Читать книгу "Крик журавлей в тумане"

Глава 20

В мае 1968 года Ивановы получили новую трехкомнатную квартиру. По случаю такого радостного события из Москвы приехали баба Настя и тетя Лена. Они помогли Ивановым устроиться в новой квартире и весело справить новоселье, на которое была также приглашена соседка по прежней, коммунальной, квартире Клавдия Ивановна. Она так искренне расхваливала Надю, что обычно резкая в отношении к снохе баба Настя сменила гнев на милость, пообещав осенью пожить у сына пару неделек.

Летом, на каникулы, окончив первый курс училища, приехал Мишка. В день его приезда Танька была дома одна. Услышав звонок, Танька, как учили родители, подошла к дверям и громко спросила:

– Кто там?

– Это я, Тань, открывай, – услышала она в ответ незнакомый бас.

– Кто ты? – испуганно переспросила Танька.

– Ну, Мишка, брат твой.

Танька приоткрыла дверь и посмотрела в щелочку: перед ней стоял широкоплечий парень, мало похожий на ее брата.

– Ну, ты что, сестренка, не узнала? – улыбнулся он, и Танька без страха открыла дверь, потому что улыбка у парня была действительно Мишкина.

– Привет, сестренка, – он подхватил Таньку на руки и закружил по прихожей, – а ты совсем не выросла, так и осталась кнопкой.

Танька поцеловала брата в щеку и укололась:

– Ой, какой ты колючий, как папа.

Мишка рассмеялся:

– Привыкай, сестренка. А где родители, на работе?

– Ага, – Таня кинулась к телефону. – Сейчас я им позвоню.

– Надо же, – удивился Мишка, – всего год, с прошлых каникул, дома не был, а здесь столько всего нового. И квартира, и телефон. В таких хоромах заблудиться можно.

Первой с работы примчалась мама. Она долго целовала Мишку, крутила его во все стороны, рассматривала, будто впервые увидела собственного сына. Пришедший позже отец был скупее на ласки, но чувствовалось, что и он радовался приезду сына. Вечером вся семья собралась за праздничным столом.

– Ну вот и встретились, друзья, теперь вам скучать не придется. Дело молодое, погулять надо. Только спиртным не увлекайтесь и поведение свое контролируйте, не маленькие, – напутствовал их Алексей.

Через неделю Томка доложила Тане, что брата видели с Галей из соседнего дома, которую он провожает с танцев и выгуливает в парке. Подружки устроили засаду и выследили влюбленную парочку, направляющуюся на танцы.

– Надо бы за ними после танцев проследить, – деловито сказала Томка.

– Зачем? – удивилась Танька. – И так ясно, что встречаются.

Галя ей не понравилась. Она была симпатичной, пухленькой простушкой. Танька считала, что ее брату нужна другая девушка, не такая дурочка.

– Откуда ты знаешь, что она дурочка? – горячилась Томка, которую этот вывод возмутил. – Ты так про всех можешь сказать, и про меня тоже.

– Про тебя не скажу, – успокоила ее Танька.

– Ничего она не толстая, – продолжала спорить с ней Томка. – Нельзя так относиться к людям.

– Я не отношусь, а высказываю свое мнение.

– Плохое у тебя мнение. Я теперь поняла, почему тебя зовут единоличницей.

– Почему?

– Потому что у тебя обо всех плохое мнение. Думаешь, что ты и твой братик лучше всех и умнее, а на других плюешь. Ты ведь даже дружить ни с кем не умеешь. Одна я тебя терплю. Потому что добрая и обид не помню, а с другими ты давно поругалась.

Танька задумалась. Подруг у нее и в самом деле было мало, но она от этого не страдала, потому что рядом были родители, Томка, Мишка и книги.

– Знаешь, Том, я без тебя и правда, наверное, ни с кем бы не дружила, – сказала она, – поэтому давай не будем ругаться.

– Давай, – охотно кивнула Томка и в свою очередь пошла на уступки. – Галя и в самом деле не фонтан. Может, Мишка с ней просто так ходит, тогда нечего и беспокоиться. А если уже целуется, то все, пиши пропало, может и жениться. Не знаешь, он с ней целуется или нет?

