Текст книги "«Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг."

После подавления мятежа генерала Л.Г. Корнилова в Ставку приехал глава Временного правительства А.Ф. Керенский: «В Могилев приехал Александр Федорович Керенский. И вот тут, при первом же взгляде на нового главнокомандующего, каждый мало-мальски наблюдательный обыватель, невольно увидел разницу между властью, опирающейся на авторитет государства, и властью, выдвинутой революцией и опирающейся на настроение массы и от нее зависящей. Вождь законный осуществляет свою власть просто, уверенно и спокойно. Вождь революционный ждет проявлений энтузиазма толпы, которая неожиданно для него самого его выдвинула. Первому – толпа не нужна, для второго – это почва, без которой кругом уже пустота, которую нечем заполнить. И Керенский, выдвинутый толпой, был рабом толпы, и это чувствовалось в каждом его взгляде и движении. Проезжая в автомобиле в Ставку по Днепровскому проспекту, он жадно ловил крики каждого ничтожного голоса, он влажными глазами всматривался в каждое лицо и как бы говорил: „Кричите, кричите еще, поймите, что без вас, без ваших оваций я ведь всего на всего маленький, ничтожный человек, такой же, как вы, я сольюсь с вами, и вам же от этого будет хуже“. Он проехал мимо „Эрмитажа“, где сидел Корнилов, сделал строгое лицо, не взглянув даже на окно, где виднелась фигура Корнилова. Вечером он пришел в театр. Публика в театре приняла его по-разному. Партер и ложи смотрели на него с любопытством, но без всякого энтузиазма, галерка устроила бурную овацию. У Керенского был утомленный вид, к тому же различие в приеме, по-видимому, подействовало на его настроение и лишило его той атмосферы, которая возбуждала его ораторский талант. Он говорить отказался и вскоре ушел из театра, провожаемый бурными аплодисментами той же галерки. На следующий день в вагоне, где он остановился, он принял союзных представителей при Ставке. Все представители встали кругом стола. Керенский, вместе с генералом Базаровым, переводчиком при иностранных представителях, вошел и, не предлагая никому сесть, опершись на стол руками, начал говорить. Этот вольный жест возмутил английского генерала Бартельса, привыкшего к строгому английскому этикету, и он, чтобы показать, что недоволен Керенским за его небрежное к ним отношение, взял свою фуражку и положил ее посреди стола. Но Керенский с английским этикетом знаком не был и этого жеста не заметил. Старейший из иностранных представителей, кажется бельгийский генерал, от лица всех их обратился к Керенскому с речью, требуя упразднения приказа № 1 и восстановления отдания чести как основного положения воинской дисциплины. Керенский начал возражать, но представители не поняли ни единого слова из речи Керенского, так как это был какой-то истерический вопль, лишенный какого бы то ни было смысла. Керенский умолк и уже никто из союзных представителей не пожелал продолжать разговора. Все поняли, что с Россией кончено, что она выбыла из строя»[366]366
  Белевская (Летягина) М.Я. Ставка верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 35–39.


[Закрыть].

Между тем в зоне военных действий разразилась катастрофа: «А на фронте становилось все хуже и хуже. Солдаты бежали с фронта, бросая оружие. Они уже радовались поражениям, надеясь, что это заставит скорее окончить войну. Участились случаи неповиновения начальству и целые дивизии отказывались идти в наступление. В Ставке началось смятение, и когда новый главнокомандующий, генерал Духонин, приказал особому отделу Ставки дать сводку о настроении и боеспособности армии для вручения военным представителям, ехавшим во Францию, то на 15 октября 1917 г., канун болыпевицкого переворота, были ему представлены такие сведения, что он хватился за голову! Он трижды возвращал через генерала Сулеймана эту сводку и просил ее смягчить. Но смягчать было нечего… Армии фактически уже не было, была миллионная вооруженная толпа, не способная не только к военным операциям, но даже к организованному отступлению. Перед русским командованием встала альтернатива: спасать союзников или спасать Россию. Командование сохранило верность союзникам и было сметено народной стихией, стремившейся к миру во что бы то ни стало»[367]367
  Там же.


