Читать книгу "Крик журавлей в тумане"

Глава 49

В 1987 году среди военных пошли первые разговоры о завершении войны в Афганистане. Этого требовал народ, особенно та активная его часть, которая считала присутствие военного советского контингента в другой стране оккупацией. И с нетерпением ждали матери, спасая своих сыновей от армии. К этому склонялись и сами военные, понимая, что победить тех, кто днем с ними дружит, а ночью воюет – невозможно.

Полковник Тимофеев, когда-то жаждавший войны, теперь настолько ею насытился, что присоединился к сторонникам вывода войск из Афганистана. Однако он считал, что свертывать боевые действия надо очень осторожно, продумав все до мелочей. И в первую очередь потому, что прекрасно знал: как только советские уйдут из Афганистана, производство героина возобновится здесь в больших, чем раньше, масштабах.

За последние несколько лет ему удалось узнать об афганской наркоимперии практически все: имена баронов, их связи, бухгалтерию черного бизнеса, технологию производства и особенности транспортировки наркотиков, систему организации наркотрафика. При его непосредственном участии было проведено несколько удачных операций, отмеченных позже высокими наградами. Но сам Тимофеев не испытывал от этого большой радости: несмотря на усилия той службы, к которой он относился, граница продолжала давать течь и в Россию шел афганский героин.

Полевой командир Каюм, отставив пиалу с выпитым чаем, откинулся на подушки и закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он заснул. Но близкие ему люди знали, что это не так. Каюм никогда не спал в том месте, где пил чай. Он вообще все делал в разных местах. Спал, ел, пил, любил жен. Только один человек из окружения Каюма знал все его тайны. Самый преданный, самый надежный Сабир, который всегда молчал. Даже тогда, когда Каюм насиловал его сестру, решившую вдруг открыть перед всеми свое лицо. Каюм потом долго приглядывал за Сабиром, боялся, что тот задумает недоброе. Но нет. Сабир по-прежнему был предан ему как пес. За эту преданность хозяин ему щедро платил. Каюм был строг, но справедлив. Сестра заслуживала наказанья, а брат – поощренья. Благодаря деньгам Каюма, сын Сабира уехал в Пакистан, получил там образование. Дом, в котором жила семья Сабира, дал тоже Каюм. Сабир знал, за что служит. Каюм резко открыл глаза и вскочил с подушек. Это значило, что хозяин отдохнул и надо ехать. Сабир тут же оказался рядом с ним.

Скоро будет темно, начнется работа.

Полковник Тимофеев возвращался из штаба на бронетранспортере, вместе с двумя политработниками. Это благодаря им Андрею обеспечили такой парад. Одному ему выделили бы, как всегда, какой-нибудь штатский драндулет. Оно и понятно. Солдату по должности положено себя защищать, а «балерин» штатских беречь надо.

– Водитель, будьте внимательней, как бы нам «перетяжку» здесь не поймать, – политработник в чине капитана с опаской озирался по сторонам.

Его коллега, старший лейтенант, промолчал.

Водитель ничего не ответил, но Андрей прекрасно знал, о чем он сейчас подумал, и был с ним согласен. Бронетранспортер свернул с шоссе на проселочную дорогу. Проехав несколько километров, водитель сказал:

– Командир, здесь кишлак догорает.

– Тормози, – приказал Андрей.

Пустыми глазницами окон смотрела на дорогу черная, обуглившаяся школа, на месте медресе лежали груды битого кирпича. Вокруг разрушенного кишлака не было ни одной живой души. Судя по запаху гари, бандиты побывали здесь дня два назад.

– Каюм? – спросил водитель.

Вместо ответа Андрей утвердительно кивнул.

Возвратившись в лагерь, Андрей собрал совещание.

– Надо кончать с Каюмом, – сказал он, завершая свое сообщение, – слишком много крови. Есть в этом нечто странное. В цепи наркотрафика Каюм – транспортировщик. Его задача обеспечить безаварийный проход каравана к оптовикам. Для этого надо быть тише воды ниже травы, а он, вместо того чтобы прятаться, кровавый пир на весь мир устраивает. Причем демонстративно. Так, чтобы все про его художества узнали. После каюмовских набегов от кишлаков остаются развалины, пустота. Живые уходят.

