Читать книгу "Суд присяжных: последний шанс Фемиды. Адвокат в процессе с присяжными: стратегия и тактика защиты"

Глава 17. Допрос в суде присяжных

«Чтобы задать правильный вопрос,

надо знать большую часть ответа»

Роберт Шекли «Верный вопрос»

Уголовное дело в суде присяжных наполовину выигрывается (или проигрывается) двумя событиями – допросом подсудимого и прениями. До прений мы с вами еще дойдем, а вот о допросе подсудимого настало время поговорить прямо сейчас.

Переоценить значение допроса для судебного процесса невозможно. Если же речь идет о суде присяжных, то один допрос порой стоит многих исследованных томов письменных доказательств. Редко, когда какое-нибудь доказательство может сравниться по силе воздействия на коллегию присяжных с показаниями непосредственного очевидца или участника преступления. Редко, когда исследование какой-нибудь экспертизы или осмотра достигает по накалу страстей допроса центрального свидетеля, когда стороны буквально готовы вцепиться друг другу в глотки.

С другой стороны, допрос в суде – это одно из самых субъективных и сомнительных доказательств. Показания дают люди, а людям свойственно ошибаться, забывать, иметь какие-то свои личные интересы по делу и т. д. Полагаю, все это очевидно и самим присяжным, но, тем не менее, едва ли какое-то другое судебное действие по исследованию доказательств можно сравнить с допросом по силе воздействия на присяжных.

Протоколы следственных действий и заключения экспертов, прочитанные монотонным убаюкивающим голосом прокурора или председательствующего судьи, никогда не сравнятся с красочным и эмоциональным рассказом подсудимого, потерпевшего или свидетеля. А уж возможность задать дополнительные вопросы (пусть и через председательствующего) – это вообще одна из немногих возможностей для присяжных проявить в процессе свое непосредственное участие и выяснить те детали, которые действительно кажутся для них важными. Именно допросы подсудимых и свидетелей занимают большую часть времени работы суда присяжных, а уж если допрос происходит эмоционально и драматически, если он представляет собой открытое столкновение защиты и обвинения, то именно это вызывает у присяжных наибольший интерес и отклик…

В то же время допрос, как бы хорошо он ни был подготовлен, несет в себе изрядную долю непредсказуемости, именно в ходе него чаще всего возникают «сюрпризы», склоняющие чашу весов в сторону обвинения или защиты. Ну и именно допрос позволяет адвокату лучше всего реализовать свой потенциал и навыки работы с коллегией присяжных. Уличив свидетеля процессуальных противников в даче ложных показаний, либо вырвав у него признание каких-то неприемлемых для обвинения фактов можно во многом предопределить успех или проигрыш дела в целом. Конечно, допрос допросу рознь, и в судебном процессе всегда есть определенное количество «проходных» свидетелей, которые сообщают факты, не оспариваемые ни одной из сторон, и допрос которых протекает в спокойной, сонной обстановке. Но картина допроса совершенно преображается, когда речь идет о допросе каких-то узловых свидетелей. Именно к такого рода допросам следует готовиться с особой тщательностью, изучая все относящиеся к ним доказательства, просчитывая возможные варианты развития допроса, намечая заранее наиболее острые вопросы их содержание, форму и момент в который они будут заданы. Участие в допросе в суде присяжных требует от адвоката максимального напряжения внимания, памяти, скорости реакции и умения импровизировать…

Под общим термином «допрос» порой подразумеваются несколько отличающиеся друг от друга явления. То есть смысл и логика допроса, который проводит следователь на следствии, разительным образом отличается от допроса, проводимого прокурором или защитником в суде. Для следователя допрос – это, прежде всего, поиск новой информации о преступлении (если следователь ставит перед собой цель именно объективно разобраться в ситуации). Для прокурора допрос в суде – это получение сведений, необходимых для подтверждения поддерживаемого обвинения. Для адвоката, напротив, способ опровержения обвинения. Вот именно в этом ключе мы и будем продолжать обсуждать тему допроса в суде.

