Читать книгу "Крик журавлей в тумане"

Часть IV
Фарецкие
1971 год

Глава 26

Ира съехала с трассы и погнала машину в сторону Клинско-Дмитровской гряды. Она обожала эти пологие горки, пересеченные серыми лентами асфальта. Высота гор была достаточной для того, что бы на их вершинах воздуха и света было больше, чем внизу. Именно туда, за глотком чистого воздуха устремилась Ирина, расставшись с женщиной в плаще «болонья». Она ни разу не пожалела о брошенном ребенке.

С первого дня беременности она воспринимала его как нечто чужеродное, не имеющее никакого отношения к ее собственной жизни. От аборта она отказалась вовсе не из-за любви к обременительному для нее грузу, а из-за кровавых картинок, известных ей с детства, которое прошло в доме, где мама-гинеколог зарабатывала деньги, избавляя женщин от нежеланных детей. Вопроса, как поступить с ребенком, для Ирины не существовало: конечно, оставить там, где он появится на свет. Что она и сделала, вычеркнув новорожденного и все, что с ним связано, из своей жизни. Тем не менее известие о том, что мальчик жив, что он попадет в хорошую семью, обрадовало Ирину.

«Надо же, как меня развезло. Вроде и тяжести не чувствовала, а поди ж ты, готова утверждать, что камень с души свалился», – сама себе удивляясь, Ирина гнала «москвич» вперед, не глядя на спидометр. Выжимая максимум из машины, она убегала и от себя, и от женщины, которая вошла в ее жизнь, приняв от нее сына. Сын! Ужас! Как странно звучит это слово в сочетании с Ириной! Никогда больше она не позволит себе попасть в подобную ситуацию. Никогда!

Ира любила дорогу за ее непостоянство и бесконечность. Прошло всего мгновение, а за окнами машины снова появились зеленые окраины и дорожная пустота. Будто весь мир ушел на обеденный перерыв, оставив следы цивилизации в виде дорожных указателей.

Горки закончились, мысли тоже пришли в порядок. Впереди ее ждал выезд на трассу Горький-Москва и пост ГАИ.

«До поворота доеду и сбавлю скорость», – решила она, отмерив себе для последнего раздолья прямой участок дороги.

Машина шла ровно. Окружавшую Иру тишину нарушал только звук работающего мотора и шуршание шоссе под колесами.

«Интересно, будут ли у нас когда-нибудь такие дороги, как на Западе. Вот бы мне по вражеским дорогам на вражеском “мерседесе” покататься, – размечталась Ирина, вспомнив картинки из журналов, которыми ее снабжал Вадим, вечный друг и помощник, – или хотя бы на немецкой рабочей лошадке – “фольсвагене”, или… Ну, ты даешь, серый!» – Навстречу ей из леса выскочил заяц. За одно короткое мгновение в голове Ирины промчались все правила, которым ее учили в школе вождения. Там рекомендовали не останавливаться и давить все то живое, что лезет под колеса, но зайца было жалко. Она и так уже один грех на душу взяла, как та женщина сказала, а тут другой подвернулся и стоит среди дороги как вкопанный.

«А, будь что будет, пусть судьба решает, орел или решка», – подумала Ира и, загадав на орла, нажала на тормоза.

До поворота оставались считанные метры, но это уже не имело значения, потому что после крутого заноса ее новенький «москвич» сполз в кювет и уткнулся в землю, основательно стукнувшись носом в придорожные пни.

– Приплыли, – сказала Ира, вытаскивая ключ зажигания, – и что самое главное, совсем терпимо отделалась. Могло быть и хуже.

Она оглянулась. Зайца на дороге не было. Вместо него на обочине стоял военный «газон», и выскочившие из него люди бежали к ней на помощь.

– Живы? – через открытое окно машины заглянул встревоженный военный.

– Жива, – сказала Ира, – орел.

– Что орел? – не понял военный.

– Да я загадала, перед тем как на тормоза нажать. Сбылось.

Он помог ей открыть дверь и выбраться из машины. Трое его спутников, не теряя времени, ходили вокруг автомобиля, решая, как его вытаскивать.