[Закрыть].

К 1 ноября 1917 г. в составе штаба и подчиненных ему подразделений насчитывалось более двух тысяч генералов, офицеров, военных чиновников и солдат. При штабе находились военные миссии союзников России. За два месяца до Октябрьской революции Ставка явилась центром корниловского мятежа. После отстранения Л.Г. Корнилова от должности Верховного главнокомандующего и его ареста с 30 августа 1917 г. функции Верховного главнокомандующего взял на себя председатель Временного правительства А.Ф. Керенский. Но в Могилеве он почти не бывал, так как ему хватало дел в Петрограде. Поэтому фактически Ставкой руководил генерал-лейтенант Н.Н. Духонин, назначенный 9 сентября начальником штаба Верховного главнокомандующего. 1 ноября 1917 г., в связи с бегством А.Ф. Керенского из Петрограда, Н.Н. Духонин на основании Положения о полевом управлении войск временно принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего. Совет народных комиссаров В.И. Ульянова-Ленина не имел сил на то, чтобы подчинить себе Ставку, а управлять фронтами и всеми вооруженными силами было необходимо. Поэтому 3 ноября 1917 г. Н.Н. Духонина утвердили в должности Верховного главнокомандующего. Правда, в переходный период взятия власти Н.Н. Духонин формально подчинялся еще не расформированному Военному министерству (управляющий – генерал от артиллерии А.А. Маниковский), которое, в свою очередь, подчинялось народному комиссару по военным делам прапорщику Н.В. Крыленко.

М.Я. Белевская вспоминала о том, что офицеры Ставки решили не сопротивляться большевикам: «Болыпевицкий переворот никого в Могилеве не поразил. Многие даже как будто обрадовались, решив, что это начало конца революции. Мало кто из обывателей слышал до революции имя Ленина и знал программу болыпевицкой партии. Казалось, что если Временное правительство продержалось всего девять месяцев, то большевики больше месяца не просуществуют. А потом, после их падения, опять все пойдет по-старому, опять мирно и тихо заживет провинциальный обыватель, как кошмарный сон вспоминая вспышку революции. Более же прогрессивная часть населения твердо верила в Учредительное собрание, думая, что только оно может окончательно восстановить законность и порядок. Но все эти предположения и надежды очень быстро рассеялись как дым. В Могилев шли большевики во главе с Крыленко. В это время в Могилеве заседал общеармейский съезд. Представители его выехали навстречу Крыленко для мирных переговоров в надежде убедить его не предпринимать ничего против Ставки и сохранить ее как необходимый технический аппарат. Встреча произошла в Витебске, но никаких результатов не дала. Духонин предполагал на автомобилях выехать в Киев и перенести туда верховное командование, но Георгиевский батальон задержал уже нагруженные автомобили. В тот же день было собрано общее собрание всех чинов Ставки, начиная от генералов и кончая писарями. На этом собрании надо было решить: сдавать ли большевикам Ставку без боя, или же, пользуясь близостью к Могилеву частей ударного батальона, на которые еще можно было положиться, постараться в Ставку большевиков не допустить. Настроение было мрачное. Каждый понимал, что Ставка была последним опорным пунктом, после чего, всем тогда казалось, начнется неслыханная анархия и хаос. На собрание пришел главнокомандующий Духонин. Он, обрисовав общее положение, сказал, что, по его мнению, сопротивление невозможно и что он сам до последней минуты останется на посту. После него выступало много ораторов, но никто ничего определенного не говорил, и на вопрос начальника ударных батальонов, что он должен делать – выступать против большевиков или уводить свои батальоны вглубь России, никто ему определенного ответа не дал. После его речи, при гробовом молчании, была вынесена резолюция, что сопротивление невозможно, что оно только озлобит большевиков и они могут разрушить Ставку, что нанесло бы смертельный удар фронту. На следующий день в Могилев пришли большевики во главе с главнокомандующим Крыленко. Всеми почувствовалось, что период слов кончился, начался период действия»[368]368
  Белевская (Летягина) М.Я. Ставка верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 41–45.