– Откуда? Не стану же я у него спрашивать.

– Тогда надо проверить, выследить его после танцев. Он во сколько возвращается?

– Поздно, я сплю уже.

– Тогда целуется, – сделала неожиданный вывод Томка, – если бы не целовался, то рано бы приходил. Танцы в одиннадцать заканчиваются.

– Что же теперь делать? – расстроилась Танька.

– Следить будем. Прямо завтра и начнем, – решительно сказала Томка. – Завтра суббота, как раз танцы будут.

– Мне родители только до десяти разрешают гулять, – напомнила Танька.

– Мне тоже. Давай скажем родителям, что нас Вовка позвал на день рожденье и отпросимся у них до полдвенадцатого.

– А когда он нас звал? – удивилась Танька.

– Господи, какая же ты сама глупая, а еще на Галю говоришь. Это мы соврем так.

– А почему про Вовку?

– Потому что всех девчонок наши родители знают и могут проверить, а Вовку нет.

– Ну, давай, – согласилась Таня, думая о том, что ее отец знает и всех мальчишек. – А тебя отпустят?

– Ну, постараюсь уговорить, – неуверенно сказала Томка.

– Я тоже.

Опасения подруг были напрасными: долго уговаривать родителей им не пришлось.

Жители Синегорска, даже те из них, кто прежде не имел никакого представления о том, как растет картошка и чем свекла отличается от моркови, увлеклись сельским хозяйством. Город начал обрастать садово-огородническими кооперативами. Деревья и кусты безжалостно выкорчевывались, освобожденные клочки обильно засевались. При этом выяснилось то, на что раньше никто не обращал внимания. Оказалось, что земля в Синегорске болотистая, а климат – вредный для полезно-съедобной растительности. Все, что здесь не засыхало от палящего солнца, сгнивало от проливных дождей. Но люди не ждали милостей от природы и самоотверженно боролись за каждую грядку на своем огороде, найдя в этом новый для себя смысл жизни. Самым ходовым товаром в Синегорске стал навоз, а самой большой гордостью – урожай в виде помидора весом в килограмм или тыквы весом в тонну, или капусты… В общем, не важно, какой именно урожай, главное, чтобы заставлял соседа скрежетать зубами от зависти. Пребывая в состоянии битвы за урожай, родители подруг просто зафиксировали в своих мозгах, что их дети придут поздно, и эта мысль сразу же растворилась в заботах о шести сотках земли.

Свой наблюдательный пункт девчонки организовали в кустах, напротив танцплощадки. «Где-то на белом свете», – надрывалась пластинка, и в такт резвился народ. Танька заметила, что ее брат неплохо танцует. У Мишки получался даже вальс. Его друг, маленький, худенький Борька, тоже старался изо всех сил. При быстром танце он еще как-то активно егозил всеми частями тела, а вот во время медленных танцев заняться ему было нечем. Несколько раз он приглашал девушек, но они отвечали ему отказом. Тане стало жалко Борьку. Если бы она могла выйти из своей засады, она бы сама его пригласила, но мелюзгу, типа нее, на танцы не пускают, а жаль…

– Тань, Таня, очнись, – Томка потрясла за плечи замечтавшуюся подругу, – последний танец объявили. Приготовься.

– Ага, – прошептала Танька, – ты Мишку видишь?

– Вижу. Вон он с Галей танцует, – увидев, что подруга смотрит в противоположную сторону, она зашептала: – Да ты не туда смотришь, он в другой стороне.

Танька обернулась и увидела Мишку. Он обнимал Галю за талию и, раскачиваясь вместе с нею в такт музыке, прижимал ее к себе, при этом у обоих были такие блаженные лица! От обиды Танька судорожно всхлипнула.

– Ты чего, Тань, – спросила Томка, – плачешь, что ли?

– Конечно. Если бы твой брат начал кого-нибудь обнимать, я бы посмотрела, как ты не заплакала.