– А вы лихачка, – сказал военный, восхищенно глядя на нее, – мы за вами ехали, наблюдали. Думали, что за идиот по трассе идет. А тут… – он растерянно замолчал.

– Ничего, ничего, – осматривая свои потери, сказала Ира, – продолжайте. А тут идиотка, да?

– Нет. Это я идиот, а вы очень красивая и смелая девушка, – нашелся военный.

– С машиной ничего страшного не произошло, – подошел к ним один из его спутников, – пустяками отделались. Вы, можно сказать, в рубашке родились. Немного нос помят, бампер разбит и правая фара, но это ерунда. В любой автомастерской за день вам все исправят. А хотите, поехали к нам, на базу. Машину на пару дней оставите, мы отремонтируем.

– А я как же? – спросила Ира. – Мне домой надо. В Москву.

– Отвезем, не беспокойтесь. У нас каждый вечер машина в столицу идет. Начальство возит, вот к нему и определим вас.

– А где ваша база? – спросила она, решая, как ей лучше поступить.

– Да вон, видите указатель.

Ирина обернулась и увидела на противоположной стороне дороги серый невзрачный столб с неказистой дощечкой, на которой с трудом можно было разглядеть блеклую стрелку, указывающую на едва заметную дорогу, уходящую в глубь леса.

– Нет, – отказалась она от приглашения, – я домой.

– Испугались?

– Да нет. Просто я с незнакомыми мужчинами по незнакомым лесным дорожкам не люблю кататься.

– Правильно, – согласился тот парень, что первым пришел к ней на помощь, – давайте познакомимся. Перед вами стоит курсант Андрей Тимофеев собственной персоной.

– Андрюх, ну ты лихой. Сам познакомился, а нас в сторону отодвинул, будто ты здесь один.

– Ну, не один, конечно, – нехотя подтвердил Андрей. – Нас тут, как вы видите, четверо. Но я прошу вас обратить на меня особое внимание, потому что я самый из них лучший. Мне можно верить. А это мои друзья, им тоже можно верить, но только после меня.

– Ты не забудь сказать, что ты еще и самый скромный, – засмеялись курсанты, – и еще самый жалостливый. У девушки несчастье, а ты все про то же.

– Ну что, решились? Куда поедете? – не обращая на них внимания, спросил Андрей.

Ире понравились ребята: спортивные, сильные, веселые, ненаглые и приятные в общении. Все в одинаковой форме, значит, все курсанты, будущие офицеры. Их поведение внушало уверенность, что никакого зла они не причинят. Тем не менее у нее был слишком трудный день для того, что завершить его неизвестно где, в компании незнакомых людей.

– Нет, – повторила она, – я домой, в Москву.

– Жаль, – разочарованно сказали курсанты почти хором. – Может, передумаете? Мы вас солдатской кашей накормим.

– Нет. Спасибо, – мило улыбнувшись, еще раз отказалась Ира. – Мне домой надо.

– Ну ладно. Вы еще подумайте, – сказал Андрей, – а мы вам пока машину вытащим.

Курсанты пошли к машине, а Ира встала на обочине дороги, наблюдая за тем, как идет работа.

Ира отошла в сторону. Ребята вытолкнули машину вперед, подцепили ее к своему «газону» и вытянули на дорогу.

– Ну вот. Ваше побитое жизнью средство передвижения готово к новым поворотам судьбы, – отрапортовал за всех Андрей. – Желаете опробовать?

– Обязательно! – Ира села в машину и завела двигатель, прислушиваясь к его работе.

– Ну как? – спросил Андрей.

– Вроде нормально, – Ира немного отъехала вперед, остановилась и вышла из машины.

– Ну что, домой поедете? – подошли к ней ребята.

– Да, спасибо вам всем за помощь. С меня причитается.

– Давайте я вас провожу, – вызвался Андрей, – после аварии всякие неожиданности могут быть. Да и пост ГАИ впереди. Если привяжутся, то я буду вашим свидетелем при составлении протокола. Могу за руль сесть, если позволите.

– Хорошо, – уставшая Ирина не стала возражать, предложение Андрея оказалось кстати. – Садитесь за руль, а я поеду пассажиром.