– То-то и оно, что пустота. Что, если он делает это с определенной целью? Вот смотрите, – майор Прошин развернул карту, – если караван идет на Гиндукуш, к Индии, то риска им никакого. В тех скалах черт ногу сломит, а местные пройдут. Но если груз надо доставить в Таджикистан, к примеру, то тут трудно найти такую дорогу, где нет нашего дозора. Опасно, но за такой груз платят втрое. Для Каюма, который деньги любит больше жизни, цена имеет значение. Я думаю, ради денег он будет рисковать. Давайте теперь посмотрим, где находятся кишлаки, которые вырезал Каюм.

Офицеры склонились над картой.

– Вот это номер, – сказал Андрей, – получается, что все эти кишлаки расположены в разных местах, но в одном направлении – нашем. Причем в зоне шаговой досягаемости нашей границы.

– Получается, товарищ полковник, что течет наша граница, – усмехнулся Прошин.

– Кто бы сомневался. Свяжись с погранцами. Узнай, были ли попытки переправить груз через нашу границу. Где и когда.

Нужные сведенья Прошин получил быстро. Выяснилось, что в течение трех последних месяцев пограничники пресекли две попытки переброски груза. Обе – в районе разгромленных кишлаков.

– Если учесть, что Каюм вырезал три кишлака, то получается, что один груз проскочил, – подвел итог Тимофеев, подумав о том, что надо обязательно сообщить по инстанции о необходимости проверки майора Иванова. – Идея проста до безобразия. Каюм всех приучил к тому, что он никогда не возвращается в одно место дважды. Поэтому там, где он был, его уже не ищут. А он туда возвращается. Кишлак, где мы были, – четвертый, разрушенный им. Пусто в нем, а значит, возвращаться туда Каюму не страшно. Там как раз теперь – тише воды ниже травы. Подозреваю, что в этом коридоре и караван будет, и оптовики. А дальше дело техники. Что у нас со сроками?

– Сроки соблюдаются точно. Между набегами на кишлаки и нарушениями границы – пять дней.

– Тогда давай считать.

По подсчетам офицеров получилось, что в кишлак Каюм может вернуться на следующий день, и потому времени на подготовку операции практически не осталось.

– Ну что, майор Прошин, кто не рискует, тот не пьет шампанское?

– Я вообще-то его не очень уважаю, мне больше водочка по душе, с соленым огурчиком. Но с точки зрения риска не откажусь и от стакана «Советского искристого».

– Бокала, Женя, бокала, – поправил его Андрей.

– Один фиг. Интересно, у этого Каюма привязанности есть?

– У него, Женя, целых две привязанности – деньги и власть.

– Мне врач один знакомый, когда аппендицит вырезал, так говорил: «Ты, мол, Женька не тушуйся, все равно все умрут. Если не от аппендикса, то от рака, если не от рака, то от сердца, если не от сердца, то от кирпича, который на голову свалится. Судьба как ни вертит, итог один – смерть. И не важно, к кому и как она идет. Важно, что все равно дойдет».

– Это ты к чему?

– А к тому, что нет такого Каюма, на которого смерти не найдется. – Прошин взял в руки папку с бумагами и начал ее листать, напевая: – «Где бронепоезд не пройдет и бронетанкер не промчится, десант на пузе проползет и ничего с ним не случится».

– Давно хочу спросить, что за зверь такой у тебя, бронетанкер? – поинтересовался Андрей.

– Дюже страшный. Зелененький, прыгучий и автоматы во все стороны торчат.

– И где ты его видел?

– Сам «сконструировал». Он мне нравится. Ездить на нем удобно. Куда ни катишь, все пропускают, потому что боятся.

– Ну-ну, – сказал Андрей, и отправился в свою палатку, напевая: – «Где бронепоезд не пройдет и бронетанкер не прорвется». Вот черт, примоталась!

