-Высоты: выискивать олдрейнов, где бы они ни скрывались на земном шаре, и нести им погибель, и более того – вкушать ветра и частицы мира, чтобы понять, что было сделано с его тканью в прошлые эпохи и как оно допустило такие бесчинства против разума, как владычество олдрейнов. Это понимание он должен был превратить в оружие и стратегию, которые поставят врага на колени и нанесут последний удар.

В самом начале война шла тяжело для кириатов, и не раз казалось, что Ингарнанашарала вот-вот сорвут с неба…

– Кхе-кхе.

Кормчий сделал паузу.

– Можно побыстрее? – мягко спросил Рингил. – Не хочу слушать твои старые военные байки – у меня своих предостаточно. Давай пропустим Древнее Столкновение Старших Рас и попытаемся сосредоточиться на текущих событиях, хорошо?

– Чтобы понять ответы на вопросы, которые ты задаешь, нужен контекст. – В голосе Анашарала явственно звучала обида. – Война с олдрейнами – краеугольный камень этого контекста. Ингарнанашаралу было дано священное и вечное право вести эту войну…

– Да, все это очень благородно, я уверен. Этот Ингарнанашарал, случайно, не твой близкий родственник?

Тишина. От символов принуждения, выгравированных на панцире Анашарала, исходило слабое, но растущее сияние. «Дочь орлана» мягко покачивалась на волнах. Рингил слегка наклонился вперед в кресле, которое ему принесли из капитанской каюты.

– Я задал тебе вопрос, Кормчий.

Он заставил силу пробудиться внутри себя. Символы на панцире Анашарала загорелись ярко-синим.

– Я… – Это прозвучало так, словно ему выдирали зубы. – Возобновление процесса. От Ингарнанашарала. Я есть. Цель. Приказал Ингарнанашарал.

– Хм. – Рингил откинулся на спинку кресла, не очень-то понимая, о чем говорит существо, но не собираясь признавать этот факт. – Какой-то ты туповатый и беспомощный для свирепого духа, призванного из пустоты с целью уничтожить целую расу.

Кормчий колебался. Огненные очертания глифов поблекли, но не погасли совсем.

– Время, – раздраженно выплюнуло существо. – Прошло.

– Да что ты говоришь? Ну расскажи мне, что случилось после войны?

– Ты это уже знаешь. Состоялась расплата. Двенды были изгнаны. Произошла… победа. Низвержение колдовского царства, возвышение кириатов. И… последовала демобилизация.

Рингил кивнул:

– Они забрали твое оружие.

– Был… отдан новый приказ. Новая миссия. Поднять человечество из грязи суеверий и крестьянского благоговения, построить новую человеческую империю на разуме и науке.

– Ну, кажется, все идет хорошо.

Внутри Анашарала как будто высвободилась из ловушки частица гнева.

– У тебя точка зрения смертного, – огрызнулся Кормчий. – Ты заперт внутри собственного контекста, не ведаешь о возможностях перемен. Нелегко просто так взять и отбросить семь тысяч лет наваждения, ужасов и пресмыкательства перед непознанным. Люди склонны к суевериям – это у них в крови, и этот мир им отлично подходит. Выковать и закалить оружие, способное этому противостоять, возвысить людей до уровня цивилизации, какого кириаты когда-то достигли в своем мире, – на подобный терпеливый труд понадобились тысячелетия, и он не закончен даже наполовину.

– Да. А уход Грашгала и остальных не мог сильно помочь делу.

– Верно подмечено.

Рингил потер подбородок. Это был, в лучшем случае, слишком общий и бессвязный допрос, но давить и торопить Кормчего, возможно, было не самым мудрым решением. Из своего собственного неприятного опыта он знал, что зачастую гораздо труднее сломить человека, перейдя прямо к делу и вынудив его ответить, чем позволить субъекту дойти до сути в свой черед. Прямые требования и грубая сила укрепляли решимость, делали из того, кто вел допрос, явного врага, на котором можно было сосредоточиться. В некоторых мужчинах и женщинах это могло пробудить силу воли, достойную берсеркера, и в результате даже опытный знаток пыток вынужден был сполна отрабатывать свое жалованье. В конце концов, конечно, все ломались, но по ходу дела можно было получить неверные сведения, искаженные детали, а то и вовсе труп, причем еще до того, как закончишь должным образом сортировать и проверять то, что узнал…

Иногда попадались действительно крутые ребята, способные прокусить себе язык и захлебнуться кровью, лишь бы не уступить.

Но если позволить пленнику говорить обобщенно, о чем угодно болтать в надежде избежать или оттянуть подлинную боль, его воля к сопротивлению могла ослабеть. Можно было узнать все, что нужно, и допрашиваемый сам бы почти не понял, что выболтал свои секреты.

