Читать книгу "Суд присяжных: последний шанс Фемиды. Адвокат в процессе с присяжными: стратегия и тактика защиты"

В принципе, разделение всех свидетелей на свидетелей обвинения и свидетелей защиты – это глупость, поскольку в нашей правовой системе ярлык свидетеля обвинения или свидетеля защиты по сути ничего не значит. Куда значимее, кто именно вызвал свидетеля, и в какой степени его показания подтверждают или опровергают версию обвинения или версию защиты. Раз так, то говоря о подготовке к допросу, имеет смысл разделить подготовку к допросу на ситуации, когда у защиты есть возможность предварительного контакта с допрашиваемым (в большинстве случаев это подзащитный, либо свидетель защиты), и когда такой возможности нет (в основном в случаях с потерпевшими или свидетелями обвинения). О втором случае мы поговорим ниже, а пока разберемся с подготовкой подсудимого и свидетелей защиты.

Подготовку к допросу свидетеля или подсудимого, естественно, следует начинать с изучения уже имеющихся материалов дела, подготовленных с его участием, а также информации о том – какими сведениями (из не фигурирующих в материалах дела, но имеющих к нему отношение) свидетель дополнительно располагает. Указанная информация должна быть соотнесена с выбранной стратегией защиты и ее целями. Однако надо иметь в виду, что не только стратегия влияет на показания свидетеля, но и потенциальные показания свидетеля обуславливают изменения, которые необходимо внести в стратегию. Ну а в идеале, конечно, показания свидетеля (как и любое другое доказательство) должны максимально соответствовать стратегии защиты и минимально противоречить ей. Вот только не надо думать, будто я склоняю вас к давлению на свидетелей, либо к принуждению их к даче ложных показаний! Просто даже в рамках действующего законодательства работы со свидетелем непочатый край, ибо слишком много нюансов, которые свидетель должен учитывать, приходя в суд. Например, показания свидетеля обычно затрагивают несколько различных аспектов. То есть свидетель может располагать сведениями непосредственно о событии преступления, о роли в нем подсудимого, об образе жизни подсудимого, о причинах оговора подсудимого со стороны других свидетелей и т. д. Соответственно, каждый из этих блоков нуждается, как минимум, в оценке со стороны защитника и, при наличии такой необходимости, уточнении имеющихся сведений. То есть необходимо продумать вопрос – как без изменения содержания (т.е. без дачи заведомо ложных показаний) уточнить формулировки информации для правильного ее восприятия присяжными. В основном это достигается путем уточнения контекста или оптимизации методов подачи фактического материала. Поэтому при подготовке к даче показаний необходимо, в первую очередь, определиться с тем, какую именно информацию следует донести до присяжных заседателей в ходе допроса, что из имеющихся сведений главное, а что второстепенное и т. д. Если важная для защиты информация не относится к сведениям, доведение которых до присяжных суд ограничивает (или будет пытаться ограничивать), то этого уже будет вполне достаточно.

В то же время, в ряде случаев, в свидетельских показаниях до сведения присяжных доводится информация, доведение которой (по мнению суда) незаконно. В этом случае, помимо непосредственно содержания информации, следует также отработать и форму ее подачи, с тем, чтобы суметь довести необходимые сведения не нарушая законодательства, но вопреки воле судьи и при активном противодействии со стороны прокурора. Для этого, прежде всего, необходимо проработать как вопросы формы и стилистики подачи информации, так и времени (момента) ее обнародования. Обычно подобную «конфликтогенную» информацию стараются давать максимально короткими фразами, не требующими значительных усилий для понимания смысла, поскольку ее порой приходится доводить буквально перекрикивая судью и прокурора.

Также, в большинстве случаев, сначала у свидетеля выясняется вся заведомо допустимая информация, и только потом, ближе к концу допроса, он озвучивает «спорные» моменты. Это необходимо, чтобы в случае пресечения и прекращения допроса по инициативе председательствующего, свидетель максимально полно донес до присяжных интересующие защиту сведения.

Например, подсудимому задается вопрос: «Являетесь ли вы националистом?». А вот теперь сравните два возможных ответа: «Да, являюсь» и «Если интересует, люблю ли я свою страну и свой народ – то да, являюсь, если интересует, ненавижу ли я другие народы – то нет, не являюсь». Задача, соответственно, правильно сформулировать любую достоверную мысль!

Или вот два варианта ответа никоим образом друг другу не противоречащие, но вызывающие совершенно разное отношение к подсудимому со стороны слушателей (присяжных).