Главное богатство Афганистана – горы. Они прячут и очаги лепры, и маковые плантации, и зверей, и бандитов, и много всего другого, не предназначенного для открытого погляда. Горы хранят свои секреты веками и открывают их только тем, кто знает особые тайные тропы на их перевалах. Местные знают, чужие – нет. Чужие ходят по дорогам, с которыми горы не церемонятся. Они завивают выбитые колесами ленты серпантином, роняют вниз, прижимают к скалам, обрезают пропастью по сторонам. Горы загоняют дороги в темные тоннели и под угрюмо нависающие скалы, пугают крестами, установленными в память о тех, кто не дошел. Чужие боятся горных дорог, духи любят их за возможность удачной охоты. Для того чтобы остановить идущую по горному серпантину колонну, достаточно заложить одну лишь мину. Военный транспорт летит вниз, колонна встает. Начинается охота. Чем больше выстрелов попадает в цель, тем больше долларов оседает в карманах у бандитов.

Раньше Каюм любил развлечься такой охотой, но теперь она не доставляла ему прежнего удовольствия. Он устал. Он хочет только денег. Очень много зеленых купюр, дающих право красиво жить там, где есть казино и блондинки.

В его стране деньги растут на плантациях мака. Так было всегда. Караваны с опиумом водили его прадед, дед и отец. Они научили этому Каюма. Он оказался способным учеником – он водил караваны лучше, чем его предки. Дороги его не подводили. Поэтому он смог заработать больше, чем они. Но пришли русские, и Каюму не стало покоя на земле своих предков. С очередного каравана он должен получить большой бакшиш. Нож – брат душмана, ночь – сестра. Они помогут Каюму. А еще дорога. Дорога приведет его к кишлаку. К тому самому, который они сожгли совсем недавно.

Каюм улыбнулся, вспомнив, как кричал молодой парень, один из тех, кто любит помогать русским. Душман приказал отрубить ему сначала руки, потом ноги. Сабир выполнил приказ. После того как парню отрубили голову, он замолчал. Навсегда. А голова его по земле каталась и рот открывала. Смешно так, будто сказать что хотела. Но не могла. Каюм был доволен. Изуродованный труп положили на самом виду – на том месте, где раньше, до набега Каюма, стояло медресе. Все должны видеть, как Аллах карает неверных. Каюм режет громко, а ходит тихо. В том кишлаке теперь тихо. Больше там никто не живет. И никто Каюма там не ждет. Поэтому сегодня он пойдет именно туда. Это удобно. Кишлак совсем рядом с дорогой. Там уцелела стена дувала. Она уходит прямо в гранатовый сад. Оттуда – тропинка в горы. Есть где укрыться и куда уйти, если что-то пойдет неправильно.

Рядом с ним возник Сабир. Каюм посмотрел на него недовольно. Вечно он появляется неожиданно. И походка у него кошачья. Лапы свои ставит так, что ни один шорох не слышен. Бесшумный совсем. Раньше Каюму это нравилось, а сегодня нет. Неверные говорят – нервы. Странный орган. Не болит, но покоя нет. Неверные его лечат.

Каюм тоже будет лечиться, когда уедет отсюда.

Ему не нравится нервничать из-за слуг.

– По твоим словам выходит, что ждать Каюма надо в гранатовом саду? – Андрей выслушал предложение Прошина.

– Деревья, конечно, жалко. Гранат – фрукт хороший, но лучшего места не найти.

Отряд вышел из лагеря под вечер. Дорога шла вначале вдоль цветущей долины, потом резко свернула в горы. В условленном месте отряд разделился. Одна группа во главе с Андреем пошла в сторону гранатового сада, другая, с Прошиным – к дувалу.

Ночь опустилась на землю мгновенно. Она была не просто черной, а черней черного. БТР занял позицию вблизи горной тропы.

– Ну вот, теперь, ребятушки, будем ждать, – сказал Андрей.

Караван появился ближе к утру. Одновременно с другой стороны появилось два грузовика. Все они направлялись к дувалу. Разрывая гнетущую тишину, со стороны дувала раздались первые редкие выстрелы. Перестрелка утихла. Прошин давал понять, что русских мало, оттягивая удар на себя. Бандиты, осмелев, пошли в атаку.

– Ну что, ребятки, ударим с тыла? – передернул затвор автомата Андрей. – По местам, приготовиться к бою!

