Читать книгу "Суд присяжных: последний шанс Фемиды. Адвокат в процессе с присяжными: стратегия и тактика защиты"

Глава 13. Допустимость, достоверность, относимость, «огласимость»

Муж жене: «Дорогая ты не права!».

Жена: «Я не права, значит я лгу. Если я лгу, значит я брешу. Если я брешу, значит я собака. Мама он меня сукой назвал!!!»

Уж извините, но УПК РФ написан по-дурацки. Отдельные мелкие вопросы расписаны в нем досконально, в то же время ряд принципиальных проблем в нем отражен на уровне курсовой работы студента-первогодка. В частности, это касается вопроса соотношения таких свойств доказательства как допустимость и достоверность. Нет, конечно, в научных работах, посвященных этой тематике, все расписано четко и ясно, но где вы видели судебное решение со ссылкой на монографии А.С.Александрова или С.А.Фролова? Вот и я не видел. А в УПК РФ эти понятия не разъясняются, оставляя их трактовку на судейское усмотрение, и если профессиональному суду и так нет большой необходимости «химичить» с этими понятиями, то совсем иное дело с судом присяжных. Там регулярное смешение понятий допустимости и достоверности доказательства является чуть ли не главнейшим оружием обвинения во главе с председательствующим судьей. А раз нет нормативно определенного понятия допустимости, достоверности и относимости, то каждый судья, в меру своего умения и насущной необходимости, волен трактовать их как ему заблагорассудится. А объявление того или иного вопроса, возникающего в ходе судопроизводства, вопросом касающимся допустимости доказательства – автоматически влечет запрет его обсуждения в присутствии присяжных заседателей.

В предыдущих главах уже неоднократно приводились примеры незаконных и необъективных действий судьи при производстве в суде с участием присяжных заседателей. Еще немало примеров будет и в дальнейшем. Но все эти нарушения, все это беззаконие не идет ни в какое сравнение с главным манипулятивным приемом суда при работе с судом присяжных – манипуляции с понятиями допустимости, достоверности и относимости доказательств, доводимых до присяжных заседателей.

Это только в научной литературе у нас говориться, что обвинение нельзя выносить исключительно на одних признательных показаниях подсудимого, на практике же – это сплошь и рядом. При этом судьи в упор не видят странностей в т.н. «признательных показаниях», когда наедине со следователем подсудимый почему-то признается в чем попало, а стоит ему оказаться в суде – как он от своих «признательных» показаний отказывается. То есть подсудимый может сколько угодно говорить, что его под пытками заставили признаться в преступлении, но судью не убедят ни он, ни заключение СМЭ, ни показания свидетелей. Иная картина предстает в суде присяжных заседателей: там подсудимому изначально запрещают даже намекать на применение к нему пыток для выбивания «признаний», стращая удалением из зала суда.

Вообще, ситуация, когда на следствии подсудимый давал признательные показания, а в суде от них отказался – это типичная картина для процесса с присяжными. Зачастую, именно такая возможность – убедить присяжных не верить «признаниям», данным в ходе следствия, и является одной из основных причин ходатайствовать о суде присяжных.

Также типично для суда присяжных, что после заявления подсудимого о том, что к нему применялись недозволенные методы ведения следствия, председательствующий прерывает подсудимого (в некоторых случаях удаляет его из зала суда), после чего пускается в длинные объяснения присяжным о том, что они не должны принимать во внимание это заявление, поскольку все доказательства, которые допущены до оглашения перед ними, допустимые и получены в соответствии с законом. (А судья Мосгорсуда Александр Замашнюк применял совершенно уникальную формулу доказывания своей правоты. Заявлял он примерно следующее – Доказательства, представленные вам (присяжным, – прим.) получены в соответствии с законом, поскольку если бы они были получены с нарушением закона, я бы их признал недопустимыми).