Однако, мы с вами говорим не о допросе в суде «вообще», а о конкретном его частном случае – допросе в суде присяжных. Соответственно, у такого рода допроса возникает дополнительный «букет» особенностей, не встречающихся в обычном процессе. Прежде всего, это уже упомянутые ранее, требования по понимаемости, запоминаемости и убедительности, а также масса процессуальных ограничений и запретов…

Что ж, о допросе в судебном процессе (и в том числе в процессе с участием присяжных заседателей) написано немало литературы как отечественными, так и зарубежными авторами. Существует также значительный пласт сведений, который затрагивает смежные с допросом области знаний и позволяет использовать их при допросе. То есть, когда речь заходит об академическом, системном подходе к допросу, то в первую очередь на ум приходит такая дисциплина как риторика. Сомнений нет, допрос как речевое явление, прежде всего, подчиняется именно ее закономерностям. Именно с точки зрения риторики допрос и рассматривается большинством авторов исследований по данной теме, и в том числе с позиций юридической психологии. Хитрые приемы и методы, помогающие вывести лгуна на чистую воду, помочь свидетелю вспомнить обстоятельства или уличить виновного – все это сфера действия риторики. Планируя участие в процессе с присяжными заседателями, а тем более рассчитывая делать это регулярно, большой ошибкой будет игнорирование этих знаний. Однако, нельзя объять необъятное, и я не собираюсь переписывать в эту главу цитаты из источников по искусству риторики. Нет также и желания переписывать сюда общие сведения о допросе, не зависящие от формы судопроизводства.

Вместо этого я хотел бы остановиться на совершенно конкретном аспекте проведения допроса в суде присяжных – проведении допроса с учетом процессуальных требований современного российского законодательства и внепроцессуальных реалий отечественного судопроизводства. Я постараюсь сосредоточиться именно на процессуальных и тактических особенностях допроса в суде присяжных, затрагивая риторику и психологию лишь в той минимальной мере, в которой это необходимо для полноты и последовательности изложения, и только потому, что в каком-то конкретном случае без них нельзя было обойтись…

Для допроса в процессе с присяжными характерны как общие закономерности, так и частные, зависящие от процессуального статуса допрашиваемого лица. Однако, начнем с банальностей. Допрос, проводимый адвокатом в судебном заседании, должен быть подчинен общей стратегии защиты. Соответственно, готовясь к допросу и проводя его, необходимо четко себе представлять – что конкретно вы хотите услышать от допрашиваемого, и как это будет вписываться в общую концепцию защиты.

Существуют ситуации, которые совершенно по-разному воспринимаются профсудьей и присяжными заседателями. Например, если в ходе дачи показаний свидетель великолепно помнит обстоятельства, необходимые обвинению, и не помнит нейтральных или нужных защите вещей – это не вызывает у судьи никаких подозрений («так и должно быть»), но вот для присяжного это будет существенно, особенно если сторона защиты поможет коллегии заседателей обратить на это внимание.

Любой гениальный вопрос не будет иметь никакой ценности, если он не понятен дилетанту в праве, то есть присяжному. Также имеет смысл задавать максимально краткие вопросы для того, чтобы получать максимально краткие, легко усваиваемые на слух ответы.

Пытаясь хоть как-то упорядочить и систематизировать (для себя, а затем и для читателей) возможные типы вопросов, используемых в ходе допроса, у меня получилась нижеследующая классификация вопросов по их функциональному значению для допроса и для стратегии защиты в целом. Возможно, строгие академические требования для классификации не выдержаны, однако общее представление о том, что именно имеет смысл выяснять в ходе допроса, на мой взгляд, раскрыть получилось. В общем, тут наша задача исключительно в том, чтобы хоть как-то упорядочить для удобства понимания тематику и назначение вопросов.

Прежде всего, вопросы можно разделить на две большие группы по моменту проявления доказательственного эффекта – вопросы моментального действия и соответственно действия «накопительного».

17.2.1 Вопросы «моментального действия»

В данном случае имеются в виду вопросы, которые рассчитаны на получение моментального эффекта – сразу после озвучивания вопроса или получения на него ответа. То есть как сам вопрос, так и ответ на него дают требуемый эффект без каких-либо дополнительных пояснений или ссылок на другие доказательства. Иногда требуемый эффект дает только ответ на поставленный вопрос, иногда – уже сам вопрос. Порой такие вопросы моментального действия получаются сами собой, но чаще над ними приходится достаточно долго размышлять, подбирая нужные формулировки.