[Закрыть].

Поэтому большевики вошли в Могилев без сопротивления: «На вокзале, несмотря на защиту Крыленко, толпа красноармейцев подняла на штыки генерала Духонина. Его изуродованный труп распяли в товарном вагоне, прибив руки гвоздями. В рот трупа вложили окурок и вся чернь ходила смотреть на поруганное тело генерала Духонина, плюя ему в лицо и осыпая страшными ругательствами. В таком виде нашла его и его жена, которая, узнав об убийстве мужа, приехала на вокзал. После этого все вдруг, как по мановению волшебного жезла, сразу смолкло, попряталось, и город, только что живший шумной жизнью, замер. Все увидели, что пришла страшная сила, сила нечеловеческая и что нельзя жить так, как жили до сих пор. Могилевцы заперлись по квартирам, закрыв ставни и опустив шторы. Даже в домах стали говорить шепотом. А разоренные матросы и красногвардейцы из петербургских рабочих ходили по городу, стреляя по окнам и наводя ужас и на без того уже перепуганного обывателя. И стоя у окна квартиры, приоткрыв краешек шторы, я в волнении смотрела на двигавшихся по улицам красногвардейцев… Вскоре фронт придвинулся к Могилеву, и Ставка во главе с Крыленко переехала в Орел… Через неделю… в Могилев вошли польские войска корпуса генерала Довбор-Мусницкого и торжественно похоронили жертв болыпевицких зверств. С приходом польских войск обыватель вздохнул свободно. Открылись ставни, поднялись шторы, и улицы наполнились толпой, радующейся уходу большевиков. Но они были близко. Тут же, за Днепром, они устроили свой штаб и ждали удобного момента, чтобы снова войти в город»[369]369
  Там же.


[Закрыть].

Через некоторое время Совет народных комиссаров принял решение о ликвидации Ставки. Для этого в Петрограде был сформирован отряд из большевизированных солдат и матросов, а также красногвардейцев (более 1 000 человек). Вместе с отрядом в Могилев направился и Н.В. Крыленко. Кроме того, в Могилев были отправлены два отряда с Западного фронта (северный и южный) и из нескольких городов. Но основной силой, которая должна была ликвидировать Ставку, являлся петроградский отряд. Н.В. Крыленко выехал в Ставку. Утром 20 ноября 1917 г. Н.В. Крыленко прямо с вокзала прибыл в помещение Военно-революционного комитета, где был встречен оркестром, исполнившим «Марсельезу». После этого он отправился в Ставку для фактического вступления в должность. С 9 ноября 1917 г. до 5 марта 1918 г. главнокомандующим оставался Н.В. Крыленко. В связи с приближением к Могилеву немецких войск в конце февраля 1918 г. новые власти покинули город. Должность главковерха была ликвидирована 5 марта, а 16 марта того же года расформирована и Ставка.

Между тем к началу 1918 г. от Георгиевского батальона, предназначенного для охраны Ставки, осталась половина, да и та выполняла свои обязанности кое-как. Ставка запросила у Петрограда подкрепления, и 10 января в Могилев прибыл сводный отряд латышских стрелков, состоящий из 1-го батальона 4-го Видземского стрелкового полка, 4-й и 6-й рот и пулеметной команды 1-го Даугавгривского стрелкового полка. Командовал сводным отрядом командир 1-го батальона 21-летний Я. Лацис. Надо сказать, что латышские стрелки появились в Могилеве вовремя, поскольку 11 января 1918 г. командир 1-го польского корпуса генерал Н.В. Довбор-Мусницкий в телеграмме на имя Верховного главнокомандующего Н.В. Крыленко и главкома Западным фронтом Н.М. Мясникова сообщил, что с 12 часов 12 января польский корпус находится в состоянии войны с Советской Россией. Польские войска двинулись на Могилев, 13 января они заняли Рогачев. Войска Н.В. Довбор-Мусницкого двигались также на Минск, выступления поляков начались и в Витебской губернии. Таким образом, восстание охватило территории Могилевской, Витебской и Минской губернии. Мятеж начался не в лучший момент для Советской республики, большинство войск находилось на Украине.