Описываемая ситуация столь часто возникает в суде присяжных, что судьи уже взяли в привычку заранее указывать подсудимым и их адвокатам на недопустимость заявлений о давлении со стороны следствия для получения признательных показаний. А кое-кто из судей умудряется еще в начале процесса, под каким-нибудь «благовидным» предлогом предупредить присяжных о возможности возникновения такой ситуации…

Что ж, теперь давайте по существу разберемся с допустимостью доказательства. Как правило, под этим подразумевается свойство доказательства, характеризующее соблюдение процессуальной формы при его получении. Вопросы допустимости доказательства обсуждаются и разрешаются в отсутствии присяжных заседателей и, соответственно, присяжным заседателям сообщаются только допустимые доказательства.

В принципе, в такой трактовке, нормы права каких-либо нареканий не вызывают. Однако суды систематически подменяют понятие допустимости и достоверности. Ну, например, если подсудимому в ходе допроса пообещали, что в обмен на «нужные» показания его сделают свидетелем. Подсудимый поверил, дал эти показания, но обещаний следователь не выполнил. С точки зрения УПК РФ – эта ситуация никак не влияет на допустимость такого протокола допроса. Формальности его производства выполнены, а запрет на обман подсудимого (в отличии от запрета на пытки) УПК РФ не устанавливает. Но, если подсудимый заявит об этом в суде, он тут же получит замечание, а присяжных судья призовет не принимать эти заявления подсудимого к сведению и не учитывать их при вынесении вердикта.

Такая позиция судов влечет за собой следующий казус: если заявить ходатайство о признании протокола допроса недопустимым, то в нем будет совершенно обоснованно отказано, поскольку формальные требования при производстве допроса соблюдены и нарушений УПК РФ не допущено. Но если при этом заявить ходатайство о признании протокола допроса недостоверным, то судья практически наверняка откажет и в нем, на основании того, что оценкой достоверности доказательств занимаются исключительно присяжные. В итоге, появляется целый класс доказательств и сведений, оценка достоверности которых фактически выведена из сферы судопроизводства и не подлежит оценке ни со стороны присяжных, ни со стороны председательствующего! А это, в свою очередь, подрывает сами основы правосудия. Интересно было бы выйти с такой проблемой в Конституционный суд РФ, однако пока необходимого случая под руку не подвернулось…

Да и вообще, если уж на то пошло, обсуждение «недопустимости» доказательства в суде присяжных в принципе не имеет смысла. То есть если судья допустил до оглашения то или иное доказательство, допустимость которого оспаривает сторона защиты, то смысла рассуждать о его недопустимости в присутствии присяжных уже нет. Ибо присяжным все равно какая подпись в протоколе отсутствует или у какого специалиста нет должного диплома. Раз доказательство доведено до их сведения, оно уже стало предметом их изучения. Присяжным будет также в целом все равно допустимым ли способом получено признание вины, если в дальнейшем оно подкреплено другими убедительными доказательствами. Судьи прекрасно знают об этом, поэтому регулярно «молчаливо позволяют» прокурорам довести до присяжных ту или иную недопустимую информацию, ограничившись затем формальным указанием не воспринимать ее в качестве доказательства.

Об этом «супероружии» председательствующего писал еще в далеком 2004 году судья Мосгорсуда в отставке Сергей Пашин:

«…Определенные основания для таких взглядов дает действующее уголовно-процессуальное законодательство, нормы которого изложены крайне неудачно и противоречиво. Так, в части 7 статьи 335 УПК РФ говорится: «В ходе судебного следствия в присутствии присяжных заседателей подлежат исследованию только те фактические обстоятельства уголовного дела, доказанность которых устанавливается присяжными заседателями…». Однако пункт 1 части 1 статьи 333 УПК РФ предоставляет присяжным заседателям право «участвовать в исследовании всех обстоятельств уголовного дела». Выбор между этими нормами определяется ценностями и правопониманием судей, однако, даже отдав предпочтение первой из этих статей, нельзя зайти в выводах так далеко, как это сделали судьи теперь.

В определении Кассационной палаты Верховного Суда Российской Федерации от 24 февраля 1998 г. по делу Князева безосновательно утверждается: «В суде присяжных коллегия присяжных заседателей принимает участие в исследовании обстоятельств дела и разрешает вопросы только о факте. Все правовые и процессуальные вопросы входят в исключительную компетенцию председательствующего судьи и разрешаются без участия присяжных заседателей». Данная позиция не основана на законе потому, что в силу пункта 4 части 1 статьи 299, части 1 статьи 334, пункта 3 части 1 статьи 339 УПК РФ присяжные заседатели разрешают важнейший правовой вопрос о виновности подсудимого, а председательствующий разъясняет им нормы материального и процессуального права (пункты 2, 5, 7 части 34 статьи 340 УПК РФ)».

