Текст книги "Темные ущелья"

Глава шестидесятая

Мир ненадолго исчез, а затем вернулся в виде фрагментов, окрашенных в алое.

Клитрен, оказавшийся рядом с Рингилом, когда тот упал, – наемник схватился за меч, наполовину его обнажил, а потом яростно, недоверчиво взревел, но рев захлебнулся, когда оборванная цепь с нечеловеческой быстротой хлестнула вновь и обернулась вокруг его горла и челюсти.

Глаза Шахна – зрачок, радужка – все растворилось в невыразительной, пристально глядящей черноте…

Вот он видит причал, на котором лежит, словно червь, и трупы, разбросанные повсюду…

– Отплывайте, отплывайте – они здесь! – Голос Шахна звучал с той же паникой, которая привлекла внимание Гила и Клитрена. – Гребите, если вам жизнь дорога! Господин Рингил повержен, разорван на части! Убирайтесь на хуй отсюда! Демоны северян приближаются!

Его плоть, казалось, усохла на костях, пока он вопил. Рингил увидел, как обветренные черты южанина отслаиваются, словно кожаные лоскуты под ножом сапожника. Под ними оказалась бледная изможденная физиономия – с резкими чертами, с торжествующим оскалом – лицо алебастрового демона нависло над поверженным черным магом.

Так похож на Рисгиллен, на Ситлоу – Рингил не смог подавить ни тоску, которая всколыхнулась в нем от этой мимолетной мысли, ни разъедающую ненависть к себе, которая явилась следом и обожгла изнутри.

Но это был не Ситлоу, не сестра Ситлоу и не кто-то из знакомых ему двенд.

И последний образ-обрывок перед тем, как он канул во тьму…

Клитрен лежит, повернувшись к нему на камнях Причала Чужеземца, не далее чем в полутора ярдах, и лицо его медленно чернеет, а глаза выпучиваются: поверженный наемник задыхается оттого, что его раздавленная гортань опухает.

А потом – все.

Голоса в кружащейся темноте.

Ну, во всяком случае, голос – эхо, собирающееся в один знакомый тон.

– …и если это хоть немного тебя утешит, я могу с некоторой долей уверенности сказать, что твоя подруга кир-Арчет Индаманинармал на самом деле жива и здорова. Она все-таки не утонула у побережья Пустошей.

«Анашарал?»

– Ингарнанашарал, по правде говоря. Я снова Стратег, более-менее цельный. – И Рингил, как будто впервые расслышав новый, чуть более звучный тембр голоса, который напугал двенд во дворце Финдрича, наконец-то понял, что это значит. – Мы, конечно, не были официально представлены друг другу, хотя я был с тобой с тех пор, как спас от уз призывателя бури.

– Значит… икинри’ска… это сработало?

– Да, сработало. Превосходным образом. То, как ты овладел системой глифов, вписанных в этот мир, весьма примечательно. Ты преуспел в том, чтобы заставить Анашарала пойти против всех вложенных в него команд и принуждений, прервать обособленное существование и вновь полностью объединиться с каркасом Стратега, оставленным позади. Слияние вышло неуклюжим: тут и там видны соединения и трещины, и кое-что все еще истекает в пустоту – но, честное слово, я впечатлен. И я цел.

– Хорошо. – Губы Рингила онемели, он не был уверен, действительно ли ведет этот разговор, звучат ли его слова вслух или только в голове. – Значит, ты можешь мне помочь убраться на хрен отсюда.

– Ах, да. Ты об этом.

Его связывали, поднимали. Но зрение ему отказало: он видел лишь осколки, пронизанные темнотой с красными прожилками. Едва успевал замечать кружащиеся, разбитые на куски образы – лица двенд, склонившихся над ним, всматривающихся в него; Рисгиллен, беседующую с новым двендой, который изображал Шахна; ночное небо и дождь, падающий с него.

Его голова откинулась назад – он увидел позади Причал Чужеземца, перевернутый вверх тормашками, труп Клитрена Хинерионского, скрюченный среди других разбросанных мертвецов. Дрожащий, перевернутый вид освещенных огнем вод гавани, и там – он в отчаянии напрягал глаза, но не сумел сфокусировать взгляд на увиденном – второй баркас Ньянара, уменьшенный расстоянием до размеров игрушки, изо всех сил идущий прочь, уже почти у входа в гавань…

– Я боюсь, – сказал Стратег без тени сожаления, – что спасти тебя из этого затруднительного положения невозможно. На самом деле – и будет только справедливо тебе об этом сообщить, – ты оказался вновь в руках двенд почти полностью в результате моих усилий. Именно я помог Латкину из клана Талонрич сбросить человеческое обличье, которое к нему почти приросло.