Первой масштабной военной операцией польских частей стал захват Бобруйской крепости – важнейшего в военно-стратегическом значении опорного пункта противника и к тому же крупнейшего склада вооружения и техники. 13 января Могилевский губернский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов обратился к польским солдатам с призывом перейти на сторону революции. В газете «Известия Могилевского Совета» № 5 за 21 января 1918 г. был опубликован ультиматум Могилевского губернского Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов штабу корпуса генерала Н.В. Довбор-Мусницкого, где полякам предлагалось прекратить аресты и насилие, реквизицию хлеба и скота, ограбление населения, снять осадное положение с города Рогачева и Рогачевского уезда.

Попытки советского командования решить вопрос мятежа мирным путем не дали результатов, и 21 января командующий Западным фронтом А.Ф. Мясников отдал приказ о расформировании корпуса и демобилизации солдат и офицеров. Действия по ликвидации мятежа возглавил Революционный полевой штаб при Ставке Верховного главнокомандующего, который назначил двух своих членов – И.И. Вацетиса и И.И. Павлуновского – командующими группами войск из отрядов латышских стрелков, революционных моряков и Красной Гвардии. Решающие бои развернулись во 2-й половине января. А 24 января отряды красногвардейцев и солдат нанесли сильный удар по войскам Довбор-Мусницкого под Бобруйском, где мятежники потеряли 600 человек убитыми и артиллерию. В это же время в районе Витебска отряды Красной Гвардии разоружили 1 200 легионеров. В ночь на 31 января латышские стрелки под командованием И.И. Вацетиса разбили 1-ю польскую дивизию и заняли Рогачев.

Немцы начали сменять поляков с 26 мая 1918 г. Поляки отправлялись пешим порядком в Бобруйск, где находился штаб 1-го польского корпуса, там сдавали вооружение и амуницию и далее партиями по 1 000 человек следовали по железной дороге в Польшу. Их место заняла 18-я ландверная дивизия под командованием генерал-майора фон Будденброка. Ландверная дивизия по качеству личного состава и вооружению уступала обычной немецкой пехотной дивизии и обычно выполняла второстепенные функции. Комплектовалась резервистами второй очереди в возрасте от 27 до 39 лет. Состояла дивизия из трех пехотных полков – 49, 57, 72-го, сведенных в бригаду, 4-го драгунского полка, 5-го полка легкой полевой артиллерии и ряда обеспечивающих подразделений.

М.Я. Белевская писала о том, что немцы к тому времени уже устали от войны. «В Могилев пришли войска, специально предназначенные для оккупации. У них еще была железная дисциплина, но абсолютное отсутствие воинственного пыла. Это были солдаты, которые могли, как прекрасный механизм, стоять на часах у бывшей Ставки, теперь немецкого штаба, могли, по распоряжению своего начальства, провести реквизицию продуктов, могли навести порядок в городе, но к наступлению они были уже не способны. И офицеры, и солдаты мечтали только о мире и о надежде русских на поход вглубь России не хотели и слушать. Могилев не был для немцев маленьким русским городком, каких они видели так много во время войны, это была для них бывшая Ставка, где только что сосредотачивалась жизнь всей русской армии, откуда исходили приказы, где жили главнокомандующие, имена которых были знакомы каждому немцу. Для них на русском фронте Могилев был конечным пунктом. Они не видели уже в русских врагов, это был побежденный народ, не внушавший им страха. Они знали, что русскую армию победили не только они, что русская армия была также побеждена стихийным бедствием и с беспокойством всматривались в начинающиеся и у них признаки разложения армии, не имея возможности скрыть свою тревогу»[370]370
  Белевская (Летягина) М.Я. Ставка верховного главнокомандующего в Могилеве. 1915–1918. Личные воспоминания… С. 46–48.


