Читать книгу "Суд присяжных: последний шанс Фемиды. Адвокат в процессе с присяжными: стратегия и тактика защиты"

В защитительной речи следует стремиться к тому, чтобы не оставить без анализа и опровержения ни один серьезный аргумент процессуального противника. В противном случае, будучи вспомненным в совещательной комнате заседателями, он может порушить всю защитительную версию.

Однако не стремитесь дословно цитировать изученные по делу доказательства. Куда важнее дать их оценку в совокупности с другими материалами. Прямое цитирование доказательств может представлять интерес исключительно в том случае, если сама точность цитаты что-то опровергает или в чем-то убеждает. Например, в одном из дел, оспаривая результаты опознания родственниками трупа погибшего, я последовательно и дословно процитировал приметы, по которым каждый из них «опознал» труп. Описание совпадало полностью, чего при нормальном опознании быть не могло…

Впрочем, бывают исключения и из этого правила. Составлять защитительную речь необходимо отталкиваясь от стратегии защиты, однако нельзя отказывать себе в удовольствии процитировать какие-то пусть и не вписанные в структуру защиты, но тем не менее яркие и характерные ошибки и недочеты стороны обвинения. Так, в одном из дел, сторона обвинения в материалах дела процитировала заключение эксперта, в котором эксперт перепутал принадлежность кожных препаратов (по этому эпизоду было двое потерпевших – один из которых был убит, а второй тяжело ранен). Так вот, согласно заключения эксперта, исследовались кожные препараты с головы трупа того самого гражданина, который был лишь ранен. Естественно, что в прениях у защиты была замечательная возможность показать несостоятельность обвинения (основанного на таких то «экспертизах»), при том, что защита не оспаривала факт убийства и ранения, а говорила лишь о непричастности к нему конкретных лиц.

Вообще, конечно, сложная задача – соблюсти разумный баланс между теми фактами, которые необходимо изучить в прениях и теми, которые следует исключить из прений по причине их малой информативности и доказательственного значения. Более того, избыточные факты не так уж и безобидны, как могут показаться на первый взгляд. Дело в том, что уделяя время в прениях на рассмотрение малозначимых фактов, вы не только делаете прения длиннее и за счет этого утомительнее для присяжных, но еще и уводите их внимание от действительно важных доказательств или выводов. А это, в свою очередь, мешает присяжным составить целостную (и нужную для защиты) картину преступления.

Так что, рассуждая о содержании защитительной речи, прежде всего, следует вспомнить что конкретно будут признавать доказанным или недоказанным присяжные заседатели. Ответ на этот вопрос становится очевиден для любого, кто прочтет соответствующий раздел УПК РФ – присяжные заседатели будут ограничены в своем вердикте вопросным листом. Пожалуй, если задаться целью кратко и емко сформулировать коренное отличие суда присяжных от суда с одним профсудьей, то справедливо было бы сказать, что основное отличие заключается именно в вопросном листе: в обычном суде его нет, а в суде с присяжными – есть. И, по большому счету, вопросный лист – это краеугольный камень всего суда присяжных. Дело в том, что вопросный лист – есть та самая призма, через которую присяжные будут, в итоге, рассматривать и оценивать все происходившее на процессе. Вопросный лист – это поле боя защиты и обвинения и все, что останется за его пределами не будет иметь для присяжных (и соответственно для дела) никакого значения. Когда присяжные удалятся в совещательную комнату, то отвечать они будут на вопросы вопросного листа и никак иначе. Именно поэтому различного рода манипуляции с вопросным листом занимают в багаже судьи первостепенное значение (но об этом мы поговорим отдельно)…

Если, работая над делом, слушающемся в суде с одним судьей, необходимо отталкиваться от предъявленного подсудимому обвинения, то в случае с судом присяжных «печкой» – от которой все танцуют – является вопросный лист. Соответственно, и при составлении защитительной речи в прениях вопросный лист также является первоосновой, матрицей положенной в основу анализа доказательств. Именно содержание вопросного листа и будет определять содержание защитительной речи. Если какой-то факт непосредственно (или опосредованно) не войдет в вопросный лист, то нет и особого смысла тратить время и говорить о нем в защитительной речи. Впрочем, и наоборот – если какой-то важный для подсудимого аспект вопросного листа не нашел своего отражения в защитительной речи, это серьезный промах адвоката.