Бой шел около часа. Бандиты, бросив груз, устремились в гранатовый сад, оттуда – в горы. В бой вступил БТР. Четверо душманов, сообразив, что путь в горы отрезан, бросились к дороге. Навстречу им выскочил Прошин. Но он успел уложить только двоих, а потом споткнулся. Андрей бросился к нему. И тут произошло непонятное. Один из душманов прыгнул в автомобиль и уже завел мотор, но второй метнул в него гранату. Машина взорвалась.

– Неужели наш, сабраз? – удивился Андрей.

Но уцелевший душман уже увидел полковника и навел на него свой автомат.

«Не наш», – подумал Андрей, поднимая оружие.

Автоматная очередь разорвала тишину, перерезая тело Андрея. Падая, он успел подумать о том, что Каюма они все-таки остановили.

Прошин, увидев, как упал командир, закричал дико и высадил всю обойму в душмана. Сабир вздохнул с облегчением: он погиб в бою, он попадет в рай.

Подбежав к командиру, Прошин трясущимися от напряжения руками начал искать пульс.

– Отойдите, товарищ майор, давайте лучше я, – отодвинул его в сторону один из бойцов, – тихо, не шумите.

Солдаты затаили дыхание.

– Есть, – заулыбался боец, – живой. Нужно носилки сделать и поскорее.

Весь обратный путь солдаты бежали бегом: они торопились, потому что очень хотели донести своего командира живым.

Последним, что увидел Андрей на земле Афганистана, был оранжевый солнечный шар, разрезанный пополам взлетевшей ввысь птицей.

– Не журавль, – подумал Андрей, – журавли здесь не летают, они только в Соцком, – ему до боли в груди захотелось вдруг увидеть летящий клин и услышать трубное курлыканье журавлиной стаи. «Своих окликают», – говорили в Соцком.

Как давно это было! Совсем в другой жизни. Балалайка, три книжки про Чапаева и девочка Таня с пшеничными косами. Смешно она тогда сказала о журавлях: любезное согласие. Жаль, что нет в его жизни этого любезного согласия и никто не окликает его с земли, призывая вернуться домой.

Глава 50

Таня настолько гармонично «вписалась» в редакцию, что стала одним из лучших журналистов города. Газеты с ее статьями шли нарасхват, тиражи росли, а самой ей становилось скучно. Она уже так много знала о ЖКУ, дорогах, школах, детских садах и других объектах жизнедеятельности Синегорска, что хотелось сменить тему и написать о чем-то новом, нестандартном, таком, что выходит за рамки обыденной жизни провинциального городка.

– Не хочешь про ЖКУ, пиши про безалкогольную свадьбу, – сказал редактор в ответ на ее претензии, – ты ведь знаешь, что партия объявила курс на трезвость, которая теперь у нас норма жизни?

– Слышала.

– Так действуй. Пригласись к кому-нибудь на комсомольскую свадьбу, сходи, погуляй, – редактор, расправив усы, закурил, – потом напишешь, как наш народ по трезвянке поет, пляшет, да еще и «Горько» кричит.

– Я уже на одной такой была.

– Вот и славно, вот и напиши теперь, как там и что.

– Хорошо. А о том, что там водку под столом разливали и пили ее вместо минералки тоже писать?

– Ну, кто, скажи на милость, может знать про эту твою минералку?

– Все знают, – невозмутимо ответила Таня, – там все с нашего завода были.

– И что, все пили под столом?

– Наливали под столом, а пили как обычно. Даже чокались. Ведь на чоканье сухой закон не распространяется. Кстати, об этой свадьбе потом разговоры недели две шумели. Все обсуждали, кто больше минералки выпил.

– Надеюсь, директора там не было?

– Нет, его не было. Секретарь комитета комсомола завода был. Пробовал речь сказать, но не смог. Язык заплетался.

– Что ни предложи тебе, Иванова, везде у тебя минусы.

– Я-то здесь при чем? – удивилась Таня. – Не я же эту свадьбу устраивала. Я статью написать хотела.

– Ну и пиши.

– Так как писать, если я не поняла, алкогольная эта свадьба была или безалкогольная?

– Если тебе не нравятся мои предложения, ищи себе сама тему. Работать надо, работать. Иди, думай. Хотя стой! Вспомнил!