[Закрыть].

Ставка Верховного главнокомандующего состояла из 16 управлений, трех канцелярий, двух комитетов. Здесь работало около тысячи генералов, офицеров, чиновников. Для охраны Ставки в городе разместились два батальона георгиевских кавалеров, автомобильная рота, отряд заградительных аэростатов. При Ставке были пять сотен гвардейских кубанских и терских казаков, а также сводный его величества гвардейский пехотный полк. Гарнизон составлял в общей сложности до 4 тыс. человек, жизнь здесь была рутинной, скучной и однообразной. Офицеры Ставки, как правило, принадлежали к высшим слоям общества, поэтому существенных ограничений в потреблении спиртного у них не было. «Сухой закон» был направлен в основном против низших социальных слоев, которые, по мнению царя, спивались от неумеренного потребления спиртного. Поэтому на различных приемах, царских завтраках и обедах присутствовал алкоголь. Однако за пределами Ставки продажа алкоголя, как и по всей стране, была запрещена, его можно было найти в дорогих ресторанах, которым разрешили торговать спиртными напитками. В связи с этим офицерам Ставки приходилось как-то «устраиваться», т. е. покупать водку у спекулянтов, как и остальным жителям России.

3.2. Алкоголь в действующей армии: «флакон одеколона – предел мечтаний неплебейского офицера»

В русской армии на театре военных действий потребление алкоголя солдатами было строжайше запрещено. Активные боевые действия Россия начала в августе 1914 г. на Северо-Западном фронте в рамках Восточно-Прусской операции: 17 августа русские войска (200 тыс. человек) перешли государственную границу и вторглись на территорию Восточной Пруссии. По сведениям штабс-капитана К.С. Попова, немцы отступали в беспорядке. «Вплоть до 29-го октября мы шли по Восточной Пруссии, останавливаясь в прекрасных усадьбах, замках или чистеньких и маленьких деревнях.

Ввиду того, что немцы бросили весь свой скарб, весь скот, всю птицу на произвол судьбы, поднялось мародерство. Пехота ничего не крала, ей было не до этого. Сегодня возьмешь, неси на себе, а завтра убьют, а потому все, что можно, пожирала, как саранча, била посуду, портреты Вильгельма, которых было массовое количество в каждом доме немца, а особенно доставалось зеркалам. Я до сих пор не могу объяснить себе страсти солдат к разрушению, обуревавшей их при виде отражения своей собственной физиономии в зеркале. Была и другая, не менее оригинальная страсть. На второй или третий день путешествия по Восточной Пруссии, строя роту, я обратил внимание на то, что почти вся рота побросала свои фуражки, они были заменены бог весть чем, тут были и фетровые шляпы, и меховые, и охотничьи, и дамские, и даже один армянин одел каску, а поверх ее башлык. Я призвал подпрапорщика Козлова и приказал немедленно посбрасывать все неформенные фуражки. Приказание было в точности исполнено; к концу перехода все были в фуражках. Откуда они были взяты, так и осталось секретом. Походные движения этого периода войны представляли невероятную деморализующую картину: каждая рота отмечала свой путь массой пуха и пера домашней птицы, которая щипалась на ходу. На штыках у солдат можно было видеть пронзенную свиную ляжку или утку. Никакие средства не помогали; даже подпрапорщики, эти блюстители законности и дисциплины, и те были бессильны, хотя каждый раз можно было наблюдать их благой порыв на несколько измененных профилях особенно упорных гренадер»[371]371
  Попов К.С. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920… С. 39–41.


[Закрыть].