Процедуры, связанные с составлением и применением вопросного листа, с точки зрения теории уголовного процесса весьма парадоксальны. Так, по сути, подсудимый должен защищаться не от предъявленного ему обвинения, а от того, что сформулировано в вопросном листе. По большому счету вопросный лист является эдаким эрзац-обвинением. Однако вопросный лист подсудимый и его защитник видит уже после прений, аккурат перед удалением присяжных в совещательную комнату, что, как вы понимаете, дополнительно усложняет задачи защиты, вынужденной предугадывать, что судья заложит в этот ключевой документ. Так что, если какие-то вопросы вопросного листа сформулированы иначе чем это сделано в обвинении, сторона защиты уже не имеет возможности дополнить судебное следствие или собственную правовую позицию. Но это я отвлекся от темы обсуждения…

Главное же, что значение вопросного листа для подготовки к прениям, я полагаю, читателю понятно и единственным обстоятельством, которое вносит смущение в эту важную и основополагающую идею является то, что на момент подготовки к прениям, повторюсь, вопросного листа по делу еще не существует в природе. Впрочем, конечно, это не повод не учитывать содержание вопросного листа. В своей основе вопросный лист, который будет представлен присяжным заседателям, это то же постановление о привлечении в качестве обвиняемого, из которого убрали все процессуальные и юридические моменты и термины, слегка очистили от второстепенных фактов и добавили немного индивидуальной литературной стилистики председательствующего по делу судьи. Те же правовые вопросы, которые не могут быть исключены, обычно излагаются в неправовом виде – то есть если в обвинении было указано, что гражданин Иванов, нанося гражданину Петрову удары, преследовал цель совершить убийство Петрова, то в вопросном листе эта процессуальная формулировка будет заменена, например, на то, что Иванов имел желание лишить жизни Петрова. И так далее.

Обратите, однако, внимание вот на что: следует четко разграничивать вопросы, обсуждаемые в ходе судебного заседания, и вопросы, обсуждаемые при постановке вердикта. Далеко не все обстоятельства, которые были исследованы в судебном заседании (даже в присутствии присяжных), войдут в вопросный лист. Соответственно, далеко не всегда имеет смысл засорять ими свою речь в прениях – иногда куда лучше оставить их «за бортом»… Словом, при должном опыте и эрудиции, вы сможете с достаточно большой долей достоверности предугадывать содержание и отдельные формулировки вопросного листа. Ну, а если вы сможете прогнозировать содержание вопросного листа, то сможете и определиться с тем, что лучше говорить в прениях, что поставить во главе угла. Строго говоря, задача адвоката заключается в том, чтобы опровергнуть отдельные формулировки вопросного листа, благодаря чему отдельные обязательные признаки исследуемого преступления будут признаны недоказанными. А это, в свою очередь, повлечет и развал обвинения в целом. Подсудимый может быть виновен в чем угодно, кроме того, что о его деянии утверждается в вопросном листе!

Вот после осознания вышеизложенного, и следует намечать стратегический план защитительной речи для прений. При подготовке речи, ее следует писать, прежде всего, из расчета как она впишется в вопросный лист, который будет в руках у присяжных. «Червяк должен быть по вкусу рыбе, а не удильщику!». Так что большинство ваших аргументов в прениях будет присяжными благополучно забыто (особенно если речь огромная), если только их (присяжных) не заставят вспомнить ваши слова вопросы вопросного листа!

Итак, мысленно представьте себе вопросный лист. Определитесь, что именно из этого вопросного листа (т.е. из версии обвинения), вы сможете опровергнуть (и как), на чем необходимо сосредоточить свое основное внимание и т. д. Если вам это удастся, то четверть речи, считайте, у вас уже готово.

Так, например, при обвинении в вымогательстве будет достаточно, если присяжные заседатели, согласно формулировок вопросного листа, посчитают недоказанным утверждение о том, что подсудимый высказывал потерпевшему угрозы или требования передачи имущества. А если подсудимый обвиняется, например, в мошенничестве, то настоящей катастрофой для обвинения станет признание недоказанным факта обмана потерпевшего или отсутствие корыстного умысла у подсудимого. И т. д.