Таня, уже направившаяся к дверям, остановилась.

– Тут мне наши комсомольцы бумагу прислали, – редактор начал рыться в стопке бумаг, лежащей на столе, – где же она? Ну вот где? Самое нужное обязательно теряется. Уфф! Нашел! Вот! – редактор радостно помахал листом бумаги. – Горком комсомола организовал помощь для раненых солдат из Афганистана. Собрали продукты, варежки, носки… – в этом месте он запнулся. – Непонятно зачем в госпитале нужны варежки? Ну да ладно, пусть хоть валенки собирают. Важно другое: почти под девизом «Труженики тыла – фронту» наши комсомольцы едут завтра в военный госпиталь в Инске. Везут подарки и поцелуи для раненых. И ты вместе с ними. Нормальный материал получится. Во-первых, Афганистан сейчас в моде, тема новая, только что рассекреченная, на ура пойдет. Во-вторых, там все без обмана: солдаты настоящие, раны тоже. Есть где разгуляться «мыслею по древу» бедному журналисту. Довольна?

– Очень, – обрадовалась Таня.

В госпитале все было так же, как и в обычной больнице. Длинный, белый коридор, медсестры, снующие по палатам с капельницами и шприцами в руках, озабоченные врачи и особый, пропитанный лекарствами и кровью, запах.

Переходя из одной палаты в другую, Таня радовалась тому, что прихватила из дома темные очки. Их светонепроницаемые стекла надежно скрывали слезы, сверкающие в уголках ее глаз. Иногда, когда слез становилось слишком много, она украдкой смахивала их платочком, делая вид, что у нее вдруг начался насморк. Оказывается, это очень трудно – смотреть на молодых ребят, искалеченных войной, и делать вид, что все в этой жизни идет нормально.

Комсомольцы раздавали подарки, произнося стандартные фразы: «вы с честью выполнили свой интернациональный долг», «мы вами гордимся», «вы настоящие герои». Таня заносила в свой блокнот подробности шефского визита, чувствуя себя виноватой перед этими ребятами за свой слишком здоровый вид. На фоне их страданий ее собственные проблемы показались сущим пустяком. Разве можно горевать о неудачной любви и несложившейся личной жизни, если рядом с ней живут молодые ребята, безногие, безрукие, навечно прикованные к больничным койкам! И ведь она, Таня, пришла сюда вовсе не для того, чтобы рассказать о них, о том, как они воевали, о чем мечтали, к чему стремились. Нет. У нее другая задача – похвалить комсомольцев, проявивших чуткость к раненым солдатам, написать о том, какие они заботливые и отзывчивые к чужой беде. А комсомольцы поставят галочку в своих отчетах, отрапортуют о проделанном мероприятии и забудут обо всем. Раненые, наверное, об этом знают, оттого и подарки принимают неохотно и радоваться встрече с гостями не торопятся. Пришли – хорошо, ушли – еще лучше. У дверей одной из палат их остановила выскочившая оттуда медсестра.

– Сюда нельзя, здесь тяжелораненый, он без сознания, – отрывисто бросила она на ходу и побежала в ординаторскую.

Делегация послушно пошла дальше, а Таня, движимая любопытством журналиста, остановилась и заглянула в запретную палату. В ней, опутанный проводами и трубками капельниц, лежал всего один человек. Таня узнала бы его из миллионов живущих на земле людей. Это был он. Постаревший, похудевший, но по-прежнему, несмотря ни на что, красивый, Андрей Тимофеев. В замешательстве она отпрянула от дверей и прислонилась рядом к стене больничного коридора. Медсестра уже бежала обратно с двумя мужчинами в белых халатах. Не замечая Таню, они прошли в палату Андрея, из их возбужденного разговора Таня разобрала только два слова, сказанных медсестрой:

«бьет лихорадка». Они зазвучали тревожным набатом, окрашивая все вокруг кроваво-черным цветом. БЬЕТ ЛИХОРАДКА. Комсомольцы дарят подарки, Таня собирает материал для статьи, а Андрея БЬЕТ ЛИХОРАДКА. Так же, как била Таню, когда она погибала в песках Сахары, прижимая к себе фотографию Андрея.