– Известно ли Вам о причастности Васи Пупкина к преступлению?

Варианты:

– Да, известно.

– Да, известно от следователя, который меня ранее допрашивал.

Разница в восприятии слушателем этих по сути-то одинаковых (почти) ответов весьма очевидна…

Важную роль в подготовке свидетеля к даче показаний в суде присяжных играет и психологический настрой. Причем, чем более важная информация будет доводиться до сведения присяжных, тем важнее роль настроя, поскольку придется буквально прорываться через околозаконные и совершенно незаконные препятствия со стороны суда и прокуратуры. Соответственно, свидетель должен быть заранее предупрежден о возможных конфликтах в ходе допроса с председательствующим и путях их решения. Задача адвоката просчитать возможные направления хода допроса и вероятные уловки обвинения, придумать способы их преодоления и отработать со свидетелями защиты или подсудимым правильные и законные реакции. Свидетель также должен быть осведомлен о типичных приемах и методах председательствующего и прокурора для саботирования дачи показаний неугодным свидетелем. Кроме того, свидетель должен быть готов к предполагаемым неудобным вопросам со стороны обвинения (неудобным, в первую очередь, за счет передергивания и вырывания информации из контекста).

При допросе у следователя, как правило, не особо важно насколько достоверно звучат показания. Важно лишь как будут выглядеть слова, записанные в протокол. Именно документ должен выглядеть достоверным. Соответственно, при ответе на вопросы на следствии можно особо не следить ни за мимикой, ни за невербальными жестами, зато можно достаточно долго думать над ответом и корректировать сказанное. Совершенно иное – в суде присяжных. Там достоверным должно выглядеть именно каждое слово, произнесенное при коллегии, а не записанное потом в протокол судебного заседания.

В идеале допрашиваемый, при подготовке к даче показаний, должен понимать и тактические приемы, и общую стратегическую цель допроса – с тем чтобы в нестандартных ситуациях не растеряться, а уметь сымпровизировать так, чтобы в конечном итоге действовать в общем направлении защитительной стратегии.

Однако, помимо внепроцессуальных и психологических требований к подготовке допроса свидетеля, играют свою роль и требования процессуальные. Так, возвращаясь к вопросу о «запретных словах», необходимо убедить, научить, заставить свидетеля не пользоваться некоторыми словами и выражениями, совершенно не допустимыми при даче ответов в суде. К таковым относятся: «Я думаю, что…», «Мне кажется…», «По-моему…», «Вроде бы…», «Наверное…» и пр. Еще раз напомню, что свидетель допрашивается только по известным ему обстоятельствам, соответственно все, что может быть истолковано судом как предположения, умозаключения, выводы и оценки – на суде присяжных тщательно отсеивается и запрещается. Так что, если не хотите, чтобы свидетеля через раз останавливали, добейтесь от него исключения указанных и им подобных выражений из лексикона…

Ранее уже перечислялись и подробно раскрывались обстоятельства, не подлежащие доведению до присяжных заседателей. В частности, сведения о личности подсудимого или потерпевшего, сведения о преступлениях, не являющихся предметом исследования по настоящему делу, сведения процессуального характера и т. д. Соответственно, если доведение таких сведений не предусмотрено стратегией защиты (с вероятным сопутствующим конфликтом), то следует тщательно разъяснить свидетелю о недопустимости упоминания указанных обстоятельств. Нужно попробовать довести этот навык до автоматизма с тем, чтобы свидетель сам умел вовремя понять – какие именно сведения он не должен сообщать присяжным. Это важно в связи с тем, что довольно часто судьи используют подобные оговорки свидетелей как повод для их удаления из зала суда в связи с якобы «нарушением порядка в зале суда». Вот чтобы этого не случилось, надо научиться не давать суду такого повода.

Существуют ли какие-то специфические приемы и методы, используемые в допросах отдельных категорий участников процесса? Да полно! Взять хотя бы для примера допрос опознающего, то есть свидетеля ранее опознававшего подсудимого. Если опознающий действительно видел и хорошо запомнил подсудимого, то опровергнуть его показания будет крайне сложно, если вообще возможно. В то же время следствие не брезгует пользоваться услугами и «не совсем правильных» опознающих. Да, возможно, этот человек и был на месте преступления, и даже видел там преступника, однако с учетом стресса и краткости времени не смог его запомнить, и только благодаря специфическим приемам работы следствия он неожиданно «вспоминает», что преступником был именно подсудимый. Не редки случаи, когда опознающий вообще является подставным. Естественно, что на дачу показаний в суде такие «опознающие» приходят, заучив практически наизусть содержание своего протокола допроса и протокола опознания. В задачу защиты, в свою очередь, при подготовке к допросу такого свидетеля входит детальное изучение протоколов следственных действий, составленных с его участием, с целью выявления противоречий и «узких мест».