Народ с танцев расходился неохотно. Стемнело. Мишка с Галей шли, держась за ручки, как маленькие. Пройдя пару раз по единственной приличной и потому Центральной улице города, они свернули в парк. Девчонки следовали за ними на расстоянии. В парке Мишка обнял Галю за плечи. Она не сопротивлялась. Но дальше этого дело не пошло. Они шли и разговаривали, не собираясь целоваться.

– И о чем можно столько говорить? – возмутилась Томка. – Уже, наверное, полдвенадцатого, родители с ума сходят, а эти все никак не наболтаются.

– А может, они не будут целоваться? – с тайной надеждой на лучшее спросила Танька.

– Может, и не будут, – пожала плечами Томка. – А чего тогда шлындают туда-сюда? Шли бы домой.

Влюбленные продолжали накручивать километры, бродя по аллеям парка.

– Точно не будут, – радостно заключила Танька. – Значит, нечего бояться. Мой Мишка на Гальке не женится, потому что больше всех любит меня.

– Тихо! – перебила ее Томка. – Смотри вон на своего братика, любуйся.

Танькино сердце сжалось от боли. Ее братик, с которым она дралась и мирилась, спорила и соглашалась, который был для нее самым близким, после мамы с папой, человеком, и принадлежал только ей, сидел на скамеечке рядом с чужой Галей и целовал ее, как родную! Хотя нет, по-другому. Девчонки подкрались ближе и увидели, что он целует глаза и шею девушки. Родных так не целуют! Мишкина голова наклонялась все ниже и ниже.

– Все, хватит, пошли отсюда, – Томка дернула Таньку и потащила ее за собой.

От всего увиденного на Таньку нашло затмение. Она не понимала, куда они идут. Возле дома Томка начала ее тормошить.

– Тань, Таня, очнись. Мы пришли. Вот наш дом.

Танька посмотрела на нее взглядом ничего не понимающего человека и спросила жалобным голосом:

– Теперь он женится, да?

– Не знаю, может, и нет.

– А разве после такого можно не жениться?

– Вот как раз после такого-то и можно не жениться, – уверенно сказала Томка, поднимаясь по лестнице. – Вот твоя квартира. Иди, а я побежала к себе. – Томка жила этажом выше. – Чует мое сердце, нагорит нам от родителей!

– Где ты была, – набросилась на Таню мама, едва та вошла в квартиру, – ты знаешь, который теперь час? Отец хотел уже в розыск тебя объявлять.

Родители с утра пораньше умчались на огород, велев Мишке с сестрой прийти туда после завтрака, то есть с утра. Однако завтрак – понятие растяжимое. Танька с Мишкой проспали почти до полудня и завтракать начали тогда, когда все путные люди, как говорила мама, садились обедать.

Танька почти ничего не ела и украдкой наблюдала за Мишкой. У Мишки же, наоборот, был отменный аппетит и превосходное настроение. Он шутил, подсмеивался над Танькой и сметал со стола все, что на него ставилось.

– А ты чего мечтаешь? – спросил он, засовывая в рот очередной бутерброд. – Сейчас досидишься, я все съем. Останешься голодной.

– Миш, – спросила Танька, – а ты вчера во сколько пришел?

– А тебе какое дело?

– А такое. Ну во сколько?

– Поздно. Ешь. Знаешь, такая сказка есть.

– Какая?

– Про любопытную Варвару, которой нос оторвали. Она тоже все время спрашивала всех и нос везде совала, а потом этот нос у нее оторвали, чтоб не надоедала больше. А у тебя и отрывать ничего не надо. Твой нос сам отвалится.

– Да ну тебя, – надулась Танька, – разговариваешь со мной, как с маленькой, а у меня к тебе серьезный разговор.

– Ну, раз серьезный, то давай выкладывай, – Мишка дожевал последний кусок бутерброда, выпил чай и отодвинул от себя чашку, давая понять, что готов выслушать сестру.

– Ты на Гале жениться будешь, да? – выпалила Танька.

– А что, нельзя?

– Можно, конечно, только как-то неприятно.