Рингил опять увидел это: сержант морской пехоты Шахн стоял над ним и его лицо, начиная от глаз, съеживалось и отпадало, как сброшенный наряд.

– Это сделал ты? Какого хрена?

– Я думал, это очевидно. Возможно, ранения затуманили твой мозг. Я же сказал тебе, кир-Арчет жива.

– Ты продолжаешь дрочить на эту дурацкую гребаную фантазию про Богиню-Императрицу? – От ярости слова делались бессвязными, превращались в слабую жалкую пародию на гнев, какого Рингил желал. Он ощутил подступающую тошноту. – Я же говорил, что буду молчать, железный говнюк. Я дал тебе слово!

– Да. Но, боюсь, проблема не в том, что тебе стало известно о плане.

– Так в чем она, мать твою?

– В тебе.

Они забирали его с собой. Он миновал жар и беспокойный танец пламени слева от себя, красные и желтые языки огня плясали в плотной темноте. Фасады домов поднимались по обе стороны, закрывая куски неба, пока они покидали гавань и направлялись – как он догадывался – обратно в Тервиналу. Голос Стратега следовал за ним, дружелюбно звуча в ухе.

– Ты должен понять: клика участников миссии складывается довольно неплохо, как и надеялся Анашарал. Шанта, Шенданак, Танд. Жизнеспособное ядро все-таки сформировалось, и эти трое втянут остальных, как только вернутся в Ихельтет. Сцену для этого подготовили некоторое время назад – недовольство правящей династией зрело давно, обида прибрежных кланов теплилась, пока ее не начал подпитывать дух чистого предпринимательства вкупе с амбициями и ограничения, установленные дворцом и Цитаделью, не начали раздражать. Теперь добавим глубокое отвращение к новой войне и идиотам, которые ее ведут. Это очень многообещающая смесь. Она приведет к тому, что Джирала Химрана сместят с Блистающего Трона еще до конца года. К сожалению, наши заговорщики выбрали не ту фигуру, чтобы заменить его.

Осознание обрушилось на Рингила, словно гиря весом в тонну.

– Да ладно тебе, – еле слышно выдохнул он. – Я? Гребаный педик-изгой?

– Это искушенные люди. Им все равно, и они с радостью повесят занавесы и поставят приспособления, чтобы справиться с теми, кто придерживается иного мнения. Невежественные ослепнут, грубые будут ограничены в свободе действий или исчезнут, и затраты посчитают незначительными. Это тебя они хотят видеть на Блистающем Троне, Рингил Эскиат, – тебя, отпрыска изгнанного из Ихельтета благородного рода, героя войны, бескорыстного военачальника, с неохотой возглавляющего людей, человека. Кир-Арчет Индаманинармал не в силах конкурировать со всем этим. Я не могу позволить тебе встать у нее на пути.

– Ты тупой металлический ублюдок, – пропыхтел Рингил – это были последние отчаянные остатки сопротивления, но что-то – будь то колдовство двенд или раны, – он не мог понять, вновь утягивало его в кружащуюся мягкую тьму. Слова эхом отражались где-то наверху, пока он падал. – Она этого не сделает, Кормчий, ей это на хрен не нужно. Она никогда не обратится против Химранов; они – краеугольный камень всего, что построил ее народ.

– Да, полагаю, я принял во внимание и учел это. Механизмы на месте. – Голос Стратега оставался странно близким и четким по мере того, как Рингил проваливался в беспамятство. – Но спасибо за заботу. О, и спасибо за героическую службу по освобождению наших основных заговорщиков. Ты победил, как и подобает герою. Тебя будут помнить и почитать – если не вечно, то, конечно, очень долго, я полагаю. Прощай.

И дальше, вниз по бесконечному, покрытому серой паутиной туннелю утрат, уходящему в черноту.

На этот раз, возвращаясь, он знает, что это колдовство, – он чувствует его запах. Ощущает вкус в глубине горла, как будто употребил слишком много крина. Видит двенд, мерцающих вокруг, как голубое пламя свечи размером с человека, еще до того, как открывает глаза.

И все же он их открывает.

Стоячие камни, укоренившиеся на склоне унылого низкого холма.