Дело еще более ухудшилось, когда солдаты добрались до алкогольных напитков. «Так обстояло дело у нас в пехоте. В артиллерии уже можно было видеть целую свинью на передке орудия, граммофоны, взятые для развлечения и т. и. Использовалась, так сказать, лошадиная тяга. Все же обозы, начиная с II разрядов, дивизионные, корпусные, лазареты, те уже брали все, что можно было увезти. Не хватало своих повозок, запрягали немецкие, лошадей же немцами было оставлено вдоволь. В обозах везлись пружинный кровати, зеркальные гардеробы, трюмо и даже нередко встречались пианино. Видно было, что люди надеются вернуться с войны живыми. Противно было смотреть на эту гадость, вносившую в войска деморализацию, но, к сожалению, не было принято тогда же против любителей чужой собственности драконовых мер, и дурные, но заразительные примеры нашли себе более широкое применение в период революции, а особенно в гражданскую войну. Итак, пехота отъедалась. Гренадеры из кавказских туземцев шутили, говоря: „Бели мясо надоел“. Действительно, в то время в Восточной Пруссии было всего вдоволь и долго еще можно было видеть, как за частями войск гнались гурты крупного породистого скота, взятого у немцев во время пребывания в Восточной Пруссии. 30 октября наш 2-й баталион вошел в только что занятый город Гольдап. До нас здесь побывали части 28-й дивизии и казаки и разгромили все до одного магазина. Грустно было глядеть на этот маленький чистенький город в этот момент. Улицы были завалены выброшенными из магазинов товарами, оказавшимися не по вкусу солдатской душе. На одной улице я увидел, буквально, гору дамской обуви. Все это валялось в грязи, мокло под дождем и затаптывалось. Можно было видеть, как солдат тащил по пяти, шести кусков сукна. Куда он тащил и зачем – он и сам не знал, просто разбегались у всех глаза от возможности легко поживиться. Безобразие еще большее и даже опасное творилось на местном пивном заводе. Пивной завод был полон солдат всех частей и всех родов войск. Пиво тащили ведрами обыкновенными, ведрами брезентовыми, из которых поят лошадей, кастрюлями и вообще всякой посудой, способной елико возможно больше вместить. Часовые, стоявшие у ворот, были мертвецки пьяны от добровольных приношений выходивших. И разгул царил неописуемый. Порядок был наведен только тогда, когда пива не стало»[372]372
  Попов К.С. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920… С. 41–42.


[Закрыть].

По сведениям военного врача тайного советника В.П. Кравкова, оказавшись в сложной ситуации, русское военное командование даже решило временно выдавать солдатам вино. «10 сентября 1914 г… Стоим в том же замке-музее. Большое количество уцелевших картин наша публика собирает для отсылки в Румянцевский музей; сколько до него дойдет, а сколько – в частную собственность, лишь богу известно; последнее было бы не так отвратительно, если бы не имело меркантильной цели… 4-я армия отходит на германский фронт. 17-й корпус – в резерв. Несчастная судьба, преследующая Нежинский полк, потерпевший большую катастрофу и в текущую кампанию. В обилии получаю всякие предписания и циркуляры для зависящих распоряжений, полные трюизмов и маниловщины, вроде того, что солдаты должны перед пищей тщательно мыть руки, пить только кипяченую воду и т. п. Получена нелепая телеграмма от главнокомандующего, которую привожу в текстуальной точности: „В видах предупреждения желудочных заболеваний главнокомандующий разрешил по 1 ноября отпуск бутылки красного вина на каждого нижнего чина армии для прибавления к чаю или теплой отварной воде; интендантству приказано ускорить приобретение и отпуск вина; впредь до отпуска вина натурой таковое приобретать покупкою с представлением счетов… Главнокомандующий приказал командующему армией установить наивысшую предельную стоимость покупки вина…“. Типичное немышление в кабинете сидящих людей, не видящих действительность в глаза и в лучшем случае играющих в руку кому-то, который при означенной операции наживет большие гешефты! Действительность же неприкрашенная такова, что солдаты наши (сегодня осматривал остальные два полка 46-й дивизии) буквально голодают, получая уже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время – на сухарях, да и тех-то не в полной даче; в один голос несчастные вопиют: „Дайте, вашество, только хлебушка!“. Трагическая картина. Кроме того, солдату не додают чаю и сахару, а также каши. Самое большее – если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты все оборвались; у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас… 23 февраля 1915. Приказом же по фронту от 26 декабря за № 379 было объявлено об отпуске на каждого нижнего чина 1-й, 2-й и 5-й армий по бутылки красного вина для прибавления в чай или кипяченую теплую воду. Гладко же все у нас пишется на бумаге! За все время операции нашей армии с 1 февраля по сию пору считается, что приблизительные у нас потери до 60 тыс. (около 25 тыс. раненых, 6 тыс. убитых, остальные – пленные и без вести пропавшие), у немцев же убито до 70 тыс.»[373]373
  Кравков В.П. Великая война без ретуши. Записки корпусного врача. М.: Вече, 2014. С. 50–51, 132.


