Читать книгу "Крик журавлей в тумане"

– Здравствуй, дарагой, – начальник погранотряда, Тимур Казоев, принял Андрея как друга, – садись, чай пить будем.

– Прибыл к вам для выяснения обстановки, – сказал Андрей, – требуются карты и советы.

– Все сделаем. И карты будут, и совет дадим, и помощь окажем.

Когда в чашках задымился вкусный, настоенный на травах чай, Тимур, протянув Андрею угощение из халвы и изюма, сказал:

– Ешь, друг, с чаем вкусно. За рекой так не угощают.

– Напряженно? – спросил Андрей.

– Не то слово, – помолчав, ответил Тимур и, не дожидаясь вопросов, продолжил: – Пойдете ночью. Маршрут покажу. На линию выйти поможем. Коридор для вас откроем. Маршрут не засвечен, хотя один раз наши по нему уже прошли. Успешно. Потом был контрольный срок. Духи не появились. Будем надеяться, что и не появятся. Конечно, риск всегда есть.

– На то и служба. Узкие места на маршруте есть?

– Одно ущелье. Если его пройдете – считайте, дело сделано. Поэтому надо сделать смотри как, – Тимур отодвинул опустевшие чашки, разложил на столе карту.

Андрей внимательно всматривался в карту местности, которую ему предстояло осваивать.

– Товарищ командир, разрешите войти? – в дверях штаба показался коренастый капитан.

– Входите, товарищ Иванов. Знакомьтесь, майор Тимофеев.

Андрей взглянул на вошедшего мельком: ему было не до знакомств и пустых разговоров.

– Мы работаем над маршрутом, ваша помощь тоже не будет лишней. Как вы думаете, проход отряда товарища Тимофеева через ущелье можно подстраховать таким образом? – Тимур провел на карте обходную линию.

– С этой стороны зеленка, в ней можно и танк замаскировать. Лучше не рисковать, – покачал головой Иванов, – по последним данным, нас меньше всего ждут здесь, – Иванов указал иное место на карте.

– Есть сомнения, – не согласился Тимур.

Почти полчаса командиры приводили доводы «за» и «против», прежде чем выбрали самый удачный на их взгляд вариант.

– Спасибо за помощь, – Андрей протянул руку Тимуру.

– И вам, товарищ Иванов, тоже спасибо, – Андрей повернулся к капитану и, вглядевшись в его лицо, только сейчас понял, что тот ему хорошо знаком.

– Мишка, ты?! – закричал он, узнав в капитане друга своего деревенского детства. – Откуда?

– Оттуда, – смеялся Михаил, – откуда и ты. Со службы.

– Надо же, чертяка! Военный!

– А ты думал, только питерские могут Родине служить?

– Да куда ж без вас, москалей!

– Друга встретил? – улыбался Тимур. – Давно не видел, да?

– Да с детства не видел, с самого раннего. А тут такая встреча!

– Полчаса у вас есть, – сказал Тимур, – не больше.

За это время старые друзья успели вспомнить и обсудить многое, и, уже прощаясь, Андрей спросил:

– Кстати, а как там твоя сестра? Припоминаю, что ее Таней зовут.

В ответ Мишка помрачнел:

– Лучше не спрашивай. Это из-за нее я в этой дыре капитаном жарюсь. Гулящей оказалась.

– Да брось ты, – не поверил Андрей, – такая смешная милая девчонка, и гулящая? Врешь!

– Ничуть. Сошлась с арабом, уехала с ним в Алжир. Мать плачет, отец в отставку ушел. Был начальником отдела в нашем городском отделении милиции, теперь охранник на заводе. У меня пятно в биографии. Как неблагонадежный, несу службу на окраине, в Центр путь закрыт. Жена не сегодня-завтра сбежит, у нее от здешнего зноя круглосуточная мигрень. А этой сестренке хоть бы что. Загорает в своем Алжире и в ус себе не дует. Ни одной весточки за год не прислала. Одно слово, дрянь, – Мишка сплюнул и потянулся за сигаретой.

– Дела, – вздохнул Андрей, – как-то не верится. Такая девчушка была, и вдруг – дрянь. Она и в России по мужикам, что ли, бегала?

– Скромницей была до пятого курса. В педе училась. А потом раз, и вот вам сюрприз.