Источник: http://www.biblioteka.freepress.ru/doc/sud_pacshin.html

С тех пор мало что поменялось, разве что судебная практика, посвященная этому вопросу стала еще более изощренной и циничной. Например, если вопрос допустимости доказательства в присутствии присяжных не поднимался, но апелляционной инстанции очень хочется найти основания для отмены оправдательного приговора, эти самые «процессуальные вопросы» суд может с легкостью балаганного фокусника «выудить» из почти любого действия защиты. Например, оцените такую вот процессуальную эквилибристику, приведенную в Кассационном определении ВС РФ от 28.08.2012 года по делу №209-О12—4СП:

«В ходе допроса свидетеля К. стороной защиты выяснялся вопрос изготовления схем приложений к протоколу его допроса в ходе предварительного следствия. При этом данному свидетелю адвокатом Малютиным был задан вопрос: «Данную схему изготавливали Вы?». На что свидетель ответил: «Схему изготавливал не я. Мне она была представлена во время допроса …". Аналогичные вопросы стороной защиты были заданы свидетелям К., К. и М. чем фактически в присутствии присяжных заседателей поставлена под сомнение допустимость этих доказательств».

http://www.zakonrf.info/suddoc/3317afb753467ff659b65d6742ffc448/

Хотелось бы, взглянув в глаза этим служителям Фемиды, поинтересоваться: по каким таким приметам присяжные заседатели должны были догадаться, что указанные показания свидетеля ставят под сомнение допустимость представленной присяжным схемы, которая была допущена до предъявления председательствующим? Ведь для этого присяжным заседателям было необходимо, как минимум, иметь сведения о том, что такой порядок получения схем противоречит действующему законодательству.

В итоге, из этих скупых строчек судебного решения мы выводим глобальный философско-правовой вопрос: «Если исследуемое доказательство получено без нарушения норм права, то почему обсуждение порядка его получения должно вызвать у присяжных сомнения в его допустимости? Если же доказательство было получено с нарушением требований закона, то почему председательствующий признал его допустимым?».

Конечно, возможен и еще один вариант – полемика между сторонами о фактическом порядке получения спорного доказательства. Например, защита может утверждать, что показания свидетеля были продиктованы следователем, а свидетель только поставил под ними свою подпись. В свою очередь, прокурор может настаивать, что всю картину происшествия свидетель изложил в протоколе сам и, будучи гастарбайтером-дворником, изложил их с использованием специфических юридических терминов, которые знают и применяют все работники жилищно-коммунального хозяйства, а также что сделал он это, вспомнив обстоятельства произошедшего до самых мелочей, несмотря на ночное время суток, состояние алкогольного опьянения и десять лет, прошедших с момента описываемых событий. Но в этом случае спор между сторонами идет уже не о допустимости, а о достоверности доказательства. Насколько можно верить содержанию протокола допроса, полученному при (естественно) строгом соблюдении формальных процессуальных требований? В описанном выше случае, скорее всего, именно об этом и шла речь в судебном заседании. Вероятнее всего, исследуя данный порядок схем, защита прежде всего имела своей целью поставить под сомнение их достоверность. А исходя из полученного в итоге оправдательного приговора ей это и удалось, чего апелляционная инстанция потерпеть не могла. И вот на помощь прокурору приходит уже описанный процессуальный фокус – допустимость объявляется достоверностью, а достоверность доказательства в присутствии присяжных обсуждать нельзя.

Вот еще один пример, когда суд «путает» допустимость и достоверность. Определение ВС РФ от 25.07.2006 №64-О06—27сп:

«Кроме того, в нарушение ч.6 ст.335 УПК РФ после оглашения показаний Б., данных в ходе предварительного следствия, подсудимый в присутствии присяжных заседателей пояснил, что «Я не давал такие показания, частично они искажены…", «Может быть, я их подписывал, но я не давал такие показания», «Показания… не так сформулированы».