Этот тип вопросов хорош именно для получения мгновенного тактического перевеса. Соответственно, перед постановкой такого вопроса необходимо убедиться, действительно ли присяжным будет очевидна суть этого вопроса и ответа на него без каких-либо дополнительных пояснений. В противном случае, если ошибиться в такой оценке, то, как минимум, не будет достигнут желаемый эффект…

Вопросы моментального действия весьма полезны для уличения допрашиваемого во лжи. То есть вопрос должен задаваться о каких-то сведениях достоверность или недостоверность которых присяжным уже в значительной степени ясна. В итоге, если допрашиваемый единожды таки был уличен во лжи, то какие будут основания верить ему во всех остальных вопросах? Однако, следует учитывать один специфический момент, характерный именно для суда присяжных. Обычно судьи очень внимательно следят за ходом допроса и снимают острые (порой провокационные) вопросы защиты еще до того, как свидетель сделает попытку на них ответить. Это я говорю не к тому, что от такой методики следует отказаться, а просто обращаю внимание на то, что применение такого приема должно хорошенько продумываться предварительно…

Кстати говоря, возможен и обратный вариант, когда такого рода «быстрыми» вопросами получается поднять степень доверия к допрашиваемому лицу. В качестве примера можно сослаться на характерный случай из собственной практики. По одному делу допрашивался засекреченный свидетель, который утверждал, что познакомился с подсудимым и узнал о его преступной деятельности в ходе систематической игры в шахматы в одном из шахматных клубов. У защиты, однако, были более чем веские основания считать, что данный гражданин никогда не общался с подсудимым и вообще даже в шахматы играть не умеет. В итоге ему в удобный момент подсудимым был задан вопрос:

– С какого хода начинается дебют Сокольского?

В ответах лжесвидетеля произошла заминка, которая со всей очевидностью показала его некомпетентность в элементарном шахматном вопросе (дебют Сокольского известен любому шахматисту – пешка В2-В4). Конечно, этот вопрос был снят председательствующим как типа не относимый к существу дела, однако ложность всех его показаний в целом стала присяжным очевидна…

Еще один типичный случай применения таких вопросов – установление алиби подсудимого (поскольку время и место преступления – одно из наиболее твердо запоминаемых присяжными обстоятельств). Однако особенно хороши подобные вопросы «моментального действия» тогда, когда ими есть возможность опровергнуть аргумент обвинения, оставив поле боя (по какому-нибудь фрагменту) за стороной защиты. Пример: допрашиваем «раскаивающегося подсудимого» (признательные показания и оговор остальных подсудимых элементарно выбит из него на следствии):

– Почему вам не удалось убить потерпевшего Сидорова?

– Когда я начал стрелять, он выбежал из своей автомашины и убежал.

Бредовая версия, особенно с учетом показаний других свидетелей, да и слов самого потерпевшего, сказанных им следствию по горячим следам. Задаем еще несколько закрепляющих вопросов по этому факту, чтобы в памяти присяжных хорошенько отложилось это заявление подсудимого. На следующий день допрашиваем супругу потерпевшего:

– Почему вашего мужа не смогли убить?

– Потому что он сразу после того, как в него начали стрелять, нажал на педаль газа и уехал с места покушения.

Вуаля! Требуемый эффект воздействия на присяжных достигнут.

Неплохим эффектом обладает и такой тактический прием – допрашивается свидетель, указывающий на какое-либо обстоятельство (ценное для стороны защиты), и в ходе допроса он называет одного или нескольких человек, могущих подтвердить достоверность его слов. После окончания допроса этого свидетеля, для дачи показаний приглашается кто-то из числа названных им граждан, которые также подтверждают его слова.

В общем, данная форма вопросов дает моментальный эффект, позволяя присяжным сразу же понять на какие именно факты указывает сторона защиты, что именно доказывает или опровергает. Доказываемые такими вопросами факты лучше запоминаются и их проще анализировать, сопоставляя с другими доказательствами.