– Влюбилась девчонка, вот и пропала, – улыбнулся Андрей, – ты ее не суди, со всяким бывает.

– Разберемся. Хватит о ней. Больно жирно время на нее тратить. Слушай, Андрюх, раз уж ты туда идешь, – Мишка кивнул в сторону границы, – возвращаться будешь, прихвати на мою долю товара.

– Не понял?

– Да ладно тебе веником прикидываться… Сейчас многие это транзит правят. Джины, кассетники – беру все. Вельвет, мелкий рубчик ценится дороже.

– Я, Миш, не веник… я боевой вояка. Так что иди ты, Миша, со своими тряпками на три большие буквы.

– Ну не пыли, не хочешь, не надо, – Мишка миролюбиво улыбнулся, протягивая ему руку, – ну давай дружище! Удачи тебе!

Время поджимало. Андрей заторопился в свою часть.

«Надо же, – подумал он, – как время меняет людей. Были все мы деревенской шпаной, а теперь Таня – дрянь, Мишка – торгаш, а я…»

– Товарищ майор, вас вызывает генерал Пахомов, – окликнул его молоденький сержант.

– Что, договорились?

– Не положено знать! – браво ответил солдат.

Генералы не договорились. Не успели. Потому что из действующей на территории Афганистана армии прилетел четвертый, боевой генерал. Он отменил приказ о параде. За двадцать минут тщательно проверил боеготовность новой части, спросил у Андрея, все ли в порядке, и, получив утвердительный ответ, дал команду готовиться к операции. Всю ночь отряд вооружался в свете горящих костров.

– Товарищ командир, – окликнул Андрея совсем юный, круглолицый веснушчатый солдат, – мы со знаменем входить будем?

– А ты что, против?

– Наоборот, я хочу быть знаменосцем.

– Учту. А сейчас рядовой…

– Павлов, – подсказал солдат.

– Идите в свою роту, Павлов.

К утру отряд был вооружен до зубов. Генерал Пахомов пообещал поддержку мотострелкового батальона при вводе новой части, остальные генералы компенсировали отсутствие парада приказом нести впереди колонны красное знамя. Андрей приказал разыскать солдата Павлова. Колонна выдвинулась в сторону границы. Движение отряда регулировали пограничники. В одном месте мелькнуло знакомое лицо.

– Андрюха… Но пасаран! – Мишка поднял вверх руку, сжатую в кулак.

– Пасаран, пасаран, – улыбнулся Андрей, – будем живы, не помрем!

Колонна успешно вошла на территорию Афганистана. Было достаточно прохладно, что свидетельствовало о приближающейся осени. Впереди развивалось знамя. Ночную тишину нарушали только мерный гул машин да топот солдатских ног.

– Ты откуда такой взялся? – догнал Андрей знаменосца.

– Доброволец я, – бодро ответил парень, – из Смоленской области. У нас в семье еще с войны, с партизан, повелось Родину защищать. Дед мой воевал, и отец, я теперь вот.

– Молодец, рядовой Павлов. Держи знамя крепче!

Андрей пропустил голову колонны вперед, высматривая замполита Федорова.

– Тут я, товарищ майор, – окликнул его Федоров, – сейчас ущелье пройдем, а там мотострелки обещали встретить. Можно будет дух перевести.

– Дух мы с тобой, Федоров, переведем у мамки на печке. А здесь надо держаться и ни минуту, ни на секунду не расслабляться.

Ущелье отряд прошел без единой заминки.

«Не нравится мне, когда все так гладко. Идем словно в турпоходе», – подумал Андрей, наблюдая за тем, как первые ряды скрываются за поворотом.

Он увидел, как один солдат побежал ему навстречу.

– Товарищ майор, там завал, дорога перекрыта.

– Колонна, стой, приготовиться к бою, – закричал Андрей, мгновенно оценив ситуацию.

Впереди прозвучала автоматная очередь. Стреляли где-то за поворотом.

Потом Андрей много раз мысленно прокручивал в голове свой первый бой на земле Афганистана. Он все сделал правильно, решение принял быстро, его солдаты прошли хорошую подготовку и без суеты заняли оборону, мотострелки пришли на помощь без опоздания. Атаку душманов отразили быстро. Но… Жертвами столь «гостеприимного» приема стали два солдата. Еще двое получили ранения. Среди них знаменосец Павлов. Когда все утихло и Андрей подошел к нему, тот лежал совершенно бледный и, казалось, не дышал. Андрей вопросительно посмотрел на хирурга.