– Ну и что, что тебе неприятно. Не тебе жениться, а мне, – ответил Мишка. – А мне вот очень приятно.

– И поэтому ты жениться будешь?

– Да что ты ко мне со своей женитьбой привязалась?

– Не с моей, а с твоей. Это ведь ты с Галей гуляешь, целуешься с ней.

– А ты откуда знаешь? Подсматривала, что ли? – абсолютно спокойно спросил Мишка, и Танька чуть было не кивнула в ответ, но вовремя опомнилась.

– Нет, Томка сказала, – соврала она, – а ей сестра доложила.

– А-а, – протянул Мишка, – выбрось ты эту чушь из головы, сестренка, пошли на огород. Надо родителям помочь, просили.

– А как же Галя?

– Что Галя? Была Галя, ее сменет Маня, – глупо пошутил он.

– Не смешно, – сказала Таня. – Так будешь ты на Гале жениться или нет?

– Нет! – торжественно объявил Мишка, вставая из-за стола. – Ни на ком я жениться не буду. Во всяком случае, в этом году и в следующем тоже.

– А разве можно не жениться, после того, что было? – спросила Таня, выдавая себя.

– А что было? – Мишка подозрительно уставился на Таньку, которая судорожно соображала, как же ей теперь выпутаться из сложившейся ситуации.

– Ну, это, это самое, – замямлила она.

В дверь позвонили. Танька, обрадовавшись неожиданному спасению, побежала к дверям. Но это, на ее беду, пришла Томка. Мишка сразу набросился на нее:

– Чего там твоя сестра про меня наговорила? Танька все утро меня пытает.

Томка недоуменно смотрела поочередно то на Таньку, то на Мишку.

– Да ничего вроде, – начала она было, но ее тут же перебила Танька.

– Ну, про Мишку, – затараторила она, – что он с Галей ходит.

– А! – догадалась Томка. – Ничего особенного она не сказала, только то, что ты с Галей гуляешь. Так об этом все знают.

– А ну вас, – махнул на них рукой Мишка, – некогда мне с вами лясы точить. А ты, Танька, не переживай, я, как надумаю жениться, невесту к тебе приведу на обозрение, чтоб ты свое мнение высказала. Ты ж у нас поэт, ценитель красоты.

– А как же Галя? – возмущенно в два голоса спросили девчонки.

– А что Галя? Она тоже за кого-нибудь замуж выйдет. Мало ли кто с кем гуляет. Гулять не запрещается, а женитьба – это дело другое. Здесь ошибаться нельзя. Не та жена, с кем вечерами трешься, а та, к кому с утра сердце рвется. Во, какой я умный! Хотите быть таким, как я? Не задавайте глупых вопросов! Все, пока, я на огород, – сказал он, выходя из квартиры.

– С одной стороны, хорошо, – сказала Таня, когда за ним закрылась дверь, – а с другой, Галю жалко.

– А мне не жалко, – возразила ей Томка, – надо себя соблюдать и не разрешать парням баловства. Так мама говорит.

– А если не получается себя соблюдать? Может, она Мишку любит.

– У всех, кто любит, бывают свадьбы, – со знанием дела заявила Томка, – как у моей сестры. А если свадьбы нет, значит, это баловство, так мама говорит.

– Раз говорит, значит, правильно. Мамы всегда все знают, – вздохнула Танька. – Пошли на огород.

На огородах было весело. Отовсюду доносился перестук молотков. Мужчины строили стандартные садовые домики в одно окно, женщины копались на грядках.

– Эй, сестренка, – крикнул, увидев ее Мишка, – беги сюда. Будешь нам гвозди подавать.

Они с отцом доколачивали последнюю стену дома.

– Сами возьмете, – распорядилась мама, – иди сюда, дочка, поливать будем.

Тане одинаково не хотелось делать ни то, ни другое, но раз уж Мишка работает рядом с отцом, решила она, то ей надо помогать матери. Таня взяла ведро и полезла за водой в неглубокий бочажок, который отец вырыл в конце участка. Томка убежала на свой огород.