Вообще, что такое опознание и, прежде всего, опознание человека? Это сопоставление запечатленных в памяти опознающего отдельных черт человека с чертами имеющегося в наличии опознаваемого. Например, нередки случаи, когда опознающий заявляет, что опознал подсудимого по цвету волос, овалу лица и общему телосложению. Прекрасно. То есть из сказанного получается, что опознающий из всего многообразия черт человека запомнил только (если запомнил) цвет волос, телосложение и форму лица. Достаточно ли этих трех признаков для того, чтобы каждого, кто ими обладает, записывать в преступники?

Вот, скажем, опознающий заявляет, что опознал подсудимого по цвету волос и форме головы. Вроде бы убедительно, но! Давайте-ка вспомним, что опознающий не просто описывал форму головы и цвет волос в ходе опознания, а выбирал наиболее близкое к своему мыслительному образу лицо из трех предложенных кандидатур (опознаваемого и двух статистов). Таким образом, получается, что фактически имеет место не опознание, а скорее тестирование – выбор «правильного» ответа из трех предложенных вариантов. Форма лица у подсудимого была точно такая как у преступника, либо наиболее похожая на форму лица преступника из числа трех опознаваемых? А насколько двое других статистов были похожи или не похожи на опознаваемого? Вот эти вопросы-рассуждения тоже весьма действенны при допросе и последующем анализе результатов опознания в прениях. Просто нужно помнить, что на практике опознающий всегда выберет именно того, кто наиболее похож на преступника, точнее на тот образ, который ему удалось запомнить. Однако есть ли у нас уверенность, что он не выберет человека просто по той одной-двум приметам, которые смог хорошо запомнить? (Рыжим волосам, торчащим ушам и т.п.)

В суде с профсудьей опознающий, дающий показания в пользу обвинения, имеет полное право расслабиться и давать показания не особо напрягаясь. Его показания будут судом приняты, и им поверят несмотря ни на что. Зато в суде присяжных опознающие – довольно удобная мишень для сомнений адвокатов защиты. Дело в том, что следователи у нас, по большей части, не утруждают себя качественной работой на следственных действиях и на опознании в том числе. Они видят свою задачу преимущественно в том, чтобы в протоколе опознания все подписи были на своих местах. Действительно, для профсудьи этого достаточно, а вот присяжным нужна еще и убедительность доказательства. И вот тут для защиты открывается широчайшее поле для работы. Ведь как у нас следаки в основном пишут опознания? «Опознаю по чертам лица, телосложению и цвету волос». Нет, конечно, в институте они изучали криминалистику, и составляли словесные портреты… Но на работе что тоже нужно работать по научной методике? Может, еще и дела по закону прикажите расследовать?! :) В итоге защитник может долго и въедливо выспрашивать про эти самые «черты лица» или «телосложение»… Да, к сожалению, адвокат в данном случае ограничен только вопросами о факте, а не о процедуре опознания, иначе в ином случае все было бы еще веселее, но и этого достаточно чтобы зародить в коллегии присяжных сомнения…

На самом деле, если бы следствие просто добросовестно выполнило свои обязанности, то опознание и выяснение по каким именно чертам был опознан обвиняемый, не было бы камнем преткновения в суде (опознание лучше всего вести по методике составления словесного портрета – полагаю, криминалистику в институте все учили). Так вот, если обвинение этого не сделало, то лучше всего это сделать защите. И тут начинается серия вопросов, направленных на выяснение разреза глаз, формы носа, и пр. и пр. Эффект такого допроса сравним с эффектом торнадо (для обвинения, естественно). Бивший себя в грудь «опознающий», заявлявший о том, что сразу же узнал подсудимого («зуб даю»), на вопросы о деталях внешности подсудимого начинает давать ответы типа «не знаю», «не помню», «не видел». Представляете, как после этого начинают воспринимать первичное опознание присяжные заседатели…

Короче говоря, детализируйте общие фразы опознаваемого о том, что он-де узнал подсудимого по овалу лица. Для этого лучше всего использовать криминалистическую методику составления словесного портрета. Имейте ее под рукой и задавайте вопросы именно по ней с предложением конкретных вариантов ответа. Лайфхак: естественно, что сам подсудимый должен в этот момент прикрыть лицо во избежание возможности опознающего подглядывать.