– Живой он, древко от знамени помогло. Хоть и невелико оно, но для сердца достаточно оказалось: пуля рядом прошла. Жить будет.

Павлов застонал и открыл глаза:

– Что это?..

– Это война, сынок, – ответил Андрей, – война. Ты молчи, тебе силы беречь надо, чтобы к мамке вернуться, в свой боевой Смоленск.

– А вы?

– А мы еще повоюем.

Дальнейший путь прошел без происшествий. Когда часть прибыла на место дислокации, сопровождавшие мотострелки стали прощаться.

– Благодарю за службу, капитан, – Андрей пожал руку командиру роты, – честно тебе скажу, по гроб жизни добром тебя вспоминать буду. Ребята у меня не обстрелянные, мы бы, конечно, отбились, но жертв было бы больше. Спасибо!

– Ничего, привыкнут, – улыбнулся капитан, – а если что, команду спустят, поможем.

– Давно здесь?

– Четвертый месяц.

– И как местные к нам относятся?

– Специфически, – ухмыльнулся капитан. – Днем с нами дружат, ночью против нас воюют. Не знаю, что про эту войнушку там, наверху, думают, но внизу, на земле, местный люд, по-моему, так и не понял, что мы пришли дать им волю. Да и не воля им нужна, а деньги. Здесь каждый богатым хочет быть. Они купюры считают ловчей наших кассиров. От шурави ждут или денег, или хлеба, или другой какой выгоды. Улыбаются, а глаза злющие, насквозь жгут.

– Не любят нас?

– Не любят и не жалеют. По убитым шурави не плачут. Они и себя любят не каждый понедельник. Одно слово – Афганистан. Сложная страна, недобрая. Нам здесь без помощи друг другу никак нельзя.

Мотострелки уехали. Весь первый день вновь прибывшие обустраивали свой быт: ставили палатки, делали освещение, устраивали медсанчасть, сооружали баню. Вечером для личного состава продемонстрировали фильм. А ночью две роты ушли на блокировку и прочесывание окрестностей кишлака, где по имеющимся сведениям скрывались боевики. Вернулись под утро, без потерь. С собой привели пять пленных душманов и три ружья.

Так началась боевая служба, и цель ее – выполнение интернационального долга СССР перед Афганистаном.

Глава 44

Громко запел муэдзин, призывая мусульман к утренней молитве. Таня закрыла глаза, и перед ней возникли золотые купола, подпирающие небо. Видение было настолько четким, что, казалось, она слышала звон колоколов.

«Живи с Богом», – напутствовала ее мама перед отъездом.

Тогда Таня не поняла глубинный смысл этих слов. Осознание пришло позже, под влиянием жизни на чужбине.

Ей, выросшей, как шутили в Союзе, «в век прогресса и погрессивки», судьба уготовила дорогу в чужой мир, которым правили обычаи предков и религиозный фанатизм. И чем сильнее этот мир давил на нее, тем чаще обращалась она в своих мыслях к Богу. Мама оказалась права: здесь только Бог ее заступник. К Нему обращала Таня и слезы свои, и печали. И Он помогал ей тем, что давал силы жить в невыносимых условиях, давал надежду и смирение, для того, чтобы несла она свой крест с достоинством. За эту помощь Тане очень хотелось вознести Всевышнему молитвы, но она их не знала. И тогда она придумала свой ритуал: каждый раз под пение муэдзина, она, закрывая глаза, возвращалась в Россию, шепча: «Господи, спаси и сохрани меня!»

Муэдзин закончил свое пение. Сегодня у «них», то есть у семейства Ахсена и его земляков, которых Таня обозначала словом «они», был выходной. Значит, после обеда Ахсен с отцом и братом уйдут в мечеть, потом зайдут в чайхану и останутся там до вечера, а женщины будут сидеть дома. В лабиринте глинобитных стен, затерянном среди песков. Так было всегда.