…Фактически подсудимый заявил, что его показания в ходе предварительного следствия были сфальсифицированы, то есть он в присутствии присяжных заседателей стал говорить о недопустимости ряда доказательств. Однако председательствующий никаких мер не принял.

Источник: https://www.lawmix.ru/vas/122019

Очевидно, что, если показания, которые давал подсудимый, отражены в протоколе допроса не так, как он их давал, причиной этого может быть не обязательно умышленная фальсификация. Это вполне могло быть результатом неточного отражения показаний следователем в силу коррекции стилистики протокола или по причине его невнимательности. Однако в этом случае оправдательный приговор отменить не получилось бы. И вот на свет извлекаются демагогические рассуждения о том, что на самом деле разговор шел о допустимости доказательства. Это все примеры, кстати говоря, обвинительного уклона российского правосудия, которого по утверждениям некоторых «специалистов» нет.

В российской Конституции записано, что подсудимый вправе защищать себя любым не запрещенным законом способом. Однако Конституция РФ как источник права в суде не котируется…

Касаемо нашего вопроса, речь идет об исследовании обстоятельств получения того или иного доказательства. Как уже говорилось выше, исследование этих обстоятельств вполне может влиять на оценку достоверности доказательства, относящегося к предъявленному обвинению. А какого-либо запрета на исследование указанных обстоятельств в УПК РФ не содержится. Однако это давало бы защите слишком обширные полномочия по оспариванию фальсификаций и откровенных недоработок следствия, а потому, вооружившись весьма своеобразным толкованием ст.334 УПК РФ, суды запрещают и это.

Исследование обстоятельств получения того или иного доказательства, практически всегда попадают под судейский запрет, хотя эти самые обстоятельства могут весьма красноречиво свидетельствовать о достоверности или недостоверности доказательства. Взять, например, заявления и замечания к протоколам следственных действий. Их судьи оглашать запрещают, но согласитесь, замечание к протоколу опознания в котором адвокат указывает, что в числе трех предъявляемых опознающему лиц только у его подзащитного отсутствовали шнурки в обуви – более чем красноречиво указывает на недостоверность (при формальной допустимости) доказательства. В итоге, в процессе с присяжными заседателями отдельные вопросы вообще «выпадают» из предмета исследования. При присяжных запрещено исследовать вопрос, например, получения доказательства под давлением или обманом со стороны следствия, а суд вопрос достоверности доказательства по этим причинам не решает.

Вот один из многочисленных примеров такой ситуации, Апелляционное определение ВС РФ от 15 сентября 2015 г. по делу №22-АПУ15—4сп оставившее в силе обвинительный приговор:

«Согласно ч.7 ст.335 УПК РФ в ходе судебного следствия в присутствии присяжных заседателей подлежат исследованию только те фактические обстоятельства уголовного дела, доказанность которых устанавливается присяжными заседателями в соответствии с их полномочиями, а именно вопросы факта.

С учетом этого обоснованно отклонено ходатайство защитника об исследовании с участием присяжных заседателей заключения эксперта №316 о выявленных у Бохова телесных повреждениях, поскольку применение недозволенных методов расследования дела не относится к компетенции присяжных заседателей».

И там же:

«Сведения о месте допроса свидетелей не имеют отношения к фактическим обстоятельствам дела, поэтому протокол допроса свидетеля Т. в этой части не мог исследоваться в присутствии присяжных заседателей».

Источник: http://www.supcourt.ru/stor_pdf.php?id=1380086

На самом деле, систематически повторяются ситуации, когда именно сведения о проведении того или иного следственного действия имеют отношение пусть и не к самим фактическим обстоятельствам, но к оценке достоверности этих самых обстоятельств, упоминаемых в протоколах следственных действий. Например, как оценят присяжные тот факт, что через десять лет после совершения преступления, в материалах дела (непонятно откуда) появляется некий засекреченный свидетель, который якобы видел все, что было нужно следствию? Или совсем простой вариант, когда несколько протоколов следственных действий составлены одним и тем же следователем в одно и то же время? Да, это не опровергает фактов, изложенных в обвинении, но вполне красноречиво характеризует степень достоверности таких доказательств.