А Анашарал любил поговорить.

Этот Кормчий любил читать лекции, нотации, играть в словесные игры, пуская в ход остроумие и иронию, и вообще всячески демонстрировать, как он охренительно превосходит человеческое общество, в котором оказался. Возможно, в этом крылся некий козырь.

Конечно, Анашарал не был человеком. Но что плохого в том, чтобы попробовать те же основные трюки? А вот добиться можно многого. У Рингила была лишь одна главная угроза, которую он мог использовать против Кормчего, и, если ее применить, Анашарал камнем пойдет ко дну, до которого не меньше мили, и можно распрощаться с источником полезных сведений. Гил не хотел прибегать к этой мере слишком быстро – если вообще прибегать, – потому что все еще не знал, блефует или нет. И хотя он не думал, что Кормчий сможет дотащиться до трапа достаточно быстро, чтобы упасть за борт и утонуть по собственной воле, все-таки после столкновения с самонагревающимся панцирем Анашарала он задавался вопросом, не сможет ли тот совершить самоубийство из мести, расплавившись до шлака прямо на палубе, тем самым проделав дыру в корпусе корабля и потопив «Дочь орлана» целиком.

«Выбей из этого демона, заточенного в железе, хоть часть правды, – сказал ему Хьил у походного костра. – Ты будешь сражаться вслепую, пока не сделаешь это».

Так что он позволил Кормчему разглагольствовать. Использование глифов Принуждения было тяжелой работой, истощало. Он не хотел такое повторять слишком часто без особой необходимости.

«И – будем честны, Гил, – тебе не очень нравятся новые глифы, верно? Тебе не нравится липкое, темное чувство, которое ты испытываешь, когда обращаешься к ним, тебя охватывает такое ощущение, словно всю ночь отчаянно трахался и слишком много раз кончил, словно вот-вот утратишь то, что непозволительно потерять, словно сдираешь свежий струп с души и смотришь, что из-под него сочится…»

Бледный солнечный свет падал сквозь снасти над его головой, отбрасывая на лицо тень, похожую на лестницу. Левая рука под повязкой болела. Он почувствовал странный холод, несмотря на улучшение погоды.

Но Нойал Ракан наблюдал за ним, стоя по правую руку, словно реквизированное кресло было самим Блистающим троном, а Рингил – его императором. С такелажа и верхних палуб «Дочери орлана», как с носа, так и с кормы, все как один наблюдали за ним: морские пехотинцы и рядовые гвардейцы Трона Вековечного, запуганные и завербованные каперы Клитрена. Все ждали, что он будет делать дальше.

Он отбросил свои сбивчивые мысли, упорядочил то, что удалось собрать.

– Итак, что у нас есть… Во время войны с двендами кириаты закинули в небо этого Стратега Ингарнанашарала, вооруженного до зубов и пылающего от возложенного на него священного долга. И через несколько тысяч лет ты спустился в огне с тех же полыхающих небес, едва способный проковылять пару ярдов оттуда досюда, и без возможности причинить подлинный вред чему-то или кому-то… – Он бросил кислый взгляд на свою перевязанную руку. – …если оно не прикасается к твоему корпусу. У тебя нет оружия, но священный долг вечен, так что можем предположить, что он остался.

– Ничто в моих словах не было…

– Заткнись, я еще не закончил. – Рингил призадумался. – Священный долг подразумевает защиту кириатов и уничтожение двенд. Кириаты ушли – все, кроме одной, или половинки, если соблюдать точность с точки зрения родословной, и ты счел возможным отправить ее аж на Хиронские острова. Вот тут происходящее утрачивает смысл. Каким образом Арчет Индаманинармал может быть в большей безопасности посреди опасных морей, в трех тысячах миль от дурного политического конфликта, чем дома в своей постели? Напрашивается вывод, что в Ихельтете назревает какая-то гадость и ты ее предвидел. Но насколько плохой должна быть хрень, чтобы оправдать это путешествие?

– Возможно, нас ждала награда, которая значила больше, чем риск.

– Если она и была, то мы ее не нашли. И ты в этом смысле не очень-то помог.

– Возможно, награда уже была в ваших руках и не нуждалась в поисках.

Рингил вскочил на ноги.

– Да, и, возможно, тебе лучше начать отвечать на мои вопросы начистоту, пока я не вышел на хрен из себя и не отправил тебя купаться.

Он снова ощутил непроизвольное напряжение в животе. Глифы собрались на кончике языка, теснились там, как будто жаждали опять вырваться на свободу. «Чем глубже ты погружаешься в икинри’ска, – говорит ему Хьил в лагере где-то посреди болотной равнины, – тем меньше она твой инструмент, тем больше ты – врата для нее».