– Ты полное ведро не зачерпывай, – забеспокоилась мама, – носи воду понемногу, чтобы не надорваться.

Таня таскала воду, поливала грядки, народ вокруг шумел и пересмеивался, но она этого не замечала. Она размышляла о странностях любви. Хорошо, если у нее получится так, как Томка говорит. А что будет, если с ней тоже кто-нибудь погуляет, а жениться не захочет? Ведь не спросишь же у парня, когда он тебя приглашает танцевать, будет он жениться или нет? Надо ждать, когда он сам предложение сделает. А вдруг он его никогда не сделает и поступит как Мишка. Галя, наверное, думает, что он на ней женится. Мечтает о свадьбе, может, уже и платье себе приглядывает, и фату. А Мишка скоро уедет, и вместо свадьбы будет у «брошенки» горе. И перед людьми стыдно станет. Парень гулял с ней, гулял, целовался, а потом взял да и смылся. Как баба Настя говорит – поматросил и бросил. Как же надо себя вести с парнями, чтобы не опозориться и не плакать после? А если вообще не ходить к ним на свидания и не танцевать с ними? Тогда, конечно, никто не опозорит и не бросит, но ведь и любви тогда не будет. А любовь должна быть обязательно, не зря о ней в самых интересных книгах пишут. И жить без любви, наверное, еще скучнее, чем читать книги, в которых про нее ничего не написано.

– Таня, что ты делаешь? – раздался рядом с ней возмущенный окрик матери. – Ты уже полчаса поливаешь одно и то же место, всю морковь залила. Не выспалась, что ли? Надо было меньше по ночам гулять. Сегодня вечером никуда не пойдешь.

– А что, она у нас уже по ночам гуляет? – спросил Мишка, забивая очередной гвоздь в стенку будущего дома.

– Да вот, – ответил ему отец, – явилась вчера в полпервого ночи, говорит, заигрались с девчонками на улице.

– Тогда понятно, – сказал Мишка, подозрительно поглядывая на сестру.

– Что тебе понятно? – не понял отец.

– Как гвоздь забивать понятно.

Вскоре вся семья Ивановых собралась у самодельного дощатого стола, накрытого синей в цветочек клеенкой.

– Эй, соседи, гостей не ждете? – окликнули их с соседнего огорода. – Мы в этом году еще посевную не обмывали, урожая не будет.

– Это точно, – согласился с соседским призывом Алексей, – милости прошу к нашему шалашу. Заходите, будем рады.

Пришли соседи слева, потом справа, потом еще откуда-то. Стол стал похожим на скатерть-самобранку: на нем появилось вдруг столько еды, что, казалось, съесть всю ее будет невозможно, но гости старались вовсю. Они ели, пили, говорили тосты и от души веселились, радуясь хорошей погоде и земле, собравшей их за единым столом. Дело шло к вечеру. Народ, основательно выпив и закусив, захотел петь. И запел. Сначала про тонкую рябину, потом про мороз-мороз. Получалось не очень складно, зато громко и дружно.

– Мам, мне пора, – сказал матери Мишка. – Я пойду, ладно?

Надя смотрела вслед своему взрослому сыну и, в который уже раз, думала о том, что жизнь летит слишком уж быстро, а время – великий лекарь. Нет уже той боли, которая раньше не давала ей спать, но все еще жива память о том человеке, который не позволил ей когда-то давно, в другой жизни, оставить Мишку сиротой.

Мишка все лето «гулял» с Галей, а потом уехал в свое училище. Галя провожала его до вокзала. Целовать ее Мишка в присутствии своей семьи не стал и, прощаясь с ней, обошелся одним только рукопожатием. Когда он сел в поезд, Галя помахала ему ручкой и прослезилась. А через неделю, возвращаясь вечером из школы, Таня увидела, что Галя прогуливается с другим парнем. Она шла с ним под ручку, в направлении парка, и улыбалась ему также, как когда-то Мишке.

«Вот как надо поступать, – подумала Таня, – надо гулять с разными парнями и ни по кому из них не плакать. Ведь если один уехал, то на его место всегда может приехать другой. В конце концов, кто-нибудь да женится».