– Везет тебе, Андрюха, – с некоторым оттенком зависти сказал один из курсантов, – умеешь ты вовремя подсуетиться. На ночлег ждать тебя, добрый молодец, или как?

– Попрошу не намекать, – сказал Андрей, – вернусь, как положено. Сообщите по этапу, скоро буду.

– Есть. Разрешите идти, товарищ генерал?

– Разрешаю. И чем быстрее, тем лучше. Благодарю за сообразительность, – поддерживая шутливый тон друзей, ответил Андрей.

– Спасибо, мальчики, – сказала Ира, садясь в машину, – век вашу доброту не забуду.

После поста ГАИ, на котором Ирине с Андреем пришлось долго и нудно объясняться с упертым гаишником, они ехали молча. Он вел машину спокойно, не приставая к Ире с пошлыми разговорами о любви и дружбе. Ей это понравилось, и она стала исподволь разглядывать своего случайного знакомого. Несомненно, он был хорош собой, но его красота не имела ничего общего со шлифованной красотой столичных мальчиков. Это была спартанская красота воина – мужественная и предельно четкая. Ничего лишнего, только то, что надо: смуглое лицо, черные, вьющиеся у висков, коротко стриженные волосы, густые темные брови и карие, немного раскосые глаза. Андрей, заметив украдкой брошенные на него взгляды, смутился, на щеках его выступил тонкий румянец.

– Нравлюсь? – спросил он, стараясь скрыть за грубоватой прямотой свое смущение.

– Не знаю, – ответила Ирина, отворачиваясь к окну, – еще не поняла.

– Пока до дома доедем, поймете? – спросил он.

– Хотелось бы, – ответила она, – сейчас на Кутузовский, а там я покажу, где свернуть.

Они замолчали. Ирина думала о том, как обойтись без благодарности в виде приглашения спасителя на чашку чая. Андрей – о том, как продлить знакомство с девушкой.

– Ну вот, приехали, – сказала Ира, – остановите машину возле углового подъезда.

– А вы, наверно, актриса? – спросил Андрей, пытаясь завязать разговор.

– С чего вы взяли?

– При такой красоте только в кино сниматься, народ радовать.

– Моя красота – это моя частная собственность, и, в отличие от искусства, она народу не принадлежит. Сама распоряжаюсь, как хочу.

– Фокус не получился, – Андрей грустно вздохнул, – а я думал, перейдем на ты.

– Может. Только завтра.

– Завтра я не могу, служба. Могу только через пару-тройку недель.

– А через пару-тройку недель я уезжаю. Но обязательно вернусь, ко дню собственного рождения. Если к тому времени вы не уйдете на какую-нибудь войнушку, то приходите, двадцатого июля, в шесть часов вечера.

– Нескоро, конечно, но спасибо и на этом.

– Жду. И чтобы при полном параде, «с портупеей на боку» и с кинжалом в зубах.

– Ага, еще пару танков прихвачу и три пулемета, или лучше четыре…

– Приносите что хотите, – великодушно разрешила Ирина, довольная тем, что придумала удобный выход из положения: и на чай приглашать не надо, и за помощь отблагодарила.

Андрей проводил Ирину до дверей ее квартиры на втором этаже.

– Вот сюда, – Ира показала на высокую, добротно оформленную дверь, – вы придете двадцатого июля, в шесть часов вечера и всех поразите своим гусарским видом.

Еще минуту слышались его быстрые шаги, а потом хлопнула входная дверь и в подъезде стало тихо. Немного послушав эту гулкую тишину, Ирина вытащила из сумочки ключ и вставила в замочную скважину. Матери дома не было, и это ее обрадовало. Меньше всего ей хотелось сейчас видеть женщину, которая по какой-то дикой ошибке значилась ее матерью. Они жили в одной квартире, но были абсолютно разными, чужими друг другу людьми.

Глава 27

Забирая в далеком 1951 году у Воросинской дочь, Софья Марковна не только мстила своим обидчикам, но и надеялась на то, что государство отблагодарит ее за этот поступок правом на внеочередное получение жилья. В первое время она не сомневалась в целесообразности принятого решения. Имя девочке, оформляя метрику, дал начальник лагеря, он же просигналил по инстанции, что врач Рубман совершила достойный гражданский поступок, осчастливив сиротку.