А как вам такой случай из личной практики: найденный труп был опознан по отпечаткам пальцев, о чем свидетельствовала соответствующая экспертиза. Сами отпечатки, как следовало из какой-то бумаженки, подписанной каким-то оперуполномоченным, были получены путем дактилоскопирования кистей рук, изъятых у трупа. Вот только каких-либо документов о том кто, когда и на основании чего изымал кисти рук и куда их потом дел – в деле нет. Делает ли это дактилоскопическую экспертизу недопустимым доказательством? Нет, не делает, а вот сомнений в ее достоверности появляется более чем достаточно. Вот по этому ВС РФ так старательно и запрещает любые упоминания об обстоятельствах получения доказательств…

Помимо оспаривания допустимости, существует и еще один, куда менее известный запрет, связанный с таким свойством доказательства, как относимость. В данном случае, на помощь судейским «кудесникам» приходит весьма своеобразная трактовка требований ст.252 УПК РФ, согласно которой судебное разбирательство проводится только в отношении обвиняемого и лишь по предъявленному ему обвинению.

Казалось бы – вполне разумное правило, задачей которого является элементарная фильтрация судебного процесса от различного «доказательственного мусора» не представляющего интереса для разбирательства. Но любую благую идею можно извратить до неузнаваемости. В итоге, сейчас судьи сплошь и рядом используют эту норму как способ ограничить сторону защиты в объеме и тематике предоставляемых доказательств, объявляя неотносимыми любые сведения неудобные прокуратуре, в том числе и прямо упомянутые в формуле обвинения.

Так, мне приходилось сталкиваться с ситуациями, когда неотносимыми были признаны сведения об имуществе потерпевшего, хотя по обвинению убийство было совершено именно с целью завладеть им; или сведения о последующем применении в другом преступления оружия, из которого было совершено убийство, рассматриваемое в рамках дела и пр. и пр.

В принципе, относимость доказательства – понятие «резиновое» или говоря процессуальным языком – оценочное. Когда судье нужно относимость усматривается, когда не нужно – нет. Вот Апелляционное определение ВС РФ от 3 апреля 2014 г. №3-АПУ14—3СП:

«Судебная коллегия находит обоснованными также доводы апелляционного представления и апелляционных жалоб о том, что сторона обвинения в ходе судебного разбирательства была ограничена в праве на представление доказательств.

Судом отказано государственному обвинителю в прослушивании перед присяжными фонограммы телефонных переговоров между К. и П. от 19.04.2006г. со ссылкой на то, что эта аудиозапись не содержит фактических обстоятельств дела, которые должны предъявляться коллегии присяжных заседателей.

Однако аудиозапись признана вещественным доказательством по делу, не исключалась как недопустимое доказательство, была прослушана в суде в отсутствие присяжных заседателей, содержала сведения о характере отношений участников судопроизводства, которые ими оспаривались, как связанные с установлением фактических обстоятельств дела».

Источник: http://sudact.ru/vsrf/doc/J3p7A9PO93lW/

Вроде бы вполне здравое решение. Однако, здесь скрыт еще один порок. Дело в том, что стороне защиты «почему-то» в разы труднее доказать судье относимость того или иного доказательства, чем стороне обвинения. Более того, вообще странна сама по себе постановка вопроса: получается, что относимость нужно доказывать дважды – сначала судье, а потом присяжным заседателям. Но и это еще куда ни шло. Однако, ведь в ряде случаев преждевременное разглашение сути доказательства, в общей системе защиты, может нанести непоправимый ущерб. По сути, требуя доказать относимость того или иного доказательства, судья требует от стороны защиты еще до прений дать оценку доказательству, проанализировать его в совокупности с остальными доказательствами, ну а стороне обвинения остается только пользоваться этим «вскрытием карт»…