Они возвышаются по обе стороны от Рингила, изгибаются кольцом, безликие и грубо отесанные. Двенды сбились в кучку из шести или семи особей, одетых в черное, в центре круга, обсуждая что-то на своем родном жутком языке, в основном повернувшись спиной. Необъяснимо, но Рингил уже на ногах, хотя это, кажется, не стоит ему никаких усилий. Откуда-то дует холодный ветер, над головой – торопливое серое небо, и у него болят кости.

Он пытается сплюнуть. Вместо этого кашляет и давится. От холодного воздуха кашель делается резким, скрипучим. Тупая боль в груди, поперек груди, – он смотрит вниз, понимает.

Они привязали его прямо к одному из камней. Живая бечевка Рисгиллен – маслянистая, блестящая веревка шириной всего в палец, но обмотанная вокруг него дюжину раз, а то и больше, высоко под мышками и плотно обхватившая грудь, и ниже по животу, пригвоздив руки; и все эти витки тлели бледно-синим пламенем, шевелились, как беспокойные змеи. С ним уже такое бывало, он уже видел эту штуку в действии еще в Ихельтете – она могла сжимать или ослаблять хватку, скручиваться, прорастать свирепыми шипами, все по прихоти своей хозяйки – о, гляди-ка, вот и она…

Рисгиллен отвлекается от беседы с другими двендами, видит, что он очнулся. От такого зрелища на ее лице расцветает широкая улыбка. Она идет к нему через высокую и густую, спутанную траву – идет неспешно, как будто в ее распоряжении все время в мире, и он не видит даже следов боевого напряжения, как было в особняке Финдрича.

– Рингил, – говорит она таким тоном, словно видит перед собой любимейшего товарища или друга семьи. – Наконец-то ты проснулся.

Он собирается с духом, когда она подходит ближе, но старается этого не показывать.

Кажется, не выходит. Ее губы кривятся.

– О, не переживай, герой. Я не причиню тебе вреда, как это было на юге. Теперь твоя плоть слишком ценна для нас.

Он пьяно качает головой.

– Мы должны прекратить встречаться вот так, Рисгиллен.

– Прекратим. Это будет последний раз, обещаю. Разве ты не чувствуешь, как мало страниц осталось в твоей истории?

Он для пробы тянется к икинри’ска. Бесполезно. Все равно что затянуться криновым косяком, но наполнить легкие одним лишь древесным дымом. Все равно что вместо Друга Воронов обнаружить пустые ножны.

Рисгиллен снова улыбается ему.

– О, не волнуйся. У нас есть меч для тебя. Латкин из Талонрича скоро спустится с ним.

Она кивает на вершину холма, где… ну, что-то происходит – это точно. Но у Рингила никак не получается сосредоточить взгляд на этом «чем-то». Он видит дым и молнию, внутри движется нечто похожее на щупальце – и оно темное, как сердце бури, но смотреть на него напрямую больно глазам, словно от яркого света, и…

– Видишь ли, на это ушло некоторое время, – продолжает сестра Ситлоу мягким, но настойчивым тоном. – На подготовку. На то, чтобы извлечь меч из разожженного тобою пожара, понять, что ты сделал, очистить клинок от соприкосновения с той… тощей унылой обезьяной, на которую ты его натравил.

– Видишь, Слаб… – Он цепляется за унылые обрывки юмора – больше, на самом-то деле, ничего не осталось. – Ты никогда никому не нравился, даже этой демонической суке.

– Но время здесь… – Рисгиллен взмахивает рукой, – как ты сам знаешь, гибкое. Здесь нет никакой спешки. И на этот раз мы собрали все детали со всей возможной тщательностью. На этот раз мы не недооцениваем мир, который должны вернуть.

– Это впервые.

– Ну да, знаки были сложными. Запутанными. Читать их оказалось трудно – труднее, чем мы привыкли. Когда Черный народ пришел в этот мир, они нарушили его целостность. Повредили вечные нормы. Они были Другими; они не принадлежали этому месту. За пять тысяч лет хаос и неразбериха, посеянные ими, все еще не утихли. Герои больше не выступают так ясно, как когда-то, в те времена, когда мы правили реальным миром. Они испятнаны, запачканы, их трудно узнать или оценить. Ситлоу думал, что видит в тебе нового героя, но я считаю, что на самом деле он видел вот это. – Она указывает жестом на круг из камней. – Твое преображение. Видишь ли, они принадлежали Кормориону. Их воздвигли и связали олдрейнской магией для него одного, последнего Темного Короля. Они были его силой и пристанищем в Серых Краях. Какое-то время казалось, что они могут перейти к тебе, что ты можешь надеть эту мантию. Но теперь я думаю, что это были просто отголоски этого момента – момента, когда Корморион снова выйдет из тени, из славного прошлого олдрейнов, и облачится в твою плоть.