Глава 21

В восьмом классе Татьяна раздумала быть журналистом.

В их школе действовал Штаб Боевой славы, который организовал учитель труда, Иван Иванович. Он был настоящим героем и в праздник надевал парадный пиджак с наградами, полученными им за геройство на войне. Решив стать историком, Таня активно подключилась к работе Штаба. По заданию Ивана Ивановича, она составляла списки земляков, погибших на войне, рассылала запросы в разные военные ведомства и очень жалела, что в Синегорске не было боев и партизан.

– Даже здесь не повезло, – посетовала она однажды в разговоре с мамой.

– Как это не повезло? – удивилась та.

– Ну, в других городах есть героические места, а у нас из всех достопримечательностей только один дзот, вросший в обыкновенную яму, и бывший военный госпиталь, – расстраивалась Таня.

Переживания дочери вызвали у Нади улыбку, а Таня обиделась.

– Вот ты смеешься, а ничего смешного нет. Где нам для нашего музея экспонаты брать, если в этом дурацком городе никто не воевал? Его даже ни разу не бомбили.

– А если бы бомбили? – спросила Надя.

– Тогда мы могли бы найти осколок бомбы и положить его в музее.

– Дочь, ты меня пугаешь. Ты говоришь и даже не думаешь о том, сколько людей могло бы погибнуть от этой бомбы. Тогда ведь и города могло бы не быть. Разве плохо, что он есть и мы с тобой здесь живем?

– Ты, мам, права, – согласилась Таня, – но все-равно жаль, что ничего героического в Синегорске нет.

– А вот это ты зря говоришь. Вон сколько людей в военном госпитале лечилось. И врачи здесь работали военные, и солдаты были. Ищите их. Где они теперь? Живы или нет? Помнят ли наш госпиталь? Если хотя бы несколько десятков найдете, знаешь, какой отличный музей получится, лучше, чем в Москве!

Работа по поиску людей, побывавших в госпитале во время войны, оказалась нудной и неинтересной. Иван Иванович раздобыл архив госпиталя. По нему ребята составили список и начали рассылать запросы. Ничего героического и особенного в этой канцелярской работе не было. Ни тебе раскопок, ни опасного для жизни поиска складов боеприпасов и документов. К концу октября, проработав менее двух месяцев в Штабе Боевой славы, Татьяна разочаровалась.

«Брошу, – решила Танька. – Скажу Иван Иванычу, что мне надо к экзаменам готовиться, и брошу. Пусть без меня своей почтой занимаются».

– Ты и редколлегию бросила, теперь и Штаб бросишь, что ли? – спросила Томка. – Сейчас никак нельзя, на следующей неделе нас в горком комсомола вызывают на комиссию. Спросят там тебя, какая у тебя общественная нагрузка, а ты что ответишь? Что Штаб бросила, что газету бросила? Тебя так и в комсомол не примут. Будешь до десятого класса в пионерах ходить.

Танька задумалась. В восьмом классе желание наверстать упущенное и стать членами ВЛКСМ охватило ребят пуще прежнего. Общественная работа шла нарасхват. Каждому была нужна хорошая характеристика, и ради нее все старались стать лучшими. Даже Синьков записался в санитарную дружину. Он нацепил на рукав своего потасканного пиджачка белую тряпку с красным крестом, которую ему отыскала где-то сердобольная тетя Клава, и ходил с ней по школе, проверяя у всех подряд чистоту рук и ногтей. Ребята постарше в ответ огрызались, а малыши честно протягивали ему руки, дрожа от страха. Чего они боялись, никто не понимал, но Синькову это нравилось. Он придирчиво осматривал каждый палец и заставлял малышей бегать в умывальник по пять раз в день. Продолжалось это до тех пор, пока у них от холодной воды не появились цыпки на руках. Тогда возмутилась школьная медсестра, и Синькова разжаловали из санитаров в рядовые, но характеристику для вступления в комсомол написали.

– Ладно, – согласилась Танька, – потерплю еще немного. Слушай, Том, а ты Устав ВЛКСМ выучила?