Из Ужога Софья уезжала с отличной характеристикой, с кипой пеленок и распашонок и с кричащим свертком в люльке, скроенной по лагерному образцу, которую помогала донести на вокзал приставленная начальником вольнонаемная акушерка. Найдя свое место в вагоне, Софья поставила люльку на нижнюю полку плацкарта, разложила вещи, а когда за окном промелькнули первые километры, пришла в ужас от своего поступка. Она вдруг поняла, что отныне эта девочка всегда будет рядом с ней, а значит, ей придется тратить на нее свои силы и собственные деньги. И Софья будет вынуждена с этим мириться, потому что cоветская власть, которую она боялась до дрожи в коленках, не любит, когда обижают сирот. А девочка будет расти, каждый день, каждый час напоминая о том, что случилось в Ужоге, и оставаясь живым доказательством того, что любовь не имеет порой разумной предосторожности, а месть опасна для здоровья мстящего.

Осознав случившиеся, Софья начала паниковать. Ребенок кричал, а она не могла заставить себя подойти к нему. Схватив сумку со своими документами, она бросилась в конец вагона. Нарываясь на ругань разбирающих вещи людей, она бежала к выходу. Оттолкнув суетившуюся возле титана с горячей водой проводницу, она выскочила в тамбур и рванула на себя вагонную дверь.

– Если с поезда решила выпрыгнуть, так иди в соседний вагон, – раздался сзади нее визгливый женский голос.

Софья оглянулась и увидела проводницу.

– Чего вылупилась? Закрыта дверь, до следующей станции не открою. Иди, прыгай где-нибудь в другом месте, а то разбирайся тут потом с тобой. Слышь ты, самоубивца, пошла вон отсюда! – она замахала у ног Софьи веником, словно пыталась отмести ее подальше от дверей.

Софья вернулась на свое место. Девчонка продолжала кричать. Софья поставила сумку назад, достала папиросы и отправилась курить, думая о том, как жить дальше с тем грузом, который сама на себя взвалила. Накурившись до одурения, она покорно пошла в вагон, с трудом готовясь проявить материнскую заботу. К своему удивлению, крика она не услышала, зато увидела в купе пожилую женщину, державшую малышку на руках.

– Лида, – улыбнулась она навстречу Софье, – а я слышу, дите плачет, дай, думаю, посмотрю, а она одна тут, красавица такая золотая, едет.

– Не могу ж я с ней постоянно сидеть, мне и отойти тоже надо, – сердито буркнула Софья.

– Понятно, понятно, – кивнула женщина, – с ребенком тяжело. А я вам помогу. Чего еще в дороге делать? В окно смотреть надоело, а тут все польза будет, правда, солнышко ясное, дитятко сладкое?

Малышка зевнула, собираясь заснуть.

Решив, что малышка заснула, Лида положила ее на полку, но та сразу открыла глаза и заорала.

– А она сухая? А может, она есть хочет?

– Вот вы и проверьте, сухая ли она, и накормите. Если молока найдете, у меня его нет, – резко ответила Софья, жутко недовольная и собой, и девчонкой, и добровольной помощницей.

Однако простодушная Лида не заметила интонаций ответа. Все ее внимание было обращено к малышке.

– Ну, конечно, – ворковала она, – конечно, наша рыбка кушать хочет. Сейчас бабуля ее покормит. Бабуля не зря бутыль молока в дорогу вскипятила, пригодится нам теперь эта бутыль.

Так они и ехали: Лида занималась малышкой, а Софья радовалась тому, что ее материнская забота не понадобилась. Единственным неудобным моментом для нее стало то, что Лида оказалась на редкость разговорчивой, но выбирать не приходилось, и Софья терпеливо слушала.