Еще пример. По делу обвинялись двое молодых людей в совершении преступления по ст.111 ч.4 УК РФ (тяжкий вред здоровью) по мотиву национальной вражды и ненависти. Однако доказательств именно национальной вражды и ненависти у обвинения практически не было, в результате чего прокурор пыталась (а это была барышня) выжать эти доказательства буквально из воздуха. Так в допросах оба обвиняемых, описывая во что именно они были одеты в день преступления, указали, что на ногах у них были «берцы». Прокурор уцепилась за это слово как клещ. И к месту и не к месту она старательно доводила до присяжных мысль, что этот тип обуви – тяжелые ботинки (берцы) носят только скинхеды, и только они их так называют. Конечно, это было явным передергиванием. С тем же успехом можно сказать что «канонической» обувью скинхедов являются английские ботинки «Гриндерс», а не советские армейские берцы. Впрочем, понятное дело, что суд вряд ли бы дал мне довести подобную информацию до присяжных, да и выглядело бы это как оправдание. Но вот в один из дней мы допрашивали сотрудника ППС милиции, участвовавшего в задержании подсудимых по горячим следам. Когда право задавать вопросы перешло к защите, я задал несколько уточняющих вопросов по событию преступления, после чего в конце состоялся следующий диалог:

– Вы находились при исполнении, когда задерживали подозреваемых?

– Да, конечно.

– Вы были в гражданской одежде или в форменной?

– Конечно в форменной, это обязательно по уставу ППС.

– А во что вы были обуты?

– В берцы.

Последовала пауза.

– Вы скинхед?

– Эээ?

– Ну вот у нас прокурор утверждает, что берцы носят только скинхеды, и только они называют берцы берцами…

Конечно же суд меня прервал, но должный эффект на присяжных это произвело. Кстати, вердиктом присяжных националистический мотив был признан недоказанным, а оба подсудимых получили снисхождение…

Однако, есть у этой категории вопросов и один недостаток. По сути, использование таких вопросов – это «игра в открытую». Если значение того или иного вопроса становится понятно присяжным, то становится оно понятно и стороне обвинения, и судье. А раз так, то у стороны обвинения появляется возможность начать работать над опровержением, а судья неудобный вопрос просто всегда может снять…

17.2.2 Вопросы «кумулятивного эффекта»

Далеко не всегда суть вопросов может (и должна) быть понята окружающим сразу же после получения ответа. В ряде случаев, цель получаемых в допросе ответов должна быть скрыта от участников процесса (в том числе и от присяжных!) до самых прений.

Так в одном из процессов, когда группа подростков обвинялась в нападениях на гастарбайтеров, я в ходе допросов как самих подсудимых, так и очевидцев произошедших событий, тщательно допрашивал их о количестве и составе участников каждого нападения, об используемом оружии (по делу проходил достаточно большой арсенал ножей и заточек), о конкретных действиях каждого из участников. В принципе, вопросы более чем стандартные для такого рода дел. Более того, обилие эпизодов и участников делали и ответы на эти вопросы стандартными, похожими друг на друга, и оттого они не только не запоминались присяжным, но и не вызывали каких-либо возражений и подозрений со стороны судьи и прокурора. Такое положение дел меня вполне устраивало, поскольку моя цель состояла в том, чтобы ответы на заданные мной вопросы просто прозвучали в суде и, соответственно, могли быть использованы в прениях. А вот в прениях то мной и был представлен присяжным детальный анализ противоречий в показаниях как участников, так и очевидцев преступлений. В большинстве эпизодов показания не сходились ни по количеству и составу участников, ни по используемому оружию, ни по перечню и последовательности действий, что, в свою очередь, доказывало позицию защиты – т.н. «соучастники» преступлений, в большинстве случаев, на самом деле ничего не совершали, а оговаривали себя под давлением.