– Девушка, здесь нельзя стоять, – сказала вышедшая из палаты медсестра.

Таня попыталась отойти в сторону, но не смогла сдвинуться с места: потяжелевшие ноги, казалось, приклеились к полу.

– Да отойдите вы! Сейчас больного повезут, а вы мешаетесь под ногами, – медсестра отодвинула верхние шпингалеты и распахнула настежь обе створки двери.

Таня отодвинулась, вжимаясь в стену. Из палаты вывезли каталку, на которой лежал Андрей, и быстро покатили в конец коридора. Таня сползла по стене на пол.

– В операционную увезли. Натерпелся, сердешный, третий раз режут. А ты кто ему будешь? Жена, что ли? – над Таней склонилась пожилая женщина с ведром и шваброй в руках. – Врача тебе звать, что ли, или нашатыркой обойдешься?

– Обойдусь, – сказала Таня, приходя в себя. – А он давно здесь?

– Не боле месяца. Так ты что, жена ему?

– Нет, – тихо сказала Таня, – знакомая.

– Знакомые у нас запрещены. Потому давай топай отсюда.

– А как же он потом, после операции?..

– Тебя не спросили. Не он тут первый, не он последний. У нас уход хороший, медсестры грамотные, а возле него так и вовсе постоянно дежурят.

– Кто?

– Как кто? Медсестры! Да и врачи каждые десять минут к нему бегают.

– А из родственников навещает его кто-нибудь?

– Никого не видала. Говорили, что из родителей у него вроде отец один, мать померла не так давно, – женщина в недоумении пожала плечами, – надо же: и в возрасте и собой не плох, а жены, видать, нет. Знать, так воевал, что и жениться некогда было. Вот и довоевался.

– Тогда я не уйду, – решительно сказала Таня, – я буду возле него дежурить.

– А кто тебе разрешит? У нас заведение серьезное, для чужих закрытое, и нечего здесь свои правила устанавливать.

– А я не чужая. Мы с ним из одной деревни, из Соцкого, а в деревне все родственники, – запальчиво сказала Таня и жалобно добавила: – Да поймите вы, не могу я спокойно уйти отсюда. Он мне жизнь спас, а теперь его лихорадка бьет. Что же, я уйду, а она так и будет бить?

– Ну, если жизнь спас, тогда слушай, – сжалилась санитарка, – научу, что делать. Ты сейчас иди домой и не спорь. Его после операции сразу в реанимацию увезут. Туда никого, даже самых близких, не пускают, и ты не суетись. На вахте телефон возьми и позванивай, узнавай, как его состояние, когда в отделение переведут. Там про все отвечают. А как узнаешь, что перевели, иди сразу к нашему главному. Скажи, что ты приходишься этому сестрой двоюродной.

– А может, лучше родной?

– А документы? Проверят паспорт, а там отчества разные. К тому ж и с виду ты на родную не тянешь. Он вроде как внешне цыганистый такой, а ты чистая белянка. Двоюродная, и все тут. Скажешь, что отец его написал тебе, попросил приглядеть за сыночком. Главный врач у нас мужик неплохой. А за твоим воякой уход нужен круглосуточный, от помощи не откажутся. Медсестры так и вовсе обрадуются – им работы и без него хватает. Главврач даст тебе разрешение, а потом хошь живи здесь.

В Синегорск Таня вернулась поздним вечером. Всю ночь писала статью. Утром отнесла в редакцию и попросила отпуск.

– Завтра придешь, – буркнул в ответ редактор, – я таких решений до обеда не принимаю. И после тоже. Только завтра.

Вечером, за ужином, она сообщила домашним о встрече с Андреем. Бабушка долго охала и даже всплакнула. Мама вспомнила о Мишке:

– Пронеси Господи беду такую, – она перекрестилась, – давно уже Мишке уходить в отставку надо, а он прямо прилип к этой границе. Не приведи Господи, что случится.

– Не бойся, Мишка в пекло не полезет. Не тот характер, – сухо сказал отец.