Как уже отмечалось, одним из «милых» приемов следствия, в случае неудачного опознания, является «постдопрос», в ходе которого опознающий заявляет, что на самом деле он узнал того, кого надо, но не сказал об этом, потому что боялся преступника. Зная о таком приеме, защитнику необходимо после опознания задать опознававшему вопросы, направленные на фиксацию того факта, что опознававший никого не боится, знает о том, что он имеет право ходатайствовать о проведении опознания при условиях, исключающих его наблюдение, знает о своем праве требовать государственную защиту и т. д. В дальнейшем эти вопросы либо сделают невозможным «постдопрос», либо будут весьма выгодно опровергать позицию обвинения в глазах присяжных заседателей…

Есть свои особенности и приемы допросов свидетелей обвинения, потерпевших, экспертов и специалистов… Однако раскрывать их, уж извините, не стану по уже озвученным причинам (сказанного и так достаточно для понимания КАК работать).

Говоря о допросе в суде присяжных, нет никакой возможности обойти стороной тему саботажа допроса, проводимого защитой, со стороны председательствующего судьи. Да, слово «саботаж», может быть, звучит несколько грубо и непривычно в контексте действий судьи, однако, если что-то выглядит как саботаж, звучит как саботаж и используется с целями саботажа, то, скорее всего, оно саботажем и является. Дело в том, что победить защиту процессуально возможно далеко не всегда, поэтому у суда всегда есть достаточно внепроцессуальных способов для того чтобы склонить чаши весов куда нужно. Вот их-то я и называю саботажем.

Чтобы обосновать справедливость использования выбранного термина, я бы хотел дать ссылку на один прелюбопытнейший документ – «Коллективную жалобу от свидетелей в Мосгорсуде» (дело полковника ГРУ Банова А. Ю.). Текст ее столь красноречив, что я привожу его полностью:

«Мы, граждане Российской Федерации, Савватеева Ирина Григорьевна, Змеева Фаина Александровна, Яковлева Татьяна Геннадьевна, Здоровцова Алла Николаевна, Банова Ольга Александровна, Зайцев Дмитрий Николаевич, Журавлев Антон Александрович, судьей Московского городского суда были вызваны для дачи показаний по делу Банова А. Ю., по обвинению его в организации убийства своего партнёра по бизнесу.

Переполненные волнением от удостоенной чести быть полезными правосудию и желанием достойно выполнить возложенную на нас функцию и помочь суду разобраться в деле, мы прибыли (из разных мест, в том числе, из г. Екатеринбурга) в суд для допроса в качестве свидетелей в указанные в повестках сроки.

Кто-то из нас несколько часов, а кто-то и несколько дней ожидал под дверью возможности быть допрошенными, есть те, кто после допроса оказался в больнице, а потом снова несколько дней был вынужден ожидать продолжения неоконченного допроса, но так и не был допрошен. Тех из нас, кто пытался зайти в судебный зал, объясняя, что прибыли в точно указанное судьей для их допроса время, многочисленные люди в форме, ссылаясь на распоряжение председательствующего в процессе судьи Костюкова А. В., не допускали в судебный зал, в весьма грубой форме требовали покинуть этаж, на котором проходило заседание.

Еще до начала допросов стало понятно, что известные нам по делу обстоятельства суду не интересны и не нужны, мы были вызваны из разных городов просто для того, чтобы соблюсти формальности. Создавалось впечатление, что приговор по делу вынесен ещё до допроса свидетелей, наши допросы не имеют никакого смысла и могут лишь помешать тем, кто уже всё по этому делу решил. В то же время нам было известно, что решение о виновности или невиновности подсудимого по данному делу должны принимать присяжные заседатели. Кроме того, статус свидетеля по указанному делу мы получили ещё до суда. Удостоверившись в ходе допросов в том, что каждому из нас известны обстоятельства, имеющие значение для разрешения указанного уголовного дела, следователь включил нас в список лиц, подлежащих вызову в суд, кого-то из нас со стороны обвинения, кого-то со стороны защиты, предупредив об обязательности явки по вызову суда и принятии принудительных мер, в случае отказа выполнить свой долг. В итоге, каждый из нас решил не покидать суд, на даче показаний настаивать, проявив упорство и терпение в своём желании сообщить суду известные по делу обстоятельства.