– Да нет еще. Никак не могу запомнить про… ну как его там, ну… – она нахмурилась и зашлепала губами, пытаясь вспомнить нужное слово. – Нет, не могу. Такое слово противное, никак не запоминается. Весь вечер вчера помнила, а сегодня опять забыла. Ты помнишь? – переключилась она на Таньку.

– А что я? Откуда я знаю, что ты забыла?

– Придется опять подглядывать, – недовольно сказала Томка.

Она вытащила тоненькую брошюрку и принялась сосредоточенно ее перелистывать.

– Вот, нашла, – радостно завопила Томка. – Про этот не могу запомнить, про демократический централизм. Тут так написано, что ничего не понятно.

– А, это! – сказала Танька. – Это я тоже никак не могу запомнить. Кто кому подчиняется и зачем.

– Может, шпору напишем? – предложила Томка.

– Там же комиссия сидит в двадцать человек, у них не спишешь.

– А ты откуда знаешь?

– Я у Светки из параллельного класса спрашивала. Их весной принимали, в конце прошлого года.

– И что она сказала?

– Сказала, что в горкоме комсомола есть такой зал, где сидят заслуженные комсомольцы города, их много. Ты заходишь в зал, и они начинают тебе задавать вопросы. Разные. И про Устав, и про учебу, и про общественную работу.

– А что, разве заслуженные комсомольцы бывают? – удивилась Томка. – Комсомол же до двадцати восьми лет всего. За это время заслужить ничего не успеешь, а потом коммунисты начинаются.

– Заслуженные, – объяснила Танька, – значит передовики, рационализаторы всякие и другие герои труда, а также комсомольские секретари.

– А, тогда понятно. Тань, а ты хочешь быть героем труда?

– Да! – гордо сказала Танька. – Я еще, может, на комсомольскую стройку после школы уеду.

– И я с тобой, – поддержала подругу Томка, – будем жить в лесу, в вагончиках. Как в фильме «Девчата». Тебе Рыбников нравится?

Перед днем приема в комсомол Таня очень волновалась. Она ни разу в жизни не сдавала экзамены и больше, чем вопросов, боялась строгой комиссии. Всю ночь ей снилась темная комната, огромный овальный стол и двадцать человек, сидевших за ним полукругом.

Наяву все оказалось намного проще. Комната была светлой, стол маленьким, а комиссия состояла из трех человек. Они задали Тане пару вопросов об учебе и общественной работе, а также о дне рождения комсомола и, удовлетворившись ее бодрыми ответами, велели заходить следующему.

Домой Таня возвращалась с красной книжечкой, на обложке которой горели золотые буквы: ВЛКСМ. Она несла ее в руках так, чтобы все прохожие видели, что теперь Татьяна Иванова – комсомолка. Она гордилась своим новым званием и радовалась тому, что никто и никогда больше не будет ее спрашивать про демократический централизм, который она так и не поняла. Дома родители устроили чаепитие по поводу вступления дочери в комсомол.

– Мам, а ты была комсомолкой? – спросила Таня у матери.

– Нет, – ответила Надя, переглянувшись с мужем.

– А почему? Ты что, плохо училась или у тебя общественной работы не было?

– Училась я хорошо. Просто тогда комсомола не было.

– Был, – возразила ей Таня. – Он в 1918 году родился, раньше тебя.

– Рождаются только дети, – недовольно поморщилась Надя, – а комсомолия и прочие там пионерии создаются. Впрочем, ты права. ВЛКСМ был создан в 1918 году.

– А если ты все знаешь, то почему в него не вступила?

– Потому… – замялась Надя, заметив предостерегающий взгляд Алексея, – потому… – Надя решительно отвернулась от мужа и твердо повторила слова, сказанные когда-то ее матерью, – потому, что у нас с комсомолией разные родословные. ВЛКСМ родом из октября, а я из…

– Мама хочет сказать, что она родом из другого месяца, – перебил ее Алексей. – Она ведь в декабре родилась, вот и получается, что у них разные родословные.