Так она узнала, что родилась и выросла Лида близ Архангельска в семье железнодорожника. Замуж вышла в одну из тамошних деревень. Муж умер год назад, дети – сын и две дочери – разъехались по городам области, и теперь Лида осталась в деревне одна. Впрочем, долго задерживаться она там не собиралась. Дети звали ее к себе, и она планировала продать дом, вместе с нажитым хозяйством, и перебраться на жительство к сыну. А пока ехала она к сестре Маше, которая замуж в Москву вышла, рано овдовела, сына вырастила, а сама заболела сильно. Голоед у Маши, жаловалась Лида, качая малышку. Боли сильные, криком кричит. Письмо прислала, просит, чтоб приехала Лида. До того она ослабла, что уход ей нужен, а сын женился. Сноха хоть и не плохая попалась, да только все одно – чужой человек. Была бы дочь, другое дело. А сын, он ведь сам себе голова. К тому ж еще Женька на такси работает. Ни выходных у него, ни проходных. Целыми днями по Москве катает. Деньгу зашибает неплохую, а за матерью смотреть некогда. Ну да ладно, Господь с ними, прощала всех Лида. Пусть молодые живут, радуются. А она свой сестринский долг непременно исполнит, приглядит за Машей.

Рассказ Лиды о московских родственниках заинтересовал Софью. Она не могла четко сформулировать, чем могут быть полезны чужие родственники лично ей, но как собака, унюхавшая лакомый кусок, решила не выпускать простушку Лиду из поля зрения.

По прибытию в Москву, из поезда они вышли вместе. Лида вместе с чемоданом несла девочку.

Воспользовавшись моментом, Софья сделала еще одну попытку освободиться от своей непосильной ноши, случайно затерявшись в толпе. Ей это почти удалось, но на ее пути появился бдительный патруль. Проверив документы мамаши, патруль поинтересовался, куда делся ребенок. Пришлось врать, что ребенок с няней, а сама она ищет телефон-автомат. Один из дружинников вежливо подвел ее к зеленой будке и остался стоять рядом. Софья Марковна набрала нужный номер.

– Алле, – раздался в трубке скрипучий голос профессора.

– Борис Федорович, здравствуйте, это я, Соня Рубман, ученица профессора Журкина. Он писал вам обо мне?

– Обязательно, обязательно писал. Вы вернулись?

– Да. Я звоню вам с вокзала, только что приехала. Пока не знаю, где остановиться.

– Нет, нет, – неожиданно бойко перебила ее трубка, – ко мне нельзя. У меня маленькая квартира. Много народа, мы приезжих не принимаем. Вот когда вы устроитесь, можете мне позвонить. Я вам посодействую.

– Спасибо и на этом, я вам перезвоню.

Положив трубку, Софья Марковна уныло вышла из будки: она надеялась провести у профессора первые несколько дней. Теперь надо будет устраиваться в гостиницу, тратить деньги, причем не только на себя, но и на девчонку. Дружинник все еще стоял рядом, и было непонятно, то ли ему стоять больше негде, то ли он следит за Софьей. Рубман не стала больше рисковать и направилась в ту сторону, где должна была быть Лида. Настроение у Софьи окончательно испортилось.

– Вы такая расстроенная. Что ваши друзья, дома? – участливо спросила Лида.

– Уехали в отпуск, – сказала Софья и, глядя на Лиду, вдруг поняла, что надо делать дальше. Нет, не зря все-таки папаша Рубман звал свою дочь золотой! И девчонка эта не зря в ее жизни возникла. Избавиться от нее, как выяснилось, нельзя, а вот использовать в своих интересах можно. И даже нужно, в отместку ее неразумным родителям.

Софья взяла Ирину и с максимальной для ее возможностей добротой сказала:

– Теперь нам некуда идти. На гостиницу денег нет, придется на вокзале жить, пока я не устроюсь на работу. Бедная девочка, как она это перенесет? – для большей убедительности Софья поцеловала малышку в щечку.

– Как это некуда? Со мной пойдете. Неужели вы думаете, что я смогу оставить вас с малышкой на улице? Да ни за что! Поживете пока у Маши. Одна она сейчас. Женька, сын, у молодайки живет. У Маши две комнаты. Маленькие, проходные, но нам хватит. Несколько дней перебиться можно. А там видно будет.

Лида решительно двинулась к метро, Софья Марковна отправилась за ней.