Таня промолчала. С тех пор как брат отъехал от подъезда их дома в такси, загруженном доверху вещами, она его больше не видела. Таня знала, что он официально от нее отказался, но не осуждала его. Она понимала, что так было нужно для его службы. Обижалась сестра на другое. На то, что с тех пор, как она вернулась, он ни разу не поинтересовался ее жизнью. Брат вел себя так, будто у него нет и никогда не было сестры. Таня не говорила о своей обиде, но мама… Умная, добрая мама все понимала и потому не стала продолжать разговор о Мишке.

– Чем же мы можем помочь Андрею? – спросила она.

– Вы – ничем. А я возьму отпуск и поеду к нему. Я уже все узнала. Нужно получить разрешение, оформить пропуск и тогда можно будет дежурить в палате круглосуточно.

– Круглосуточно – это, наверное, слишком, – неуверенно сказала Надя.

– Как получится, так и буду дежурить, устану, отдохну у тети Лены.

– А ты Сережку привлеки, – посоветовал Алексей, – наш студент на таких-то раненых как муха на мед летит.

Сережа учился в Москве на третьем курсе мединститута. Высокий, темноволосый, зеленоглазый, он не выбирал профессию – он с нею родился.

Все всегда знали, что Сергей будет хирургом. Анатомия была его любимой книгой, в которой он знал наизусть каждую страницу. Он с удовольствием постигал теорию, а на практике не брезговал вскрывать гнойники, спокойно жевал бутерброды в морге и тщательно обрабатывал такие раны, от вида которых других тошнило. При этом Надю всегда удивляло то, насколько «к лицу» была Сергею профессия доктора. А однажды, когда он проходил практику в хирургическом отделении их горбольницы, она, издалека увидев его стройную фигуру в белом халате, летящую походку, настолько потеряла ощущение реальности, что закричала:

– Сергей! Сережа!

– Что с тобой, мама? – удивленный Сергей поспешил к матери.

– Да так, – махнула рукой очнувшаяся Надя, – не обращай внимания. Показалось, что халат у тебя сзади порвался.

– Да вроде все нормально, – сказал Сергей, осмотрев свой халат.

– Ладно, беги, доктор Иванов, – улыбнулась Надя.

Сергей пошел по своим делам, а Надя, глядя ему вслед, подумала, что, если бы была у нее такая возможность, она бы в его метрике изменила фамилию – Крыленко. Сергей Крыленко!

– За Андреем, если понадобится, я помогу ухаживать, а Сережу трогать не надо, у него с учебой забот хватает, – сказала Надя.

– Да справлюсь я без вас. Вы тут с Анечкой управляйтесь. Все будет хорошо, – успокоила родителей Таня.

Вечером, лежа в постели рядом с женой, Алексей сказал:

– Знаешь, Надь, у меня предчувствие, что неспроста наша Татьяна к Андрею этому в госпиталь рванула. Зацепил он ее.

– Ну и хорошо, если зацепил. Не куковать же ей век одной. Только рано еще об этом говорить. Пусть жених вылечится сначала.

– Да выздоровеет, куда денется. А что Мишка, так ни разу про Таньку и не спросил?

– Нет, – грустно вздохнула Надя, – я и не думала, что он такой окажется. Видишь, как получилось. Растили мы их одинаково, к одним правилам приучали. Таня добрая, лишний раз слова злого ни про кого не скажет.

– Это точно, – поддержал ее Алексей, – свое отдаст, но другому поможет.

– А Мишка, – продолжила Надя, – скопидом. Все разговоры у него: сколько заработал, что купил, что собирается покупать. Про внучку, что ни спрошу, – ответ один: купил ей то, купил ей се. А как она растет, чем дышит, он, видимо, и сам не знает. Тихоня его, Лиза, все в сторону глядит, в простоте и слова не скажет.

– Мне иногда кажется, что она не знает, как меня зовут. Все «вы» да «вы», – Алексей встал с кровати и начал искать тапки.

– Ты куда? – спросила Таня.