Допрос каждого из нас судья сначала проводил без присяжных, некоторым разъяснял при этом, что, если при присяжных ответим на вопрос иначе или сообщим то, что у нас именно сейчас не спрашивали, будем оштрафованы, привлечены к ответственности. Возражения участников процесса против оказания на нас давления таким способом вызывали усмешку судьи. Свидетеля Здоровцеву, знавшую погибшую с 2002 года, подсудимого Банова с 2008 года, работавшую с ними в компании «Милкинг», из-за доли в которой, по версии обвинения, была убита Медведева, до допроса при присяжных не допустили и выдворили из зала после того, как она на вопрос прокурора ответила, что общалась с бывшими коллегами вплоть до убийства Медведевой, участие Банова в организации убийства Медведевой считает абсурдом. Считаем, что ей повезло, поскольку те из нас, кто был допущен до допроса при присяжных подверглись незаслуженным, по нашему мнению, оскорблениям, угрозам и унижениям.

От имени государственного обвинения нас допрашивала женщина (прокурор Семененко М. Э.), чей форменный мундир был явно перешит для публичной демонстрации её телесных форм. Вызывающе короткая юбка, расстёгнутая блузка на прокуроре оскорбляли память о погибшей и чувства тех, кто считал судебное разбирательство дела об убийстве серьёзным занятием. Поведение женщины в ходе допросов шокировало не меньше, чем её внешний вид. Когда, как мы поняли, наши ответы противоречили выдвинутой обвинением версии убийства, прокурор, заглушала наши ответы криками с места: «Во врёт-то», «Кто ж так врать научил?», «Сколько вам заплатили?», «Их подготовили», «Пока что вы свидетель» и пр., оказывая тем самым серьёзное влияние на оценку присяжными правдивости наших показаний. В адрес защитников, возражавших против оказания неправомерного влияния на процесс отправления правосудия, сыпались угрозы их уголовного преследования, оскорбления, требования «сидеть и молчать», присяжным сообщалось, что адвокаты тут деньги отрабатывают, в то время как она (Семененко) в форме, при погонах и со стороны государства. Нас, как и других участников процесса, просто запугивали и это не где-нибудь в подворотне, где стоит этого опасаться, а в суде, где, как мы полагали, вершится правосудие.

Все мы отметили, что судье было неловко, но перечить он не смел, за агрессивное и оскорбительное по отношению к другим участникам процесса поведение прокурора, он делал замечания защитникам, которые своими возражениями против такого поведения прокурора, как он выражался, мешали ей работать. Полагаем, что, в том числе, под влиянием демонстрации прокурором своего безграничного влияния, у присяжных, как и у нас (свидетелей), в тот момент сформировалось глубокое убеждение в том, что по указанию прокурора Семененко М. Э. любого из нас схватят и посадят в тюрьму, в случае, если мы посмеем высказать точку зрения отличную от ею всем навязываемой. Трудно выразить словами все то, что мы испытали в ходе допросов, на которые были вызваны судом и добровольно прибыли из разных городов для оказания, как мы наивно полагали, суду помощи в разбирательстве серьезнейшего дела. Мы уже давно взрослые люди, но более униженного и беспомощного состояния никогда не испытывали.

Посчитав, что ничего общего с отправлением правосудия то, что мы видели не имеет, любое решение, принятое в такой обстановке не может быть справедливым и понятным, а именно такое решение может быть признано законным, желая, чтобы при проверке законности такого решения Верховный суд РФ обратил внимание на оказываемое на нас, других участников процесса в нашем присутствии, давление, мы обратились в суд с просьбой ознакомить нас с тем, как были зафиксированы наши допросы в протоколе судебного заседания. Получив протокол, мы обнаружили отсутствие в нём угроз и оскорблений, которым подвергались сами, в нашем присутствии другие участники процесса, неполноту и искажение наших показаний в пользу обвинения, отсутствовала в протоколе и оценка недостоверности наших показаний, которую судья и прокурор давали присяжным, прямо в процессе наших допросов, из чего мы сделали окончательный вывод о том, что судья с прокурором Семененко знали, что действуют незаконно, но оказывали давление на поведение и мнение участников процесса, в чём правосудие, как нам представляется, не нуждается. Каждый из нас подал замечания на протокол, которые в полном объёме отклонены тем же судьей. Свидетели Яковлева и Зайцев ждут решения судьи по поданным несколько месяцев назад замечаниям до сих пор.