Вот уже пять лет Таня жила в доме без мебели и телевизора, спала на циновке, брошенной прямо на пол, и вместо шкафа в ее комнате стояло несколько корзин. Она была верной женой и выполняла все, что требовали от нее местные обычаи. Когда к мужу приходили гости, скрывалась в соседней комнате; перед свекром с непокрытой головой не появлялась; за ворота дома выходила только в сопровождении мужа.

Вначале Тане казалось, что она случайно забрела на съемочную площадку фильма ужасов, в котором наяву перед ней предстало все то, что видела она в сериалах. Молодая женщина постоянно ждала того момента, когда съемки закончатся и окружающие средневековые декорации исчезнут, вернув ей привычный мир современности. Но время шло, и ничего вокруг нее не менялось.

Кроме их отношений с Ахсеном. Они начали меняться в худшую сторону после того, как Таня категорически отказалась принять его веру. Ахсен добивался этого так упорно, что однажды, разозлившись на непокорность жены, запер Таню в овчарне, продержав ее там несколько дней на одной воде. Отчаявшаяся Таня уже прощалась с жизнью, но Бог помог, надоумил несчастную. Когда Ахсен пришел в очередной раз проверить, не одумалась ли жена, она заявила ему, что согласна принять его веру, но для этого ей надо слетать в Россию и получить благословение батюшки на отход от Православной Церкви, иначе новая вера будет не столь чистой, как это предписано местными законами. Ахсен выслушал ее и пошел за советом к отцу. Он долго не возвращался. Таня уже начала думать, что уловка не сработала, но, к счастью, оказалась не права. Ахсен освободил ее, заявив, что ему достаточно того, что она согласна, а в Россию он ее не отпустит никогда. Потом, ночью, он просил у нее прощения. Таня простила. Она понимала, что зло, разрушающее их семью, исходит от отца, под влияние которого Ахсен попадал все больше и больше.

Дом семьи Катебов по местным меркам считался богатым. В нем было семь комнат, в то время как другие селяне проживали в двухкомнатных домах. В одной комнате они ели и спали, в другой готовили пищу. Как умудрялись их большие семьи спать скопом в одной комнате и при этом постоянно размножаться, для Тани оставалось загадкой. Они с Ахсеном спали в своей, отдельной комнате, и детей у них не было. Каждый раз, когда мать Ахсена выслеживала дни, подтверждающие отсутствие беременности, и докладывала об этом отцу, в доме наступали мрачные времена. Старик начинал сверкать глазами и грозно стучать своей клюкой, требуя от сына ответа. Ахсен покорно выслушивал его ругань, а после устраивал скандал Тане.

Так было вчера. Таня пыталась спрятаться от вездесущей свекрови, но та все равно ее выследила, а вечером, когда с работы приехал Ахсен, она молчаливым кивком вызвала ее во внутренний двор. Там молодых поджидал злобный свекор. Он начал тыкать в нее палкой и громко кричать, вздымая руки кверху. Ахсен, опустив голову, молча слушал отца и стерпел от него удар палкой, которым тот, в приступе злобы, наградил своего нерадивого сына. Наоравшись, отец ушел, следом за ним засеменила мать. Ахсен схватил Таню за руку и, притащив ее в комнату, в приступе гнева швырнул на циновку.

– Ты почему не сказала мне, что больна? – заорал он.

– Я здорова, – возразила ему Таня.

– А где тогда дети? Почему нет дети? Мы живем так долго, что должен быть много дети, а нет ни одного.

– Не знаю почему.

– Я знай. Потому что ты врешь, ты все врешь. А я тьебе поверил. Что делать? У меня нет денег на врача, мне негде тьебе лечить.

– Не надо меня лечить, я же тебе сказала, я здорова.

– Тогда рожай…

– Не могу!

– Почему?

– Да потому, – закричала Таня, – что в неволе даже звери не размножаются, а ты требуешь этого от меня, обыкновенной русской женщины.

– Здесь нет неволя. Здесь есть твой дом. Ты не русский женщин, а алжирский жена. Алжирский жена всегда имеет много детей.

– Ахсен, ты что, совсем разлюбил меня? – давясь слезами, спросила Таня.

– Я люблю тьебя, очень. Ты такой красивый, светлый, ни на кого не похожий. Но моя отец, мой семья… им нужен наследник, я старший сын. Старший сын нельзя без наследника.

– Ну что я могу сделать? Я ведь не виновата, что так получается… Давай уедем отсюда.