Повторюсь еще раз: то, что не будет включено в вопросный лист – останется за пределами вердикта присяжных заседателей и, соответственно, не будет иметь для защиты никакого значения. Это важно понимать, потому что нередко приходится видеть ситуации, когда защитник, ранее не участвовавший в судах с присяжными, пытается рассуждать в своей речи в прениях о тонкостях квалификации деяния подзащитного (например, о том, что такое преступное сообщество), однако даже если судья даст ему договорить и адвокат сможет убедить присяжных в неправильности предъявленной квалификации деяния, у присяжных все равно просто нет инструмента для того, чтобы что-то с этим сделать. Адвокат может сколь угодно долго рассуждать о личных качествах подсудимого, или о творимых в отношении него беззакониях, но если защитник никак не сможет увязать это с конкретными утверждениями вопросного листа – это будут впустую потраченные силы и время.

Возьмем для примера ту же статью 210 УК РФ («преступное сообщество»). Думаю, специалистам не следует разъяснять насколько это сложный для квалификации состав. Однако вам перед присяжными вообще нет особой необходимости упоминать термин «преступное сообщество», потому что в вопросном листе «преступное сообщество» присутствовать не будет (а если даже все-таки будет, то это уже серьезное апелляционное нарушение, поскольку фактически присяжным будет предложено разрешить вопрос правовой квалификации). Соответственно, адвокату необходимо сосредоточить свои усилия на опровержении деталей – существовании «общака», отдельных структурных подразделений, связанных между собой едиными планами или лидером, наличии в деятельности мер конспирации и т. д. То есть необходимо сосредоточить внимание защиты не на правовых, а на фактических вопросах. Нет смысла доказывать, что группа не была преступным сообществом – надо опровергать наличие у нее фактических признаков преступного сообщества (на основании которых суд уже после вердикта и сделает вывод о квалификации деяния).

С другой стороны, надо помнить что, опровергая какой-то общий факт, нет смысла (а иногда и прямо противопоказано) опровергать его отдельные частные моменты. Например, отрицая свою причастность к совершению разбоя, нет смысла дополнительно оспаривать сумму похищенного. Иначе получится, что сторона защиты все равно как бы соглашается с фактом причастности к преступлению, оспаривая лишь корректность отдельных формулировок обвинения. Да, в процессе с профессиональным судьей, это было бы допустимо, поскольку судья оценивает в совокупности доводы, касающиеся и фактической, и процессуальной стороны вопроса, но присяжные занимаются только фактами (к тому же у них может сложиться впечатление о косвенном признании вины). Так что, в подобном случае в суде присяжных, правильнее всегда настаивать на том, что не было либо самого факта разбоя, либо что подсудимый к нему не причастен.

Теперь поговорим о том, о чем совершенно точно не следует говорить в защитительной речи. Прежде всего, не следует (да и не имеет смысла) говорить прениях о процессуальных вопросах и вопросах допустимости тех или иных доказательств. Это бесполезный перевод времени и сил, а также законная возможность для судьи прерывать ваше выступление, а то и вообще удалить вас из процесса. К сожалению, неоднократно приходилось сталкиваться с ситуациями, когда подсудимые, да и что греха таить – и некоторые адвокаты, ранее не сталкивавшиеся с судом присяжных, в своих защитительных речах пускаются в анализ тонкостей квалификации деяния. Результат как правило плачевен…

Даже вопросы явных процессуальных нарушений в защитительной речи, как правило, не имеет смысла затрагивать, поскольку присяжные не решают вопросы допустимости (так что это будет со стороны защиты не более чем «выстрел в воздух»). Однако, в некоторых случаях, особенно по делам, когда между защитой и судом (читай – обвинением) имеет место открытая конфронтация, можно пойти и на это. Главное, чтобы эти действия были обоснованы – то есть чтобы сообщение о нарушениях прямо влияло на оценку присяжными того или иного доказательства!

Кстати, одни и те же обстоятельства, при определенной доле воображения и опыта, можно представить и как процессуальные (и соответственно запрещенные до оглашения), и как непроцессуальные. Например, по одному из дел имела место ситуация, когда опознающий предварительно не был допрошен о приметах, по которым он собирается опознавать обвиняемого. Конечно, это процессуальное нарушение, но суд закрыл на это глаза и допустил протокол до оглашения перед присяжными. Кричать об этом нарушении сразу смысла не было в силу громоздкости правовых норм, регламентирующих данный вопрос – я бы просто не успел донести до присяжных основную мысль, как меня бы уже прервали. Однако, подойдя к этому вопросу с другой стороны, в защитительной речи у меня появился примерно следующий фрагмент: «Как мы узнаем, что опознающий действительно может опознать виновного, а не просто пошел угадывать одного из трех предъявленных? Логично выяснить – какие приметы преступника он запомнил, а после опознания сравнить те приметы, которые указал опознающий до того, как увидел подсудимого, с тем что он увидел. Совпали ли эти приметы? Так вот, вы прекрасно помните, что этого по делу сделано не было – до опознания о приметах никто не говорил…».