«Не девчонку я взяла, а ключик золотой. Ладно, пусть живет! Пока в нашей стране есть добрые люди, любящие детей, я не пропаду», – подумала Софья Марковна, увидев, куда привела ее Лида.

К великому удивлению Рубман, следуя за простушкой Лидой, она приехала почти в центр Москвы, на Кутузовский проспект, откуда один из многочисленных Дорогомиловских переулков вывел их к добротному пятиэтажному дому. Мгновенно оценив все его достоинства, Софья решила, что жить она будет именно здесь и нигде больше. Нет, не зря ей казалось, что в рассказах Лиды о родственниках есть нечто, полезное для нее. Этот дом для нее полезен, и если сюда пришла она, Софья, то остальным придется подвинуться, а лучше сразу освободить место. Сами пожили, пусть другим дадут пожить.

Глава 28

Лидина сестра Маша оказалась простой работницей сахарного завода, к тому же не очень гостеприимной. Она порывалась отделаться от Рубман с девочкой до тех пор, пока Лида не поведала сестре душещипательную историю о том, как одинокая, обманутая подлым развратником мать скитается по свету с дочерью-сиротинкой. Лида рассказывала все это со слов Софьи и так жалостливо, что Маша прослезилась, а очередной приступ боли окончательно сломил ее сопротивление, и Рубман было разрешено остаться.

Осмотрев квартиру, Софья Марковна осталась довольна. Жилплощадь была просторной, светлой, с огромным холлом, большой кухней, раздельным санузлом и тремя комнатами. В двух смежных комнатах проживала Маша, третья, отдельная, была всегда закрытой.

– Здесь Машин сосед живет, Петька, – пояснила Лида, – но он дома редко бывает. Все по командировкам шляется. В Азии какую-то инфекцию изучает. Врач он.

– Приятно слышать о коллегах, – скромно обмолвилась Рубман.

– А вы разве тоже врач? – удивленно спросила Лида.

– Да, а что такого?

– Ой, столько времени вместе, а я и не спросила, кто вы по профессии, – воскликнула Лида. – Врач – это очень, очень хорошо. Может, вы Маше чем поможете? Уж больно она мается, сердешная. Уж так страдает! Так страдает! Да вы, поди, и сами видите. Чего уж тут говорить!

Рубман действительно все прекрасно видела. «Голоед», как звала его Лида, на самом деле был раком желудка, и Машин внешний вид наглядно демонстрировал последнюю стадию этой болезни. Жить ей оставалось не более полугода, но Рубман предпочла об этом умолчать, следуя своей давней привычке не говорить без нужды о том, в чем для нее не было личной выгоды.

Для далеко идущих рубмановских планов основным препятствием был сын Маши – Женька. Он, хотя и жил у жены Зои, прописан был на законных основаниях в одной квартире с матерью. В отличие от нее, умирать он не собирался, пребывая в полном здравии и расцвете всех своих жизненных сил. Какой тогда резон Софье Марковне говорить о чем-то и помогать Маше?

Ответ на этот вопрос Рубман подсказала Людочка. Людочка была дочерью Бориса Федоровича, которому Рубман звонила каждый день до тех пор, пока не добилась от него приглашения в гости. Правда, перед этим он все-таки поинтересовался, решила ли она вопрос с местом своего жительства. Получив утвердительный ответ, он назвал адрес.

В первое посещение Софья немного оторопела от окружившей ее роскоши профессорской квартиры. Дом, в котором она выросла, выглядел когда-то ничуть не хуже, но она уже успела об этом забыть. А тут, увидев снова резную мебель, золоченые статуэтки, хрустальные люстры, большие цветастые ковры, уютную мягкую мебель, атласные чехлы на ней, тяжелые золотящиеся портьеры, она вдруг вспомнила былое и впервые пожалела о том, что ей достались лишь крохи от папашиного наследства.

Расспросив Софью о работе в лагере и о собранных материалах для диссертации, профессор пообещал ей свою протекцию и удалился, оставив гостью на попечение дочери.