– Пойду покурю, мысли успокою. А то разгулялись что-то…

Алексей ушел, Надя, повернувшись на бок, закрыла глаза, пытаясь уснуть. Правду, видать, говорят, что от осинки не родятся апельсинки. От хорошего, доброго Алексея пришел в этот мир светлый человечек – Таня, а от извращенца Зотова – Мишка. Ее материнская любовь принадлежала обоим одинаково, но Тане она нужна, а Михаилу – нет. И как жить, зная, что ее родные дети, повзрослев, стали настолько разными, что точек соприкосновения между ними почти не осталось? Что должна сделать она, мать? Ответа на эти вопросы Надя не знала. Она знала только одно – любить обоих, со всеми их достоинствами и недостатками, она будет до конца своих дней, на то она и мать.

Всю дорогу до госпиталя Таня думала только о том, что Андрей умер, не приходя в сознание. И хотя накануне она звонила в госпиталь и дежурный ответил, что состояние полковника Тимофеева удовлетворительное, Таня никак не могла отвязаться от мучавшей ее страшной мысли. И потом – это было вчера, а сегодня все может измениться. После первой операции состояние тоже было удовлетворительным, а закончилось все второй операцией. Траурными размышлениями Таня довела себя до такого состояния, что стоя перед дверью кабинета главврача, никак не могла решиться войти в него. Неизвестно, сколько бы она там простояла, если бы врач сам не открыл дверь, собираясь выйти из кабинета.

– И давно вы здесь стоите? – спросил он, увидев перед собой Таню.

– Давно, – созналась она.

– Позвольте узнать зачем?

– Я к Тимофееву, полковнику, – пролепетала Таня и замолчала, ожидая, что сейчас врач скажет зловещую фразу.

Однако врач сказал, вернее, спросил, совсем о другом:

– А что вам надо от полковника Тимофеева?

– О-о-он жив?

– Конечно, жив. А вы ему кто?

– Жив! Жив! Жив! – вся Танина робость мгновенно улетучилась.

Она сразу почувствовала себя сильной, уверенной в себе, готовой к любым иным испытаниям ради Андрея.

– Я сестра. Двоюродная, – без смущения соврала она, – нам его отец письмо прислал. Вот, – придумку санитарки Таня дополнила собственной инициативой, написав себе письмо якобы от отца Андрея, резонно предположив, что никто не будет выяснять его подлинность, – вот, можете прочитать.

– Зачем? Я чужих писем не читаю. И что хочет отец?

– Он просит поухаживать за сыном. По-родственному.

– Полковнику уход действительно нужен. Паспорт давайте. Я оформлю вам разрешение на пропуск. Получите его на проходной и можете идти к своему героическому брату. Палата номер семнадцать, пятый этаж. Не забудьте получить у сестры-хозяйки халат и что-нибудь на голову, чтоб волосы не болтались.

Через двадцать минут Таня, в белом халате и в надвинутой низко на лоб шапочке, под которую она послушно убрала волосы, мчалась по коридору пятого этажа. Счастью ее не было предела: Андрей жив, она получила разрешение и сейчас, всего через несколько минут, она увидит его и будет смотреть на него долго-долго. Воодушевленная своей любовью, она, настежь распахнув дверь, буквально ворвалась в палату. И… наткнулась на удивленный взгляд Андрея. На этот раз вокруг него не было ни проводов, ни капельниц. Он спокойно лежал, укрытый до груди одеялом, и смотрел на нее. Судя по осмысленности взгляда, сознание его находилось в полном порядке.

– Вы кто? – спросил он, и Таня вновь оробела.

Красивый чужой мужчина смотрел на нее в упор, и Таня почувствовала себя под этим взглядом такой маленькой, глупой и нелепой, что на миг потеряла дар речи.

– Не хотите говорить, кто вы, не надо, – недовольно сказал Андрей, – и стоять здесь тоже не надо. Уходите.

– Я не могу уйти, – залпом выпалила Таня, – меня прислали за вами ухаживать.

– Кто?

– Главврач, – ничего другого ей в голову не пришло, – я санитарка, а вы тяжелый больной, буду за вами ухаживать. Круглосуточно.

– Ну-ну, – недоверчиво протянул Андрей. – И как тебя зовут, санитарка?

– Катя, – сама не зная зачем, соврала Таня, – Катя меня зовут. Давайте я вам, больной, подушку поправлю, а то она совсем съехала.

– Прежде чем подушку поправлять, ты давай мне рассказывай: сколько лет, семейное положение, куришь?