[Закрыть].

В августе 1914 г. российский телеграф принес жуткое известие, которое по существу своему напоминало нашествие диких гуннов на Европу. Известие короткое, но оно было трагично в своей простоте: «Город Лувен в Бельгии подожжен со всех сторон и от бывшего центра культурнейшей страны с XV столетия ныне осталось лишь одно пепелище»[374]374
  Гибель исторических ресторанов // Ресторанное дело. 1914. № 8. С. 9–10.


[Закрыть]. От исторических кабачков Лувена германский вандализм не оставил и следа. История Лувена относится к IX в., а в XIV это был самый значительный и крупный город Бельгии. В это время он принадлежал герцогам Брабантским. Один из них, возвращаясь из набега на неприятеля, почувствовал сильную жажду и голод и остановился на ночлег в доме зажиточного рабочего. Последний воспользовался посещением герцога и испросил у него разрешение открыть в своем доме гостиницу под заманчивой вывеской «Пристанище герцога». Феодальный правитель милостиво удовлетворил ходатайство рабочего, но под непременным условием, чтобы половина чистой прибыли ежегодно поступала в феодальную казну. Так была официально, по имеющимся данным, открыта первая гостиница в Лувене, которая просуществовала до нашествия германцев, меняясь, правда, в своих названиях и постоянно увеличиваясь в своем размере.

С первого же дня существования «Пристанища герцога» при гостинице функционировал кабачок, который также постепенно развивался, пока, наконец, к середине XIX столетия не превратился в первоклассный отель-ресторан, сделавшийся впоследствии любимейшим пристанищем иностранных туристов. Второй исторический кабачок Лувена – «Оленьи рога» был открыт, по всей вероятности, несколько позже. Впервые в истории Лувена он встречается в начале XVIII столетия, но уже как вполне организованное предприятие. В это время в нем зачастую останавливались австрийские наместники, возвращаясь с охоты. В тех случаях, когда охота бывала особенно удачной, в кабачке «Оленьи рога» шел до утра пир горой. По всем данным, и название «Оленьи рога» было присвоено кабачку по чисто охотничьим соображениям. Затем история этого учреждения снова теряется, и оно появляется на горизонте лишь в начале XIX столетия, когда его посетил Наполеон перед битвой под Ватерлоо.

В мемуарах одного французского офицера того времени рассказывается, что Наполеон был пленен красотой дочери владельца «Оленьих рогов», которая сама прислуживала высокому посетителю. Если бы не грядущее сражение под Ватерлоо, чем тогда уже были заняты мысли великого завоевателя, в судьбе «Оленьих рогов» наступила бы, безусловно, какая-нибудь перемена. Но тогда Наполеон удовлетворился лишь поцелуем кабатчицы, обещая вернуться после победы. Судьба решила иначе. Наполеон потерпел поражение, и возможная фаворитка императора продолжала услуживать своим гостям. К началу нынешнего столетия «Оленьи рога» все еще существовали, но уже в виде грандиозного перворазрядного ресторана. Такова история двух лувенских кабачков, которые погибли бесследно от германской «культуры»[375]375
  Гибель исторических ресторанов // Ресторанное дело. 1914. № 8. С. 9–10.