– Танья, нам нечего делать в Аль-Джазаире. Здесь мине уважают, я с дипломом, начальник! Я уже имею деньги. Много. Скоро я построю для нас богатый дом. Сделай мне наследника. Я не хочу тьебе, как это говорят… потирять. Обидеть не хочу, но я не все могу.

– Боюсь, что я умру раньше, чем рожу тебе сына.

Ахсен грустно посмотрел на нее и вышел.

Снова запел муэдзин. Послышался стук деревянных дверей. Значит, мужчины ушли в мечеть. Таня вытерла посуду, которую из-за вечной нехватки воды мыть было нечем, к тому же еще и незачем. Та мучная похлебка, которой отобедала семья, жирных пятен на посуде не оставила, ибо варилась без мяса. Остатки ячменных лепешек и фиников Таня сложила в соломенное блюдо и отнесла на кухню.

«Ну вот, – подумала она, – с работой покончено, теперь можно и отдохнуть, пока благое семейство пребывает в молитвах».

Взяв бумагу и карандаш, Таня устроилась во внутреннем дворике, укрытом тенью финиковой пальмы. Тут же рядом с ней уселась Малика, сестра Ахсена, единственный приятный человек в этом доме. Она, как и Таня, редко выходила за ворота, ибо достигла уже тринадцатилетнего возраста, подходящего для того, чтобы считаться невестой. Малика учила Таню арабскому языку и сама с удовольствием изучала русский.

Возле дверей, ведущих в один из переулков села, промелькнула свекровь с мешком в руках.

– Куда пошла твоя мама? – спросила Таня.

– Соб-рат ко-люч-ки на вер-бюда, – с трудом выговорила Малика.

– Для верблюда, – поправила ее Таня. – Куда ведет эта дверь?

– Мечеть, – Малика показала ей два пальца, – улиц.

– Через две улицы?

– Большой, – кивнула Малика, – еще, – она подняла три пальца, – сто-ко маленький.

За пять лет, проведенных в селе, Таня так и не смогла понять его планировку. В нем было несколько центральных направлений и множество переулков, выходящих неизвестно откуда и неведомо где заканчивающихся.

– Ну что, будем тренировать мозги? – Таня погладила девочку по мягким черным волосам.

– Мьезгьи, – повторила Малика. – Зачьем?

– Чтоб они здесь от вашей жары не высохли и плесенью не покрылись.

– Да? – сосредоточенно сморщила лобик Малика. – Обясси.

– Человек должен думать, чтобы быть человеком. Поняла?

– Нет, – грустно вздохнула Малика. – Но ты пиши.

Таня задумалась. О чем писать? О далекой деревеньке, родных березах, обманутых надеждах? Таня столько раз уже высказывала бумаге свою тоску, что теперь у нее больше не осталось для этого слов. Она устала от своих невыплаканных слез и гнетущего чувства собственной обреченности. Устала…

 
Усталость на мои виски
Железным обручем упала,
Поют зыбучие пески
О неисправимости начала.
 

– Что такое ус-тья-ло-сь? – спросила Малика.

– Что? – Таня задумалась, вновь вспомнив прошедшую ночь и всю свою жизнь в Алжире. – А, это. Это такое чувство, которое бывает у тех, кто уже ничего не хочет.

– Пьить, есть не хочет? – удивилась Малика.

– Не хочет, – подтвердила Таня.

Ежедневное меню семьи Катебов не отличалось разнообразием: ячменные лепешки, пресный пшеничный хлеб, каждодневная крупяная баланда и финики. Впрочем, сегодня свекровь положила ей яйцо.

«Сочла, наверное, что оно поможет мне оплодотвориться, – подумала Таня. – Господи, какая только глупость не придет на ум в этом знойном котле. Сегодня прогноз погоды как всегда – тридцать градусов в тени и вечное солнце. Бабушка не зря говорила, что я здесь сгорю. Все во всем оказались правы, кроме меня».

– Прязник не хьечет, да? – прервала ее размышления Малика.

– Кто не хочет? – спросила Таня, успевшая забыть, о чем идет речь.

– Ты не хьечет?

– Эх, Малика, знала бы ты, какие бывают праздники.