Теперь перейдем к судебной практике. Защитительная речь, как и все прочие аспекты работы адвоката в суде присяжных, также испытывает значительное влияние неоднозначной судебной практики и зачастую зависит от юридических фантазий отдельных служителей Фемиды. В принципе, вопрос о том какие темы не подлежат обсуждению в суде присяжных (и в том числе в прениях) и какие формулировки не могут быть использованы стороной защиты, ранее уже поднимался. Поэтому, в данном случае, я ограничусь лишь несколькими судебными решениями, характерными именно для стадии выступления в прениях.

Так, на удивление, одним из камней преткновения в защитительной речи является цитирование доказательств. Приходилось встречаться с очень разными подходами к этому вопросу, и с разными ограничениями. В частности, один из весьма креативных судей вообще пытался запретить даже цитирование фрагментов из протоколов и экспертиз на том основании, что, мол, это ни что иное как повторное изучение доказательства (!), а оно недопустимо. К счастью, это юридическое заболевание пока не заразно и приведенный случай в моей практике и практике коллег остается единичным…

Куда же чаще возникает вопрос о достоверности процитированных доказательств. Например, известен случай, когда недостоверность цитирования доказательств в ходе прений повлекла за собой отмену оправдательного (ну кто бы мог подумать) приговора. В данном случае речь идет об апелляционном определении ВС РФ от 27 октября 2015 г. по делу №37-АПУ15-ЗСП:

«Также в ходе судебного следствия и прений сторон в нарушение ч.3 ст.336 УПК РФ защита неоднократно и последовательно доводила до присяжных заседателей доказательства, которые не соответствовали действительности.

В частности, защитник Кузяшин сообщил, что согласно заключению эксперта О., было нанесено три удара, в действительности же эксперт указывал о не менее трех ударов трубой; Васюткин утверждал о том, что в соответствии с показаниями свидетеля Б., труба находилась в руках М. или Д., ранее об этом он не говорил, поскольку об этом его просил Д., однако такие показания свидетель Б. не давал; также Васюткин сообщил недостоверные сведения о содержании заключений экспертов №337 и №1106/зд; также защитник Шибаев указывал недостоверные сведения о том, что свидетель Б. видел, как Магонов передавал трубу Д. и что эксперт не знал о наличии у Васюткина опухоли руки на момент рассматриваемых событий.

В соответствии с положениями ч.2 ст.336 УПК РФ председательствующий останавливал участников прений и разъяснял присяжным заседателям, что указанные обстоятельства не должны быть приняты ими во внимание.

Вместе с тем, систематичность таких нарушений свидетельствует о том, что оказанное на присяжных заседателей незаконное воздействие со стороны защиты не позволило надлежаще исполнить им свои обязанности, поэтому оправдательный приговор суда нельзя признать законным и обоснованным».

Весьма странная, на самом деле, позиция ВС РФ в оценке как самого факта недостоверности цитирования, так и в наступивших последствиях. Да, конечно, цитировать доказательство следует так, как оно на самом деле выглядит, однако прения сторон не имеют доказательственного значения (о чем судья обязан говорить присяжным в напутственном слове). Кроме того, после прений сторон судья обращается к присяжным заседателям с напутственным словом в котором обязан изложить корректное содержание доказательств. То есть даже если и считать «кривое» цитирование нарушением, то оно должно (и, скорее всего, было) с лихвой исправлено еще председательствующим по делу судьей, и основанием для отмены приговора уж никак быть не могло… Однако имеем что имеем.

Хотя не все так плохо (для обвинения, естественно). Читаем Апелляционное определение ВС РФ от 15 сентября 2015 г. по делу №22-АПУ15—4сп:

«Государственный обвинитель во время выступления в прениях привел неточные сведения о показаниях свидетеля В. об агрессивном поведении Бохова и о показаниях эксперта Т. об отсутствии кровоподтеков в области предплечья убитого. Несмотря на это, сторона защиты не была ограничена в доведении до сведения присяжных заседателей своей оценки доказательств, в том числе показаний указанных лиц, заключений экспертов и следственного эксперимента в подтверждении версии о непричастности Бохова к убийству».