[Закрыть].

По мнению адмирала А.Д. Бубнова, пьянство офицеров и даже генералов иногда приводило к утечке сверхсекретной информации стратегического значения. В качестве примера он приводит события, которые произошли в самом начале Первой мировой войны. Так, немцам пришлось перебросить войска с Западного фронта (300 тыс. человек), что позволило французам выиграть битву на Марне. В Восточной Пруссии действовали две русские армии: 1-я – генерала П.К. Ренненкампфа и 2-я – генерала А.В. Самсонова. Немцы смогли разгромить армию генерала Самсонова под Танненбергом, где в сражении с обеих сторон участвовало 300 тыс. человек. Всего же в Восточно-Прусской операции русская армия потеряла 200 тыс. человек (100 тыс. убитыми и ранеными, 100 тыс. пленными), немцы – 120 тыс. человек (30 тыс. убитыми и ранеными, 90 тыс. пленными). Генерал А.В. Самсонов застрелился, П.К. Ренненкампф был казнен большевиками во время Гражданской войны.

А.Д. Бубнова отправили в командировку на этот театр военных действий: «Дело заключалось в том, что верховное командование справедливо опасалось, как бы немцы, пользуясь своим господством на Балтийском море, на побережье коего правый фланг 1-й армии опирался, не сделали попытку нападения на этот фланг со стороны моря и этим бы лишили армию свободы маневрирования, когда эта свобода, после начала наступления Самсоновской армии, была генералу Ренненкампфу особенно нужна для согласования с ней своих действий… Между тем сведения, поступавшие о положении дел на правом фланге 1-й армии из штаба Северо-Западного фронта или, вернее говоря, отсутствие этих сведений, заставляли предполагать, что ни главнокомандующий фронтом, ни командующий 1 – й армией не отдают себе ясного отчета об опасности этого положения. Выехав из Ставки на автомобиле прямо в Восточную Пруссию, я принужден был оставить его в Ковно, так как загромождение шоссейных дорог не позволяло быстрой езды, и отправился далее с этапным поездом в Инстербург, где находился генерал Ренненкампф. Приехав туда, я отправился с вокзала в гостиницу, где расположился генерал Ренненкампф со своей свитой. Там я застал такую картину: на застекленной веранде, сообщающейся широкими дверями с ресторанным залом, сидело за длинным обеденным столом человек 20 офицеров, а во главе стола сидел у самых дверей, ведущих в ресторанный зал, сам генерал Ренненкампф. Посадив меня рядом с собой и поверхностно расспросив о цели моего приезда, генерал Ренненкампф громогласно продолжал с сидевшими за столом разговоры на разные оперативные темы. Осмотревшись, я был, прежде всего, удивлен тем, что почти все, сидевшие за столом, были совсем молодые офицеры, по-видимому, адъютанты и ординарцы командующего армией; штаб-офицеров Генерального штаба было среди них всего два. К столу во время обеда часто подходил хозяйничавший у стойки ресторана буфетчик, с которым сидевшие за столом говорили по-немецки, заказывая ему кушания и пиво. Этот буфетчик был немец, едва ли, судя по его интеллигентному лицу и выправке, не переодетый немецкий офицер. Его по непростительному недомыслию оставили на своей должности квартирьеры штаба при отводе гостиницы под помещение для командующего армией. Стоя за своей стойкой в ресторанном зале, он, конечно, хорошо слышал легкомысленно ведшиеся за столом командующего армией разговоры на оперативные темы и, как впоследствии обнаружилось, сообщал ночью их содержание в Кёнигсберг по телефону, спрятанному под стойкой буфета»[376]376
  Бубнов А. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова… С. 56.


[Закрыть].