– А-а, понятно, – кивнула Таня, – хотя вообще-то ничего не понятно. При чем здесь какие-то родословные? Ты понял, пап?

– Просто мама так пошутила. Правда, Надюш?

– Правда, – тихо ответила Надя.

– Жаль, что ты не была комсомолкой, – посочувствовала ей Таня, – много интересного, наверное, пропустила. Ведь у комсомольцев такая интересная жизнь! Они города строят, слеты проводят и съезды разные, в турпоходы ходят по местам Боевой славы, ударными темпами выполняют пятилетние планы на производстве.

– О, Господи, что творится! – неожиданно громко воскликнула мама.

– А что? – недоуменно посмотрела на нее Таня.

– Ты, дочка, не обращай на маму внимания, у нее голова сегодня болит сильно. А вообще-то, мы тобой гордимся. Ты у нас умница и хорошая комсомолка.

– Можно тогда мы с Томкой в кино сходим на семь часов вечера, как взрослые?

– Сегодня можно, – разрешил отец, а вместе с ним и мама, – идите. Но чтоб в девять ноль-ноль были дома!

Когда дочь ушла, Алексей с укоризной сказал Наде:

– Надюш, договорились ведь, детям – ни слова!

Не ответив, Надя молча убирала посуду. Подойдя к окну, Алексей приоткрыл форточку и, устроившись рядом с ней, закурил. Надя легко и бесшумно передвигалась по кухне, хлопоча по хозяйству. Глядя на нее, Алексей в очередной раз подумал о том, что о такой жене, как у него, мечтают многие мужчины. Умная, красивая, интеллигентная. Если и повезло ему в чем-то в этой жизни, так это в том, что Надя досталась именно ему. Ради нее он отказался от продвижения по службе, оставшись скромным начальником отдела городского отделения милиции. А ведь мог бы и начальником управления быть, мог бы в район перевестись, а там, глядишь, и до Москвы бы добрался. Но отказался. Отказался, потому что для этого надо было развестись с бывшей заключенной Воросинской, вычеркнуть ее из своей жизни. Для него это было равносильно тому, чтобы вычеркнуть из жизни себя. Только с Надей он мог жить и дышать, и никакие должности не стоили того, чтобы променять на них Надю. Но дети – это совсем другое дело. Им предстояло строить свою жизнь с чистого листа, с листа, на котором не должно быть даже тени трагедии их матери.

– Закрыл бы ты форточку, – прервала его размышления Надя, – дует.

Алексей послушно закрыл форточку.

Обычно он в квартире не курил: жена страдала слабостью легких, и всякие сквозняки были ей противопоказаны.

– Извини, – сказал он, затушив папиросу, – зря ты сегодня…

– Так получилось. Я когда-то у своей мамы тоже про родословную спрашивала. Вот и вспомнила теперь, – Надя села на табуретку, теребя в руках полотенце. – Раньше мне жить было нельзя, а теперь вспоминать…

– Ну, зачем так, Надюш! Я же о детях беспокоюсь.

– Все правильно, очень правильно, – вздохнула Надя, – только я вот тут подумала о том, что твою маму они воспринимают как данность. Считают ее бабушкой, любят, уважают, а о моей даже и не спрашивают. Будто я прилетела к ним с неба, не имея ни рода ни племени. Может, зря мы с тобой конспирацию держим? Может, пора детям правду сказать?

– Не знаю, Надюш, как лучше. Не знаю. Хрущев сказал правду, и где он теперь? В Чехословакию наши танки ввели. Нашлись смельчаки, вышли на Красную площадь с запретными плакатами. А потом оказалось, что лагеря наши целы-невредимы. В них теперь новые политзеки вшей кормят. Ну, расскажем мы сейчас детям об их дворянских корнях, свернем им мозги. А дальше что? Они на площадь, а мы передачи носить? Ты этого хочешь?

– Я согласна с тобой, буду молчать, – Надя встала, подошла к Алексею. – А как ты думаешь, настанут такие времена, что я смогу рассказать своим детям всю правду о своей семье?