Оказывается, ты все-таки не герой, Рингил. Ты просто вместилище.

Вопреки резкому тону, она протягивает руку и гладит его по щеке там, где проходит шрам, которым наградил его Ситлоу.

– Он был большой любовью моего брата. Корморион Илусилин Мэйн, Корморион Лучезарный. Никто из вашего рода, явившийся до или после, за все годы, пока мы прятались на задворках человеческих мифов и легенд, никогда не вызывал в Ситлоу Иллракском таких чувств, как Корморион. Возможно, он думал, что со временем тебе это удастся, но… – Она пожимает плечами. – Видишь, как все удачно складывается. Я чту память брата, мщу за любовь, которую он предложил, а ты отверг, и возвращаю истинное средоточие его сердца – все это одновременно. Месть и искупление в одном акте. Я лишь теперь понимаю, насколько это элегантно.

Он издает сдавленный смешок, похожий на кашель.

– А ты права, вашим вечным нормам и впрямь здорово досталось, верно? Искупление? Месть? Они не бывают такими чистыми, ты, хмельная гребаная сука.

– Нет, но будут. Все станет таким, каким было когда-то. Взгляни туда.

Она взмахивает рукой, указывая на склон холма. Рингил смотрит против воли – и видит собравшееся там войско двенд, тысячи их. Шеренга за шеренгой одетых в черное, закутанных в плащи фигур в безликих гладких шлемах, с оружием на плечах или в ножнах, неподвижных как статуи. Все они обращены в его сторону. Шлемы цельные, идеально подходящие к черным доспехам, стирающие любые признаки черт за дымчатым стеклом забрала.

Но Рингил знает, что они смотрят на него, и от этого знания словно лед ползет по спине.

Шмыгнув носом, он прогоняет холод. Вынуждает себя нацепить боевую ухмылку.

– Если они все думают, что я услужу им, как твоему братцу… м-да, натрут мне там все до охуения.

Рисгиллен не клюет на приманку. Она качает головой.

– Они ждут своего старого военачальника. Его приход как ничто объединил олдрейнов с той поры, как мы были изгнаны. И когда он к ним вернется, они последуют за ним из Серых Краев и вступят в битву с ветхим подобием Империи, которую Черный народ сколотил в наше отсутствие, чтобы сокрушить ее.

– Не думаю, что твоим войскам понравится ихельтетская погода, Рисгиллен. Весь этот ослепительный солнечный свет, эти яркие голубые небеса. Они ведь там уже один раз облажались, помнишь?

Она улыбается.

– Но голубого неба больше не будет, Рингил. Ты не знал? Утонувшие Дщери Ханлиага вновь зашевелились, и они готовы опять погрузить мир в тень. И клан Талонрич прямо сейчас готовится вздрючить их пожестче там, где это принесет наибольшую пользу. – Еще один широкий жест, на этот раз – указывающий на вершину холма и клубящуюся тьму, которая там угнездилась, словно буря на цепи. Ее голос становится оживленным. – Смотри – это Когти Солнца, набирающие силы под руководством призывателей бури. Это глашатай прихода Кормориона, боевая сирена, за которой олдрейны пойдут на войну. Это средство вернуть наконец то, что издревле по праву принадлежит нам.

Он все еще не может точно определить, что такое Когти Солнца, но у него на глазах синие линии, похожие на письмена, пробиваются сквозь бурлящую черноту – и появляется двенда. Без шлема, бледное лицо и иссиня-черные длинные волосы обнажены – и он достаточно близко, чтобы Рингил его узнал.

Латкин из клана Талонрич, которого он в последний раз видел стирающим с себя плоть морпеха-сержанта Шахна, как шлюха в конце ночи стирает макияж. Его руки в черных перчатках, и правой он держит за лезвие длинный меч – «Эх, Гил, никто нам не даст награду, если мы угадаем, что это за меч…» – а в левой виднеется что-то еще. Поначалу Гил не может разглядеть, что это за штука, но, когда двенда спускается по склону, он все понимает – и его сердце в стянутой веревками груди начинает колотиться.

Это шипастая железная корона, и он ее уже видел.

Его собственный призрак носил ее, сидя напротив него у костра Хьила, в Серых Краях, ухмыляясь, как череп.