Описанные причуды судебной практики, порождают довольно занятную ситуацию в суде присяжных: с одной стороны, закон четко устанавливает требования к доказательствам в уголовном деле – они должны быть допустимыми, относимыми и достоверными. Это достаточные условия, чтобы они были изучены судом (в частности – судом присяжных). Однако в суде присяжных, понятие «допустимости» начинает трактоваться не как процессуальное свойство доказательства, характеризующее законность его получения, а шире – как «допустимость до оглашения перед присяжными». В итоге, наша правовая система изобрела еще одну характеристику доказательства, которую можно условно назвать – «огласимость» доказательства. То есть доказательство может быть сто раз допустимо и относимо, но в силу изуверских трактовок УПК РФ судьями – «неогласимо» перед присяжными. Стало быть, в делах с присяжными образуется пласт доказательств, которые при соблюдении к ним всех формальных требований, все равно не становятся предметом анализа со стороны суда и никак не влияют на выносимый приговор.

Фактически, усилиями отдельных «служителей Фемиды», возникает правовая коллизия. С одной стороны – доказательства есть, с другой – по различным предлогам они не могут быть исследованы. То есть, если бы судьи руководствовались буквальным прочтением УПК РФ, такой коллизии не было. Например, та же допустимость или относимость доказательства оценивается профессиональным судьей и в общем-то пробел восполняется. Однако, как быть с доказательствами, которые прямо влияют на достоверность доказательства? Председательствующий запрещает их исследовать присяжным, но при этом и сам не наделен правом их исследования и принятия по ним какого-либо значимого для вердикта решения!

К допустимым и относимым (но при этом неогласимым!) доказательствам, в зависимости от необходимости, могут быть отнесены вопросы касающиеся личности подсудимого, потерпевшего и свидетелей, вопросы наличия у свидетелей и потерпевших оснований для оговора подсудимого, доказательства свидетельствующие о совершении преступления не подсудимым, а иным лицом и многие, многие другие принципиально важные вещи!

Когда же речь идет не о доказательстве, а о каком-либо действии или реплике стороны защиты, то на помощь суду приходит нововыдуманное свойство вопроса – «процессуальность». Например, если попытаться заявить судье возражения на его действия, или какое-нибудь незначительное ходатайство (допустим об оглашении показаний свидетеля в силу имеющихся противоречий), это практически наверняка будет объявлено председательствующим «процессуальным вопросом» и, в лучшем случае, он будет решаться без присяжных, в худшем – за его озвучивание в их присутствии сторона защиты еще и предупреждение получит.

Применяется это «объявление вопроса процессуальным» весьма широко, к месту и не к месту. Ниже эти случаи будут разобраны, а пока можно привести пример из собственной практики. Благо, случай был совершенно анекдотичный и показательный. В процессе прокурор заявил отвод двум присяжным заседателям по причине выявления им обстоятельств, сокрытых присяжными в ходе отбора. Естественно, что решение такого вопроса судья был обязан проводить в присутствии присяжных заседателей (что он и сделал) и также естественно, что вопрос отвода – это очевидно процессуальный вопрос. Когда наступила очередь высказываться стороне защиты, я указал на то, что прокурор, собирая информацию о присяжных, нарушил гарантии их неприкосновенности, поскольку присяжные заседатели обладают теми же гарантиями что и профессиональный судья. В ответ на это председательствующий объявил мое заявление процессуальным и быстренько убежал в совещательную комнату удовлетворять ходатайство прокурора. Как говориться, комментарии излишни.

Кстати, ВС РФ последовательно проводя линию на сокращение материалов, допустимых до оглашения в присутствии присяжных заседателей, распространяет запрет и на материалы процедурного характера, также, как правило, объявляя их «процессуальными». Для примера можно изучить Апелляционное определение от 11 мая 2016 г. №41-АПУ16—5СП ВС РФ:

«Те вопросы, которые не были направлены на установление фактических обстоятельств дела, своевременно председательствующим судьей отклонялись, что исключало их выяснение, а само содержание вопросов не несло в себе заранее обусловленного ответа, на основе которого могло формироваться мнение присяжных заседателей по делу. Так председательствующий судья действовал при поступлении вопроса об основаниях и времени задержания подсудимого и других вопросов процедурного характера».

https://dogovor-urist.ru/судебная_практика/дело/41-апу16-5сп/

Трудно сказать, для чего именно защите понадобилось выяснять указанные вопросы, однако очевидно, что в ряде случаев вполне могут возникать ситуации, когда именно от оценки этих самых «процедурных вопросов» может зависеть оценка достоверности конкретного доказательства…