Остается только пустить слезу умиления от такой трогательной заботы ВС РФ о правах защиты. Оказывается, сторона защиты «не была ограничена в доведении до присяжных своей оценки». А в примере выше, прокурор, видимо, ограничен был – раз оправдательный вердикт был отменен… Ну что тут скажешь…

Кстати говоря, готовя речь в прениях, следует по возможности воздерживаться от оценок проведенного по делу следствия. Да, я понимаю, что это требование несколько парадоксально (если не сказать незаконно), однако судебная практика настаивает на своем. Смотрим Апелляционное определение ВС РФ от 5 февраля 2015 г. №41-АПУ14—54СП, которое, в частности, содержит следующую мотивацию к отмене оправдательного приговора:

«Кроме того, во время прений сторон защитник Лысенко Л. А., желая вызвать предубеждение присяжных заседателей к работе предварительного следствия, обосновывала свою позицию на доказательствах, которые в деле отсутствуют, но, по ее утверждению, могли быть добыты следственными органами. Вместо оценки обоснованности обвинения, предъявленного Алексееву, предложила оценить присяжным заседателям довод о том, что органы следствия не проверили иные версии. Обращаясь к присяжным заседателям, заявила: «… не пишите жалоб на стоматолога и участкового терапевта, не дай бог стоматолог окажется отравленным мышьяком, неважно, что у вас его дома не найдут, вы будете первой кандидатурой на подозрение».

И сравните это тут же с позицией ВС РФ в Апелляционном определении от 13 августа 2014 г. №58-АПУ14—33сп:

«Из предъявленного обвинения усматривается, что участники банды, в том числе Егоров Е. А., в ходе разбойных нападений пользовались сотовой связью и применяли оружие.

В судебных прениях защитник в опровержение позиции органов предварительного следствия и стороны обвинения высказал суждения о неустановлении номеров сотовых телефонов, неизъятии детализации телефонных переговоров и необнаружении оружия, делая при этом выводы о недоказанности предъявленного Егорову Е. А. обвинения. Подобные действия не противоречат положениям ст.53 УПК РФ о полномочиях защитника, их не следует рассматривать с точки зрения разрешения вопросов о качестве предварительного следствия».

Нет, конечно же, я рад, что в этом конкретном случае ВС РФ все-таки не усмотрел нарушений в использованном стороной защиты риторическом приеме. Однако, очень бы хотелось, чтобы судебная практика все-таки демонстрировала большую степень предсказуемости и единства. Ну так, чтобы заранее можно было решить – признает суд высказанные стороной защиты суждения незаконными или все-таки нет…

Наконец, хотелось бы привести ссылки еще на два судебных решения, которые могут слегка помочь стороне защиты на ее тернистом и непредсказуемом пути составления и произнесения защитительной речи в прениях.

Посмотрим Апелляционное определение ВС РФ от 11 мая 2016 г. №41-АПУ16—5СП, которое замечательно тем, что намекает на возможность оспаривания заключения специалистов (сравните это с прецедентами, данными по этому вопросу выше), а также в очередной раз рассказывает о смешивании обвинением понятий допустимости и достоверности:

«Ошибочной является и оценка государственным обвинителем ссылки защитника в прениях на отсутствие у подсудимого физической возможности выбросить орудие преступления в месте его обнаружения как попытки поставить под сомнение законность получения доказательства. Такое утверждение защитника было направлено в поддержку версии Михайлова о непричастности к убийству и имело место в рамках спора о достоверности доказательства, а не его допустимости, как на то ссылается государственный обвинитель.

Также не имелось у председательствующего судьи оснований останавливать выступление защитника в прениях при ссылках на состояние зрения потерпевшей М. о чем при ее допросе сообщала присяжным заседателям участник судопроизводства со стороны обвинения – потерпевшая М., при этом сторона обвинения не была ограничена в праве поставить под сомнение данное обстоятельство путем представления иных доказательств.

Не имеется оснований считать, что присяжные заседатели подверглись незаконному воздействию в связи с утверждением подсудимого в последнем слове о возможности с помощью высоких технологий установить точное местонахождение человека, поскольку в данном случае таким способом им оспаривалась достоверность показаний специалиста Д. пояснявшего в судебном заседании в присутствии присяжных заседателей об особенностях функционирования системы сотовой связи и фиксации координат абонента, каковым являлся подсудимый.