Людочка поила Софью Марковну чаем из тончайших фарфоровых чашек, угощала конфетами дорогих сортов, печеньем из больших красивых коробок, стараясь поразить провинциалку своим столичным лоском. Софья Марковна и впрямь смотрела на Людочку восхищенными глазами, внимая каждому ее слову. Уходя из шикарной профессорской квартиры, она заметила белых слоников, стоявших на маленьком круглом столике. На секунду задержавшись, Рубман насчитала двенадцать слоников и, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, поклялась, что обязательно обустроит свою квартиру не хуже, чем эта. И поставит в ней на своем узорном столике целых двадцать слоников!

Именно Людочка увязала в единое целое медицинскую помощь и временную прописку, авторитетно заявив, что степень исцеления страждущих определяется размером их благодарности врачующим. Что делать дальше, Софья сообразила сама. Она приобрела по великому блату сильнодействующее наркотическое средство, и теперь уже никто не помышлял о том, чтобы выгнать Машину спасительницу на улицу. Лида радовалась тому, что все так удачно сложилось. Она взяла на себя заботы по уходу за Ирочкой, благодаря чему та очень быстро превратилась в пухлую, смышленую малышку, вызывающую всеобщий восторг. Женька в знак благодарности бесплатно катал Софью по Москве на такси. Об истинных мотивах рубмановской добродетельности никто из них не догадывался. А, между прочим, Маша становилась все более зависимой от уколов, которые ей делала Рубман. Находясь в состоянии наркотической полудремы, она дала свое согласие на то, чтобы Софью временно прописали на ее жилплощади. Ни Женька, ни Лида об этом не знали. Золота, оставшегося от папаши, Рубман хватило на то, чтобы в жилконторе временную прописку превратили в постоянную.

К концу 1951 года, спустя несколько месяцев после переезда в Москву, Софья Марковна имела работу в хорошей клинике, перспективу в карьерном росте, угол в хорошем доме в центре Москвы и бесплатную няню для девочки. Обладая таким набором житейских благ, она, тем не менее, была не довольна. Во-первых, ей надоело тратить на лекарства для Маши собственные деньги. Во-вторых, Рубман мысленно уже сделала в полюбившейся ей квартире ремонт, разместила в холле пианино и присмотрела мебель для гостиной, но на практике у нее была только прописка, а в реальных квадратных метрах жили чужие люди и перспективы их исчезновения не просматривались. Более того, Женькина жена Зоя забеременела. Маша, повеселев от столь счастливого известия, попросила, если родится девочка, назвать внучку ее именем. Присутствующая при этом разговоре Софья Марковна про себя пожелала, чтобы у Зои родился крокодил и уполз в Африку, прихватив с собой все остальное семейство. Не меньше проблем было и с комнатой соседа. Сам он за полгода ни разу не появился, и Софье стало казаться, что где-то она слышала про статью, разрешающую выселять из квартир тех, кто ими не пользуется.

Отложив изучение законов на 1952 год, Софья попыталась получить от Людочки приглашение на проведение новогодней ночи в приличном обществе. Однако Людочка отказала, сославшись на ряд причин. Софья все поняла, но обижаться не стала. Она была уверена, что очень скоро войдет в круг избранных с гордо поднятой головой, как равная на равных по уровню жизни.

В новогоднюю ночь три женщины немного посидели за одним столом. Маша пригубила компот, Лида с Софьей выпили по стаканчику шампанского, закусили бутербродом с докторской колбасой, и на этом празднование закончилось. Сестры легли спать, а Софья Марковна, взяв папиросу, отправилась на кухню. Встав рядом с открытой форточкой, Софья закурила. Во дворе послышались голоса. Всмотревшись в темноту, Рубман заметила, что к их подъезду направляется веселая компания.

«Люди Новый год отмечают, а тут сплошная зеленая тоска», – подумала Софья Марковна.

Она еще не успела докурить папиросу, как двери их квартиры распахнулись настежь и вся компания появилась в прихожей.

– Марья Павловна, – закричал невысокий, рыжеватый, относительно молодой мужчина в распахнутом сером пальто, – Новый год на дворе, гостей встречайте.

Вместе с ним пришли две девушки и три парня. Все они были явно навеселе и вели себя как полноправные хозяева.