Вообще, говоря о вопросах «накопительного» характера, следует выделить вопросы относительные, то есть вопросы, ценность которых выявляется в сравнении с какими-то другими доказательствами по делу. Здесь речь идет о том, что в принципе существуют обстоятельства, которые сами по себе не несут никакого значения ни для защиты, ни для обвинения, однако с учетом других обстоятельств и доказательств – их значение может становиться весьма серьезным. Так по одному из процессов, двое подсудимых обвинялись в совершении в том числе и убийства. По делу имела место классическая коллизионная защита, т.е. каждый из подсудимых утверждал, что именно второй соучастник наносил потерпевшему ножевые ранения, приведшие к его гибели. В этой ситуации пришлось взвалить на себя частично прокурорские функции и приняться доказывать вину второго подсудимого (не моего подзащитного), чтобы снять вину со своего доверителя. В ходе допроса этого второго подсудимого мной был задан (казалось бы совершенно бессмысленный) вопрос о том, почему в написанном им чистосердечном признании наклон букв обратный (мне было известно, что он левша). Именно такой ответ на свой вопрос я и получил, причем этот нестандартный вопрос о наклоне букв и ответ на него, в силу своей необычности, хорошо отразился в памяти присяжных. В дальнейшем, через несколько заседаний, было изучено заключение судмедэкспертизы, согласно которой все ножевые ранения погибшему были нанесены в правую часть грудной клетки. В прениях оставалось только сложить два и два и показать, что ножевые ранения потерпевшему наносил именно левша, поскольку правша (коим являлся мой подзащитный), стоя лицом к лицу с потерпевшим наносил бы удары по другой стороне туловища… По вердикту присяжных, кстати, правша в итоге был признан невиновным.

Другой вариант относительных вопросов близок к первому случаю, с той однако разницей, что очевидное несоответствие показаний допрашиваемого выявляется не при сопоставлении с другими доказательствами, а в результате сопоставления с его собственными, только данными ранее показаниями. То есть методика допроса, в данном случае, сводится к последовательному задаванию допрашиваемому вопросов, в т.ч. с использованием его собственных прежних заявлений, ответы на которые будут противоречить друг другу. Примером может служить следующий эпизод из личной практики: в ходе одного достаточно длинного допроса, свидетель обвинения сделал два заявления (правда, существенно разнесенных между собой и по времени), которые явно противоречили друг другу. Так свидетель заявил, что, во-первых, торговля в принадлежащем ему магазине шла хорошо и он подумывал о расширении бизнеса. Но, во-вторых, через некоторое время он заявил, что рассматривал варианты отдать полмагазина в аренду. Мне оставалось только, дождавшись своей очереди, спросить свидетеля – как можно расширить бизнес, отказавшись от части торговых площадей?

Короче говоря, вопросы относительные ценны тем, что позволяют стороне защиты готовить обоснование своей позиции втайне от обвинения и суда до последнего момента (в большинстве случаев – до прений), не раскрывая значения этих вопросов во взаимосвязи с остальными доказательствами по делу. Одновременно, впрочем, надо понимать, что ответы на такие вопросы в гораздо меньшей степени усваиваются и запоминаются присяжными заседателями, причем в большей степени именно в силу их кажущейся малозначительности или бессмысленности. Также надо учитывать, что подобная форма постановки вопросов несет повышенный риск быть снятыми председательствующим в силу их неотносимости.

17.2.3 Разведвопросы

Помимо вышеописанных вопросов, прямо направленных на выявление информации, имеющей доказательственное значение, существуют и вопросы, носящие вспомогательный характер. Например, «разведвопросы», т.е. вопросы, ответы на которые в значительной степени не известны заранее для задающего. Обычно возможность задавать такого рода вопросы прямо связана с недоработками следствия – либо свидетеля не допросили, либо допросили крайне скудно. В результате, у суда остается ряд вопросов к свидетелю, которые имеют значение для дела, но не были выяснены на следствии. Ответ на такие вопросы порой либо трудно прогнозируем, либо не прогнозируем вообще, однако при некоторых условиях может дать неплохие результаты для защиты. Соответственно, задача определиться – насколько велика вероятность позитивного для защиты ответа и насколько велика вероятность негативного.

Так, в одном из процессов, мой подзащитный обвинялся в том, что вместе с другим подсудимым совершил убийство гражданина по национальному признаку (потерпевший, согласно материалов дела, имел «характерные для кавказских народов черты лица»). Допрашивая в суде единственного очевидца произошедшего, мы с подзащитным как раз и столкнулись с этой процессуальной «террой инкогнита», поскольку на следствии свидетель был допрошен весьма поверхностно, в т.ч. о внешности нападавших. Следователь, по сути, ограничился только одной фразой о том, что свидетель разглядел нападавших плохо и опознать их не сможет. Однако, несмотря на то, что свидетель не запомнил индивидуальных примет нападавших, можно было попробовать спросить его о «групповых» приметах: росте, телосложении, одежде и т. д. Вот здесь перед нами и возникла дилемма – ответы свидетеля могли как помочь, так и существенно навредить защите. В итоге все-таки было принято решение вопросы задавать. Задал их сам подсудимый – невысокий (около 165 см) худощавый паренек:

– Скажите, а какого роста были нападавшие относительно потерпевшего, выше или ниже?