Продолжая разговор о недопустимости исследования материалов, связанных с процедурой получения доказательств и движения уголовного дела, хочется процитировать еще одно решение – Апелляционное определение ВС РФ от 12 марта 2014 г. №21-АПУ14—2СП:

«Из протокола судебного заседания следует, что в присутствии присяжных заседателей, вопреки требованиям ч.7 ст.335 УПК РФ, доводились до сведения коллегии присяжных вопросы, связанные с процедурой получения доказательств, исследовались процессуальные документы, относящиеся к движению уголовного дела.

Так, вопреки требованиям закона, председательствующим было удовлетворено ходатайство защиты об оглашении в присутствии присяжных постановления об отказе в возбуждении уголовного дела в отношении Пшукова М. Х. по ч.1 ст.222 УК РФ и постановления о приостановлении уголовного дела в связи с неустановлением лица, подлежащего привлечению в качестве обвиняемого.

Между тем, оглашение в присутствии коллегии присяжных заседателей таких документов недопустимо, поскольку присяжные заседатели не исследуют обстоятельства, связанные с процессом движения уголовного дела и получения доказательств, а решают вопросы о доказанности деяния, его совершения подсудимым, а также о его виновности, в связи с чем ими исследуются только те доказательства, которые касаются фактических обстоятельств происшедшего».

http://www.zakonrf.info/suddoc/f5aa9f07b5972c09a8ac0b292af0ab10/

В данном случае, я могу согласиться с тем, что перечисленные документы, пожалуй, действительно не должны были исследоваться в присутствии присяжных заседателей. Однако, как их исследование (пусть и вопреки нормам права) могло повлиять на вынесение присяжными вердикта? Ведь данное решение отменило оправдательный приговор…

Жалкие крохи судебной практики хоть как-то облегчающей положение защиты можно перечислить по пальцам одной руки. Так в свое время, в Определении КС РФ от 28 мая 2009 г. №802-О-О Конституционный суд указал, что, хотя вопрос о недопустимости доказательств рассматривается в отсутствие присяжных заседателей, это не снимает с судьи обязанность, выслушав мнение сторон, проверить и оценить доказательства с точки зрения допустимости даже в случае их получения с нарушением требований УПК РФ. Слабое утешение, прежде всего, с учетом практики разрешения вопросов допустимости обвинительных доказательств. И, к сожалению, за кадром остался вопрос: а как быть с доказательствами, которые признаны допустимыми и относимыми, но при этом судья все равно по тем или иным причинам запрещает их демонстрировать присяжным заседателям?

Любопытные выводы ВС РФ содержатся в Кассационном определении от 2 октября 2012 г. №56-О12—52СП. Подсудимый обвинялся в применении насилия, опасного для жизни и здоровья, в отношении сотрудника места лишения свободы в связи с осуществлением им служебной деятельности. При этом государственный обвинитель оспаривал оправдательный приговор на том основании, что при допросах свидетелей Н., Х., М., К., а также самого подсудимого исследовалась информация о якобы имевших место нарушениях правил содержания осужденных. Кроме того, сторона защиты оспаривала законность применения в отношении подсудимого спецсредств и физической силы при его отказе предоставить личные вещи к досмотру (http://www.vsrf.ru/stor_pdf.php?id=506802). ВС РФ пришел к выводу, что высказывания подсудимого, на которые ссылается государственный обвинитель, считая их проявлениями недопустимого воздействия на присяжных заседателей, относится к оспариванию стороной защиты достоверности доказательств обвинения. Оспаривая обвинение, сторона защиты утверждала, что именно к Прокофьеву П. Ю. были применены сила и спецсредства со стороны сотрудников исправительного учреждения, и в подтверждение этого ссылалась на показания допрошенных в судебном заседании свидетелей. При таком раскладе показания этих свидетелей о фактических обстоятельствах, которым они, по их показаниям, являлись очевидцами, не могут быть признаны недопустимыми, а их достоверность подлежала анализу и оценке присяжными заседателями.