Высказывание подсудимого о том, что на его месте может оказаться любой, не содержало указаний на конкретные нарушения закона, не увязывалось с процедурой получения доказательств, в связи с чем председательствующий не прервал его выступление, однако предусмотрительно обратил внимание присяжных заседателей в напутственном слове, что им не стоит представлять ни себя, ни близких на месте участников процесса»…

Ну и еще одним примечательным Кассационным определением ВС РФ является решение от 25 июля 2007 г. №81-О07—38СП. В нем ВС РФ вновь конкретизирует отдельные аспекты соотношения допустимости и достоверности доказательств:

«Не было у председательствующего оснований для того, чтобы делать замечание адвокату Кашпурову С. С. и просить присяжных заседателей о том, чтобы они не принимали во внимание высказывание защитника о том, что непонятно, по каким признакам К. и К. опознали Васильева. Данное высказывание следует отнести к оценке защитником определенного доказательства с точки зрения его достоверности».

Что ж, в этот раз оправдательный приговор по делу устоял, ура! Однако, однако, однако…

Таким образом, резюмируя сказанное, основную идею параграфа можно выразить в формуле: защитительная речь в суде присяжных – это атака на вопросный лист.

Впрочем, вся чужая судебная практика меркнет перед случаем, который имел место по делу, в котором я представлял интересы одного из подсудимых. После окончания судебного следствия, не буду говорить какой судья, из не буду говорить какого суда, обратился к стороне защиты с персональным напутствием, в котором изложил свой взгляд на то, что, по его мнению, сторона защиты не имеет права говорить в ходе судебных прений. Этот фейерверк судейской мудрости привожу здесь максимально близко к стилистике прозвучавшего монолога председательствующего (поэтому претензии на косноязычность формулировок не принимаются):

«Проводится заседание в соответствии со статьями 292, 336 УПК РФ с учетом особенностей рассмотрения дела по данной форме судопроизводства и лишь в пределах вопросов, подлежащих разрешению присяжными заседателями в соответствии с их компетенцией.

Стороны не в праве касаться в прениях обстоятельств, которые рассматриваются после вынесения вердикта без участия присяжных заседателей, кроме того недопустимо:

– анализ порядка получения доказательств по делу;

– вопросы процессуального характера, касательно дачи показаний какими-либо свидетелями;

– говорить о привлечении за убийство других лиц к уголовной ответственности;

– приводить и анализировать в судебном заседании, помимо исследованных доказательств, иных доказательств, которые не исследованы в судебном заседании, в том числе схемы, планы различные, другие процессуальные документы, которые не подлежат исследованию;

– анализ деятельности органов предварительного следствия;

– вопросы изменения показаний под воздействием органов предварительного следствия тоже считается нарушением закона;

– запрещено рассмотрение версий о причастности других лиц, утверждения о фабрикации дела, абсурдности предъявленного обвинения, рейдерском захвате бизнеса;

– не допускается обсуждение сведений, характеризующих подсудимых, об учебе, службе в армии, работе, о заготовке металлолома, спортивных достижениях, данных о личности, роде занятий, об источниках дохода;

– запрещена ссылка на доказательства, которые не исследованы в судебном заседании с участием присяжных заседателей;

– нельзя говорить о доверии присяжным заседателям, поскольку присяжные заседатели не подчиняются и руководствуются только совестью и богом;

– запрещено повторное предъявление доказательств;

– сравнение обвинения с художественными произведениями;

– говорить об отсутствием логики, это непозволительные фразы;

– также запрещено опорочивание засекреченных свидетелей, говорить о недоверии к их показаниям;

– недопустимы рассуждения о том, что не все версии проверены;

– что не обнаружены следы на орудиях преступления и каких-либо других доказательствах;

– также говорить об опознаниях, тех сведениях, что ранее показывали опознающие;

– нельзя ссылаться на работу правоохранительных органов;

– кроме того, не допустимы указания на сомнения в законности получения доказательств, их достоверности и достаточности для принятия решения по делу;

– также недопустимы указания, что обвинение основано на домыслах и предположениях;

– также запрещены призывы стороны защиты в разных интерпретациях о том, что лучше пусть 100 тысяч преступников будут на свободе, но нельзя посадить одного невиновного».

Вот такие дела иногда творятся… Жуть.