– Да вроде одного с ним роста (рост потерпевшего, согласно заключения СМЭ, составлял 180 см, – прим.).

– А какой национальности были нападавшие?

– По-моему одной с потерпевшим (а подсудимые имели преступно-славянские черты лица).

В итоге причастность к этому эпизоду моего подзащитного (вместе с еще пятью эпизодами) присяжные признали недоказанной. То есть, задав два вопроса, которые не выяснялись на следствии, подсудимый просто снайперски попал в точку.

В то же время нельзя исключить вариант, что на вопрос о росте нападавших можно было получить и ответ типа «Да примерно вашего»… Так что злоупотреблять такими вопросами я бы без веских причин не советовал.

17.2.4 Проверочные вопросы

Проверочные вопросы – это тоже своего рода «разведвопросы», только предназначенные для выяснения потенциальной возможности задать допрашивающемуся лицу другой вопрос. Тут просто следует сказать, что иногда в ходе допроса есть необходимость и возможность выяснить – имеет ли вообще смысл задавать свидетелю тот или иной вопрос, и принесет ли он пользу подсудимому или вред. Например, речь может идти о показаниях свидетеля относительно тех или иных обстоятельств произошедшего. Так, у свидетеля можно, конечно, сразу в лоб спросить – видел ли он на месте происшествия подсудимого или нет? Однако не факт, что полученный ответ будет на пользу подзащитному. Поэтому лучше вначале задать проверочные вопросы: «Какое время суток было во время происшествия?», «Хорошо ли было освещено место происшествия?», «Далеко ли сам свидетель находился от места происшествия?», «Не было ли каких-то помех при наблюдении за местом происшествия?» и т. д. В итоге, установив, что дело было ночью, на неосвещенной улице, а сам очевидец находился в сотне метров от происходящего, можно уже с большой уверенностью спрашивать – разглядел ли свидетель там подсудимого? (Очевидно, что при таких обстоятельствах ответ будет, скорее всего, отрицательный. И даже если не отрицательный, то вместе с «подготовительными» вопросами-уточнениями – это уже прозвучит совсем по-другому для присяжных…).

Другой пример из практики. В ходе допроса свидетеля – «темной лошадки», защите было бы неплохо узнать, есть ли у него сведения о принадлежности одного из подсудимых к организованной преступной группировке. Однако ответ мог быть самым непредсказуемым, а одним из наихудших вариантов был бы: «Да, мне известно, что подсудимый входил в ОПГ». Конечно, этот ответ можно было бы ставить под сомнение, путем выяснения источников подобной информации, однако в присутствии присяжных это все равно было бы существенным провалом для защиты.

Пришлось применять «обходной маневр»:

– Свидетель, скажите, пожалуйста, свидетелем каких преступлений, совершенных ОПГ, вы были? (при этом было известно, что он свидетелем таких преступлений не был, а вся его информация могла быть подчерпнута только из разговоров и сплетен, – прим.).

– Никаких (ожидаемо).

– В таком случае, исходя из виденного вами, вы можете утверждать, что ОПГ действительно существовала? (в данном случае свидетель «попался в ловушку»).

– Нет, не могу (хорошо, а теперь можно задавать вопрос, ради которого все и затевалось).

– А что Вы можете сказать о криминальной деятельности подсудимого в ОПГ?

– Ничего (что и требовалось получить).

Неплохо срабатывает и вопрос в форме: «У вас есть информация о…». То есть выясняется не содержание информации, а сам факт ее наличия у свидетеля! А уж если ответ положительный, то тогда и следует принимать решение – развивать эту тему дальше, либо же лучше с нее «съехать» во избежание непредсказуемых последствий.