М-да, на этот раз он зашел довольно далеко.

– Ты не сформулировал свой вопрос с достаточной ясностью, – самодовольно заявил Анашарал. – Сделай это, и я с радостью отвечу.

– Что, – проговорил Рингил, выделяя голосом каждое слово, – за угроза нависла над Ихельтетом?

– Землетрясение. – Теперь в тоне Кормчего не было и следа напряжения или сопротивления. Глифы снова превратились в тонкие царапины на металле, которые совсем не светились. – Утонувшие Дщери Ханлиага снова забеспокоились.

«Ебать. – Рингил попытался сделать невозмутимое лицо, однако… – Ебать».

– И Цитадель, – продолжил Анашарал, – почти наверняка воспользуется возникшей паникой среди верующих, чтобы добиться уступок от императора и начать священную войну на севере.

«Да что ты говоришь», – пронеслась в голове тоскливая мысль.

Он снова сел. Увидел мысленным взором толпы на улицах: топот ног, лес вскинутых рук со сжатыми кулаками. Услышал пронзительную, лающую истерику их песнопений, как будто сам находился в Ихельтете. Все эти рассерженные молодые люди с пылающими очами и крепкими мускулами маршировали тысячами, жаждая пролить кровь во имя Откровения…

– Ага, вот и Империя, о которой ты говорил, – протянул он, все еще скрывая свое потрясение. – Ну, помнишь – та, что построена на достижениях разума и науки?

Кормчий повысил голос:

– Я не говорил ни того, что кириатскую миссию выполнили достойно…

– Как скромно с твоей стороны.

– …ни того, что я на нее подписался!

Рингил моргнул, пораженный не только значением этих слов, но тем, как порывисто они прозвучали. «Вот оно».

Он сидел в кресле неподвижно, стараясь, чтобы осознание не отразилось на лице. Его разум лихорадочно заработал, и родилась уверенность – почти такая же крепкая, как железный панцирь Анашарала. Вот она, та оговорка, та уязвимость, которую он искал, та щель в полированном фасаде Кормчего.

«Просто нужен рычаг, чтобы ее вскрыть».

– Если ты не подписывался на миссию Нама, – медленно проговорил он, – тогда Империя для тебя ничего не значит, разве что в качестве…

И тут он все понял.

Словно песок сдуло с резных линий какого-то замысловатого древнего архитектурного сооружения, давно погребенного в пустынях вокруг Демларашана. Каменная кладка и орнамент медленно проступили в поле зрения, и пусть у него еще не было четкого представления об общей структуре, но…

Он снова услышал слова Кормчего: «Выковать и закалить оружие».

И собственные, бездумно брошенные: «Они забрали твое оружие».

– Ваш священный долг состоял в том, чтобы уничтожить двенд. – Он прощупывал путь с каждым словом. – И они вернулись. Ты пытаешься превратить Ихельтет в оружие, чтобы снова их изгнать. Но как это должно сработать? Джирал – избалованное отродье, дальновидности у него не больше, чем у амбала из портовых трущоб, а без кириатов…

На корпусе Кормчего слабо вспыхнули узоры глифов Принуждения. Рингил наткнулся на верный путь.

Он…

– Да ты шутишь, – вдруг сказал он. – Ты точно шутишь.

– Ты еще не задал мне ни одного вопроса, Эскиат. – В голосе Анашарала по-прежнему не было напряжения, но угрюмость вернулась.

– Арчет? Ты пытаешься… посадить Арчет на Блистающий Трон?!

Глифы яростно вспыхнули.

Рингил внезапно начал смеяться.

Сначала он издал короткий недоверчивый смешок, но потом от этого звука его губы раздвинулись, словно плохо зашитая рана, и он расхохотался.

Возможно, это был ужас, скопившийся за время, проведенное в темных ущельях и оврагах, ощущение бесчисленных неутомимых глаз, нависших над ним и задумчиво наблюдающих за его медленным продвижением, тесные, извилистые коридоры и тропы, мельтешение множества конечностей над головой, скрежет когтистых пальцев по влажному известняку за спиной, где кто-то крадется, а потом с убийственной иронией постукивает по глифам, мимо которых он прошел, подметив…

«Ну ладно. Кончай с этим».

Он заглушил смех, снова превратил его в хихиканье, смутно радуясь тому, что где-то внутри него сохранилась способность к искреннему веселью. Он откинулся на спинку кресла, все еще с улыбкой от уха до уха.

– Ладно, шутки в сторону. Итак, с этим мы достигли полной ясности. Ты действительно планируешь свергнуть династию Химранов и сделать Арчет Индаманинармал императрицей? В этом и заключается главная идея?