Латкин достигает края каменного круга, неловко перекладывает корону в ту же руку, которой держит меч, и быстро рисует серию символов в воздухе, прежде чем переступить через пролегающий там невидимый порог. Меч приходит в неистовство. Жало хлещет в воздухе, как обезумевшая змея. Гил видит, как призыватель бури гримасничает и крепче сжимает клинок рукой в перчатке.

– Может, чуть-чуть поможешь? – рявкает он на Рисгиллен. – Возьми хотя бы это.

Она подходит к нему, берет корону обеими руками и несет ее Рингилу. Надевает ему на голову, по-залихватски сдвинув набекрень. Холодное косое прикосновение железной ленты к лбу. Рисгиллен отступает назад и оглядывает его.

– Тебе идет, – мрачно говорит она.

Латкин вновь берется за меч Иллрака, на этот раз двумя руками. На миг с благоговением поднимает, словно предлагая клинок небесам, а затем вонзает лезвие на фут в землю внутри каменного круга, в паре ярдов от того места, где привязан Рингил. Холодный жалобный крик пронзает воздух – словно заблудившаяся одинокая чайка над бескрайним свинцовым океаном. Невозможно сказать, откуда он исходит, кажется, что его несет ветром со всех уголков неба сразу. Меч дрожит в земле.

– Вот и все, – говорит призыватель бури. – Он здесь, без сомнения.

Рисгиллен нетерпеливо жестикулирует.

– Тогда чего же мы ждем?

Латкин пожимает плечами. Он снова с любовной осторожностью вырывает меч из земли и несет его Рингилу. Жало извивается, заостренный конец царапает и тычется в пустоту. Рингил сжимает кулаки. Рисгиллен видит это и улыбается. Она кивает на веревки, связывающие его грудь, и одна из них высвобождается из-под его руки, обвивается вокруг левого плеча и быстро спускается вниз, мимо локтя, обхватывая его обнаженное предплечье и запястье, обрастая лозами-потомками, каждая из которых выискивает палец и оттягивает костяшки одну за другой, выпрямляет всю ладонь и держит ее наготове, чтобы принять меч.

«Фирфирдар, если ты когда-нибудь была на моей гребаной стороне, сейчас бы самое время появиться и продемонстрировать этот факт».

– Темный двор не будет вмешиваться, – рассеянно говорит Латкин, как будто Гил произнес это вслух. – Им не позволено иметь столько власти. Никому не позволено с той поры, как мир был переписан, – даже тем, кто первыми написали текст. И твое владычество над икинри’ска тебе здесь не поможет. Талонрич держит эту силу под контролем.

Он дергает подбородком, указывая на беспокойную бурю на вершине холма, на тьму, которую сдерживают там.

– Здесь присутствует бо́льшая часть клана. Их объединенная воля противостоит твоей. Я не мой кузен Атальмайр – я не рискую понапрасну.

Рингил обнажает зубы.

– Ах да, твой кузен Атальмайр умер, визжа как свинья. Я разрубил его на части. Просто чтобы ты знал.

На бледном, как кость, лице Латкина подергивается мускул. Что-то темное и извращенное внутри Гила радуется от этого зрелища, как будто ему удалось вонзить острие кинжала в плоть призывателя бури.

Вред причинен.

«На что еще, кроме смертоубийства с применением остро заточенной стали, ты действительно годишься, Рингил Эскиат?»

«И в самом деле, на что еще?»

– Ну, ты-то не умрешь, – бесцветным голосом сообщает призыватель бури. – Во всяком случае, не в том смысле, в каком вы понимаете это слово. Но до конца жизни будешь в ловушке собственной плоти, глядя на мир глазами Кормориона Илусилина Мэйна. Я попрошу его, в качестве личного одолжения, разыскать твою семью и друзей, когда он возьмет мир штурмом, и обойтись с ними чрезвычайно особенным образом, чтобы ты мог наблюдать. Я полагаю, ты уже кое-что видел из методов, которыми мы наказываем непокорных.

Он поворачивается к Рисгиллен.

– Хочешь что-нибудь сказать?

– Просто сделай это.

Меч вкладывают в его раскрытую ладонь. Жало обвивается вокруг нее, крепко стягивает. Обхватывает обнаженное предплечье от начала до конца, и его прикосновение оказывается интимно теплым и странно скользким. Приподнимается и вонзается в плоть где-то выше запястья, проникает между сухожилием и мышцами. Рингил чувствует, как оно закапывается все глубже, обрастает колючками. Но боли на удивление мало. Он видит, как Рисгиллен улыбается и на прощание вздергивает подбородок.

А потом весь мир идет наперекосяк и рушится.