– Знаю, – гордо сказала Малика. – Свядба, сьин родьился, мучшиной стал. Бурек делать, баран жарят в костре.

– В костре лучше всего печь картошку, тогда она получается очень вкусной. Мы в лагере так делали. Пекли и пели: «Эх, картошка-тошка-тошка, пионеров идеал-ал-ал».

– Россия хороший?

– Самая лучшая страна. В ней бывают самые веселые праздники и живут самые красивые люди.

– Почему ты уехал? – удивленно сверкнула карими глазами Малика.

– Потому, что дура. Я тебе расскажу когда-нибудь. Если доживу…

– Сиичас?

– Позже.

– Почьему?

– Потому, что тебя мама зовет, – она показала ей на вернувшуюся домой свекровь, – видишь?

Малика побежал к матери.

– Было бы куда, давно бы уже ушла, – сказала вслед ей Таня.

Татьяна уже поняла, что ее муж прижился здесь настолько, что никуда отсюда не уедет. В принципе, ничего удивительного в этом нет. Ахсен, будучи уроженцем этой деревни, впитал в себя ее обычаи вместе с молоком матери. По сути своей он сам является составной частью народа, живущего не по законам времени, а по законам предков. Черты, которыми Ахсен покорил ее в Союзе, были всего лишь следствием московской вольницы и сущей ерундой по сравнению с тем зовом крови, который привязал его к родной земле. Здесь он был хозяином жизни и чувствовал себя в этой роли вполне уверенно, не собираясь от нее отказываться. А Таня была здесь никем, ей пора было возвращаться домой, в ту страну, гражданкой которой она все еще оставалась. Ахсен уже сказал, что не отпустит ее, значит, надо бежать. Но как? Таня боялась солнца, людей, муэдзинов, верблюдов, змей, птиц, ветров – всего, что было за пределами этого дома. Таня огляделась вокруг. До тошноты знакомая картинка: финиковая пальма, стоящий в ее тени дощатый стол с двумя скамейками и приделанный сбоку умывальник. Клочок земли, клетка, огороженная со всех сторон стенами.

«Знать бы, какая дорога ведет на свободу», – горько подумала Таня, перечитала четверостишие и решила его дописать.

 
И хочется шагнуть опять
В бездонность выжженной пустыни,
Хотя надежнее стоять
На зеленеющей твердыне.
 

С ветки, прямо на листок бумаги, свалился финик. Таня брезгливо откинула его в сторону. Финики, бананы, виноград – она до такой степени пресытилась южными дарами, что мечтала теперь только о крыжовнике с синегорского огорода и готова была есть его целыми днями, лишь бы быть дома, в России.

 
И так всегда, от доли той,
Что суждена судьбою зваться,
Бежим за призрачной мечтой,
Теряя блага постоянства.
И лишь когда душа болит,
Гниют и кровоточат раны,
Мы ищем средь песка гранит,
Но волны желтые упрямы.
Их наступленье – приговор,
Для тех, кто слабым оказался,
Вступил с судьбой в извечный спор
И на плаву не удержался.
 

Вот теперь все. Она поставила точку и, оторвавшись от тетради, прислушалась. Во дворе было тихо. Таня еще раз прочитала написанное и осталась довольна. Теперь надо убрать тетрадь в чемодан, где она хранила дорогие для себя вещи: документы, письма из дома, полученные в первый год пребывания в Алжире, джинсы, в которых приехала из Москвы. Под подкладкой, на самом дне, были спрятаны фотография Андрея и Светкины доллары. Она встала и медленно пошла в комнату. Убрав стихотворение, она скинула с себя верхний халат, привычно бросила на ковер циновку, поверх нее положила подушку и легла, укрывшись тонкой простынкой.

«Помыться бы», – вновь с тоской подумала она.

Раньше она даже и не догадывалась о том, сколько радости может подарить человеку обыкновенный душ. Теперь она думала об этом постоянно. В доме Ахсена ей раз в неделю выдавался таз воды, и она мылась кое-как, по частям, мечтая встать под прозрачный душ в полный рост и утонуть в его бесконечных струях. Окажись она сейчас на берегу Московского моря, нырнула бы туда и плавала, плавала, плавала… А ведь когда-то часами бессмысленно сидела на его берегу, и Томка пинками загоняла ее в воду. Горестно вздохнув, Таня закрыла глаза. Надо скорее заснуть, хоть ненадолго отключиться от этого кошмара.