– А кто это у нас здесь курит? Вы кого тут себе завели, пока я по Средней Азии с аксакалами путешествовал.

– Саксаула, – захихикала девушка в меховом берете, из-под которого выбивались короткие завитушки, – саксаула она себе завела.

– Вера! Не смей оскорблять целомудрие уважаемой Марьи Павловны, – шутливо погрозил мужик развеселившейся девице, – накажу.

– Ой, как мы испугались, – вступилась за подругу высокая черноволосая девушка в каракулевой шубке, – какой ты грозный, Петя, совсем кавказский мужчина.

– Не кавказский, а среднеазиатский. Географию, девочки, надо было в школе учить, а не глазки мальчикам строить. Марья Павловна, так вы меня слышите?

– Она болеет, – сухо сказала Софья, погасив папиросу, – очень сильно болеет. А вы кричите здесь, гуляки.

– Что с ней? – вмиг протрезвев, обеспокоенно спросил Петр. – Что с моей любимой соседкой?

– Да ничего страшного. Не беспокойтесь зазря, – с помощью Лиды, Маша вышла в коридор и радостно улыбнулась, увидев веселую компанию. – С Новым годом, ребята, с новым счастьем! Петенька, как я рада, что ты приехал, – она обняла подошедшего к ней мужчину и расцеловала его. – А почему так поздно? Или поезд ночью пришел?

– Нет. Поезд пришел днем. Да разве эти сорванцы, – кивнул он в сторону своих друзей, – домой отпустят. Ни помыться…

– Ни побриться, – договорила за него Вера. – Сколько лет мы этого Петьку знаем, столько лет он говорит нам одни и те же слова.

– А какие слова разные я вам должен говорить, если я всегда одинаковый Петр Ильич Фарецкий и во всем моем организме только один новый процесс идет, да и тот называется процессом старения.

Компания шумела, бурно объяснялась с Марьей Павловной и Лидой, а Софья Марковна стояла в сторонке, наблюдая за происходящим. Она уже догадалась, что в новогоднюю ночь объявился хозяин закрытой комнаты, который, по словам Маши, в Москве только прописан, а живет постоянно в командировках.

– Ну, все, ребята, свиделись, и слава Богу, – сказала Лида, когда восторги от первой встречи немного поубавились, – вы гуляйте, а мы с Машей спать пойдем. Нам отдыхать надо.

– Мы вам мешать не будем, – пообещал Петр, – в нору мою забьемся и будем там тихо, аки мышки-норушки, сидеть.

Лежа на своей скрипучей раскладушке, Софья Марковна долго не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок. Петр обещание свое сдержал. Остаток ночи и утро следующего дня в квартире было тихо.

– А что гости, ушли от соседа? Или они там все вместе спят? – спросила Рубман у Маши.

– Может, и спят, – спокойно сказала Маша, – они с детства дружат. Я их с малых лет знаю. На моих глазах все выросли, хорошие ребята.

– Хорошие ребята в одной комнате не спят.

– А что такого? – удивилась Маша. – У Петьки из мебели только диван и стол. Девчонки на диване, ребята на полу. Им не привыкать. Петька-то врач. Этот самый… не выговоришь… по инфекциям разным и болезням. А остальные геологи. Так что для них спать по-походному привычно.

– А что же он один живет?

– Сейчас один. А раньше с матерью здесь жили. Все мы в одной квартире умещались. Померла она, Царство ей Небесное. – Маша замолчала.

– А жена?

– Да была у него одна фифочка. Пожил с ней пару месяцев, а потом в командировку свою уехал, а она хахаля привела. С год так продолжалось. Я молчала, ничего ему не говорила, а он как-то раз взял и приехал в неурочное время. Сюрприз решил сделать. Хороший сюрприз получился. Летела эта барышня отсюда, ступеньки считала. С тех пор один перебивается.

– И что же, с тех пор никого ни разу не приводил?

– Я не видела. А что там, за дверью, делается, не знаю. Сказать не могу. Хотя уж лучше бы завел кого.

– Почему?

– Пить в последнее время начал. Раньше пьяного его почти никогда не видела, а теперь постоянно под мухой ходит. Я его уже много раз прорабатывала за это дело.