Еще один вариант – постановка не одного вопроса, требующего развернутого ответа, а серии кратких, подразумевающих ответы «да»/«нет». Такое дробление вопросов позволяет защите вовремя остановиться и переключиться, если допрос пошел в «неправильную плоскость». Кроме того, дробление вопросов позволяет подвести к нужному ответу свидетеля защиты или же не дать свидетелю обвинения уйти от темы…

17.2.5 Специальные виды вопросов

Вопросы для фиксации полученной информации – в данном случае сам по себе ответ на заданный вопрос не представляет большой ценности, однако за счет повторения ответа позволяет надежнее зафиксировать в памяти присяжного то или иное обстоятельство:

– Вы видели на месте происшествия гражданина Иванова?

– Да, видел (в принципе, на этом можно было бы остановиться. Однако, если наша задача «застолбить» этот факт в памяти, то можно продолжить).

– Вы настаиваете на этом? Вы не могли его с кем-то перепутать? Мог это быть кто-то другой? И т. д.

В целом, до этого мы рассматривали преимущественно вопросы основной сутью которых было получение конкретных ответов. Между тем, в суде с присяжными приходится пользоваться (ну, во всяком случае, о них имеет смысл помнить) вопросами, значение которых не в получении какого-то конкретного ответа. То есть, будучи по форме вопросом, фактически это совершенно иной инструмент. Можно сказать, что это вопросы косвенного назначения. Или же прямо говоря – вопросы, предназначенные для доведения какой-либо информации (возможна даже серия вопросов для доведения последовательности событий). Здесь, в первую очередь, важен не ответ, а сам вопрос.

– Скажите, пожалуйста, почему об описываемых вами событиях вы вспомнили только через пять лет после самого события?

– Как получилось, что якобы имевший, с ваших слов, факт хищения не подтверждается бухгалтерскими документами?

– Скажите, пожалуйста, как подсудимый мог нанести такие телесные повреждения человеку, который выше, сильнее и тяжелее его, да еще и прошедшего специальную армейскую подготовку?

И так далее. Но при этом надо помнить, что подобного рода вопросы находятся на грани допустимого судом, поскольку очень часто выглядят наводящими или содержащими готовые выводы защиты, а судьи этого очень не любят и, соответственно, часто снимают подобные вопросы защитников.

Вопрос-«сигнал». То есть вопрос, служащий сигналом к доведению какой-либо информации (в т.ч. запрещенной судьей). Кстати, этот прием я впервые подсмотрел у работников обвинения, так что упреки в его некорректности я на свой счет не приму. Применяется он порой и для доведения до присяжных информации, которую им знать, в общем-то, не положено. То есть, готовя свидетеля к допросу, заранее обговаривается какой-то условный вопрос (вполне законный и безобидный по форме) в ответ на который свидетель должен сообщить требуемую информацию (пусть и не очень соответствующую сути вопроса). Например:

– Известен ли вам свидетель Сидоров?

– А как же, от этого дебошира и пьяницы вся деревня плачет.

Или:

– Вы когда-нибудь видели в руках у подсудимого Петрова оружие?

– Да вы что, какое оружие, он и мухи не обидит!

И т. д.

В большинстве случаев такой тактический прием используется ближе к концу допроса, когда прерывание допроса или удаление допрашиваемого из зала суда уже не нанесет защите никакого ущерба.

Еще интереснее с вопросами-«красными тряпками», которые применяются для выведения допрашиваемого или иных участников процесса из равновесия, для провоцирования конфликта и т. д. Главное здесь знать – на что именно можно получить требуемую реакцию и как потом использовать ее с максимальной пользой для себя… Приходилось сталкиваться прямо с анекдотичными ситуациями. Дело в том, что когда сторона обвинения готовит своих свидетелей, она регулярно их так «накачивает», что они не хуже цепных псов кидаются на адвокатов. В итоге присяжные могут наблюдать совершенно поразительную картину, когда свидетель, который вроде бы не заинтересован в ходе дела, на вопросы обвинения отвечает учтиво и вежливо, а в случае с вопросами защиты ведет себя как истерик или хам трамвайный. Те адвокаты, у которых опыта поменьше, как правило, обижаются, бывалые же, наоборот, стараются подыграть такому «независимому свидетелю» истероидного типа, давая возможность распалиться его гневу в отношении защиты на полную катушку и… окончательно подорвать свою репутацию и достоверность сообщаемых им сведений в глазах присяжных.