Прошло три месяца. Танина жизнь текла все так же скучно и однообразно. Ее постоянно посещали мысли о побеге, и их навязчивость превратилась в некоторый вид мании, расставаться с которой она не желала. Малика появилась у Таниной постели в одну из тех ночей, когда Ахсен был в отъезде, а все остальные уже спали.

– Ахсен, это ты? – шепотом спросила Таня у темноты.

– Нет, Танья, этот я, Малика, – зашептала девчушка, приближаясь к Тане.

– Что, случилось что-нибудь? – обеспокоенно вскочила Таня.

– Неть, неть, – замахала головой девушка, – я казать тьебе надо.

«Как плохо все-таки, что я мало знаю язык и не могу объясняться с местными нормально, – подумала Таня. – Видимо, у девчушки важное сообщение, раз она пришла ко мне среди ночи, а я ничего не понимаю».

– Не торопись, говори спокойно, здесь никого нет, – сказала Таня, обнимая Малику за тоненькие плечи, – тогда я лучше тебя пойму.

– Ты нет рьебенка, да? – Малика старательно подбирала нужные слова.

– Да, – кивнула Таня, – у нас нет детей.

– Ты один жена, можно два, три, пять, семь. Отец Ахсен два жена.

– Вторую жену? – холодея от ужаса, переспросила у нее Таня.

– Да, да! – Малика радостно подхватила подсказку. – Муфтий казал харашо. Ньет ребьенка и патаму два жена. Фируза… млада…

– Ты хочешь сказать молодая? – хриплым от волнения голосом спросила Таня.

– Млодая! – повторила Малика. – Мине лет, – она показала на пальцах число тринадцать, – столько, а ей еще два год.

– Пятнадцать лет, – охнула Таня.

– Да, – заулыбалась Малика, – она харош, здоров, ребенки будет много.

– Она тебе нравится, да? – спросила Таня.

– Она Ахсен нравится. Мьене жалеть тьебе, – девочка прижалась к Тане, – ты рус харош.

– Не надо меня жалеть.

– Надо, Фируза у Ахсен любим жена, тьебе плох. Рус работать много будет, плакать будет. А мьене жалеть.

– Не надо, девочка, я не буду плакать, – Таня поцеловала Малику в затылок, – иди спать.

Малика ушла, и Таня осталась одна. Так вот почему Ахсен охладел к ней и постоянно пропадает на своей работе! Вот почему перестала следить за ней свекровь. Таня их больше не интересует. Они подобрали себе другую детородную машину! Впрочем, этого вполне можно было ожидать. Ее ведь Шараф еще в Москве предупреждал о том, в какую семью она попадет. Тогда Таня не придала его словам никакого значения, теперь ей приходится расплачиваться. За все… И за любовь свою, и за глупость.

– Пусть женится на ком угодно, – пробормотала она, – меня в его гареме не будет. С меня хватит. Мне пора домой. Мама, наверное, с ума сходит. А может, они меня уже вообще похоронили. Ведь с тех пор, как я сюда переехала, с ними никакой связи. У меня теперь две дороги. Одна в Россию, другая на кладбище. Третьего не дано.

Таня регулярно писала письма в Синегорск и отдавала их Ахсену, но ни разу не получила ответа. Скорее всего, он никуда их не отправлял, а выбрасывал. Год назад Тане удалось позвонить Ольге. Но телефон приятельницы молчал, а вместо ее мужа ответила какая-то женщина, видимо секретарша, мягким, гортанным голосом она на ломанном русском языке пояснила, что хозяин вместе с семьей на несколько лет уехал во Францию. Значит, на помощь от Ольги рассчитывать не приходится. Надо выбираться самой. Перебороть свой страх и открыть на свободу дверь. Какую именно, подскажет Малика. Но сначала надо отослать письмо в посольство. Несколько раз в день из села отправляется в Бешар автобус. Плевать она хотела на обычаи. Завтра утром она выйдет на дорогу и отдаст письмо водителю. Благо, что у нее есть то, за что продается любой араб – доллары. Пока хватит пяти. Умная все-таки женщина, эта Светка.

Если через два месяца ответа из столицы не придет, Таня все же сбежит из этого дома.