– Сперва регентшей. – Анашарал выдавливал из себя каждое слово. – Но когда с течением времени она не состарится, когда ее перестанут воспринимать как человека и начнут – как богиню, когда оставшиеся Кормчие будут стараться служить ей, не будет никакой мыслимой замены ей на троне или во главе Империи. Она будет править как Вековечная Богиня-Императрица.

– Это если двенды сперва не раздавят нас всех.

– Если есть хоть какая-то надежда отбить двенд, она должна исходить из Ихельтета. – Голос Анашарала набирал обороты, и глифы померкли. Похоже, смех Рингила вынудил Кормчего наконец-то заговорить начистоту. – Твоя родина находится в плену у олдрейнской легенды, ее народ примет их с распростертыми объятиями и не будет задавать вопросов, пока не станет слишком поздно. Собственные древние мифы сожрут там всех живьем. Империя в культурном смысле далека…

– Да? Скажи это Пашле Менкараку и его гребаным дружкам из Цитадели. Они думали, что двенды – это ангелы.

– Такого бы не случилось под предводительством кириатки.

– И как именно ты собираешься обеспечить Арчет место на троне? – Рингил взмахнул рукой, его улыбка превратилась в кислую усмешку одной стороной рта. – Не похоже, чтобы она возвращалась домой с триумфом, успешно завершив героические странствия.

– Ей это и не требовалось. Сами странствия были чистым предлогом, клубком заимствованных легенд и полуправд, связанных вместе, чтобы обеспечить необходимый импульс ключевым игрокам.

Рингил замер. Стер последние следы своего веселья.

– Ты металлический ублюдок, – удивленно сказал он. – Я всегда знал, что с этой миссией что-то не так. Я знал, что ты играешь с нами – с самого начала.

– Выходит, ты отлично подавил свои сомнения.

– Я согласился не ради сраной миссии.

– Ах да, ты хотел кое-кого защитить. До чего же странно, что ей удается внушать такие чувства, не так ли?

– Да отъебись ты.

Он сердито уставился на перевернутого Кормчего, чувствуя, как в голове бурлит от новых откровений. За спиной напрягся Нойал Ракан. Он, как ни крути, был из Трона Вековечного. И хотя Гил не раз замечал в нем горькое разочарование качествами человека, занимавшего нынче Блистающий трон, в сущности, дело было не в этом. Клятва Ракана, как и всех его товарищей, была присягой самому трону, идее и идеалу трона, а не императору, который восседал на нем в отдельно взятый момент. Этого, плюс теплых воспоминаний об Акале, императоре-отце, и семейной связи с династией Химран на протяжении нескольких поколений, было более чем достаточно, чтобы подавить любую личную неприязнь к Джиралу, императору-сыну.

Хотя теперь, конечно, с землетрясением, войной и улицами, полными разглагольствующих идиотов-верующих, верность Джиралу может оказаться под вопросом. Было множество способов, которыми молодой непопулярный император мог умереть в подобном хаосе, – и кому-то полагалось занять его место, при этом могло и не найтись времени или желания, чтобы искать виноватых.

И все же… Арчет?!

– Тебе придется объяснить мне это медленно, – сказал Рингил. – Ты втюхиваешь Арчет Индаманинармал сказку про город в море и вечную кириатскую стражу, чтобы вытащить ее из города, прежде чем там все утонет в дерьме. Ты втюхиваешь императору, что над Империей нависла, вероятно, магическая угроза, он это не может игнорировать и отпускает Арчет. К тому же экспедиция организована таким образом, что у него появляется шанс заполучить легкую добычу ценой очень маленьких авансовых трат и еще отправить нескольких богачей-придворных с самым дурным нравом в такую удобную добровольную ссылку на моря, где…

Он осекся.

Когда завывающие ветры унесли остатки песка и богато украшенное резьбой и зубцами здание выступило из пустыни целиком, демонстрируя свой истинный облик, оно оказалось больше, чем Рингил себе представлял. Он почувствовал, как спотыкается перед этой громадиной, и песчаные бури осознания пронеслись сквозь его разум.

– Капитан… – Он услышал свой голос, обращенный к Ракану, издалека. – Рука начинает всерьез меня беспокоить. Вы не могли бы принести мне пару частиц фландрейна, разведенных в воде?

Капитан Трона Вековечного колебался.

– Мой господин, но ведь это… – Он указал на Кормчего.

– Да, это важное дело, согласен. – Гил повернулся в кресле и посмотрел Нойалу Ракану в глаза. – И мы продолжим, как только проклятая рука перестанет мешать мне мыслить ясно. Ступайте, капитан, со мной все будет в порядке. Не думаю, что мне грозит какая-то опасность. Я… Мне просто очень больно.