То, с чем мы столкнулись страшно и очень опасно тем, что абсолютно любой человек, независимо от наличия или отсутствия в его действиях угрозы для общества, может быть осужден на длительный срок посредством угроз и запугивания участников судебного процесса. Мы просим удостовериться в правдивости наших доводов посредством истребования из Московского городского суда аудио и видеозаписей указанного судебного заседания, которые, как и записи других заседаний, согласно публичному интервью одного из заместителей руководителя Московского городского суда, хранятся в архиве суда и могут быть воспроизведены в любой момент. Мы просим разобраться в случившемся с нами в суде, просим вернуть нам веру в правосудие, в случае подтверждения изъятыми записями изложенных нами доводов, предоставить возможность честно, открыто и спокойно выполнить свой гражданский долг».

Источник: http://narodedin.com/post/kollektivnaja-zhaloba-ot-svidetelej-v-mosgorsude–delo-polkovnika-gru-banova-a.-ju./

Что тут можно сказать? Остается только развести руками и добавить, что многим изложенным в заявлении фактам я и сам не раз был свидетелем в различных судебных процессах. Полагаю, процитированный документ дает достаточные основания утверждать об актуальности темы саботажа работы защиты со стороны суда и обвинения. Причем особую остроту эта проблема приобретает именно в ходе проведения допросов. Далее перечислим наиболее часто встречающиеся формы саботажа работы защиты на допросах.

17.7.1 Вмешательство в ход допроса

По сути это не отдельный прием, а их совокупность. Частные случаи такого метода будут разобраны отдельно, пока же следует знать, что данный прием заключается во вмешательстве, под различными предлогами, судьи (иногда в паре с прокурором) в ход допроса, проводимого стороной защиты. Цель такого вмешательства – сбить с мысли и защитника, и допрашиваемого, усложнить правильное понимание или запоминание оглашенных в ходе допроса сведений присяжными, сорвать или вообще исключить возможность получения ответов по наиболее неприятным для обвинения вопросам. Основанием же для такого вмешательства может стать что угодно. Как правило, это выявленные судьей явные или мнимые нарушения закона, судебной практики, нарушение требований самого судьи и т. п. В ход идут мелкие придирки к формулировкам, содержанию, тематике вопросов. Судья может регулярно «усматривать» в вопросах защиты «наводящие вопросы» (в т.ч. и в случаях, когда их нет и в помине), придираться к некорректным и «некорректным» формулировкам, выявлять пресловутую «процессуальность», неотносимость и недопустимость.

В борьбе с этим методом саботажа работы защиты играют свою роль как действия адвокатов, которые должны возражать против действий председательствующего и пытаться пресекать саботаж по мере своих сил и возможностей, так и соответствующая активность допрашиваемого (свидетеля или подсудимого).

Также свидетель должен быть проинструктирован о возможном искусственном нагнетании конфликта со стороны прокурора или судьи именно с целью саботирования допроса, вплоть до удаления свидетеля из зала суда. Поводы для таких конфликтов могут быть самые разнообразные. Например, очень часто судьи любят разыгрывать целый спектакль с элементами драмы в случае, если задан недопустимый, по их мнению, вопрос или дан ответ, затрагивающий темы, которые не должны быть затронуты. В итоге, вместо того, чтобы снять вопрос или прервать дачу ответа, судьи начинают сообщать присяжным свои измышления о том, что все это делается стороной защиты специально, и защитники со свидетелями должны заранее знать, а лучше предугадывать мнение судьи по тем или иным еще не высказанным вопросам. Короче, свидетель защиты часто воспринимается судом и обвинением как личный враг. При этом враждебность к нему тем больше, чем менее выгодны его показания стороне обвинения. Так и живем…

17.7.2 Переформулирование вопросов защиты

В данном случае речь о том, что судья регулярно изменяет и корректирует вопросы, задаваемые стороной защиты, якобы приводя их в соответствие с законом. Настоящие цели тут могут быть самые разнообразные – это может быть саботирование допроса, путем изменения вопроса, для того чтобы не получить негативного для обвинения ответа или «подсказать» нужному свидетелю правильный ответ (и да, вы правильно поняли, в этом случае судья применяет наводящие вопросы совершенно беспардонно). Соответственно, защите необходимо фиксировать такие действия судьи, выяснять – снят ли вопрос в формулировке стороны защиты, и если снят, то на каком основании.

17.7.3 Комментирование вопроса или ответа

Тут цели в общем-то те же, что и в предыдущем случае. Сам прием заключается в том, чтобы либо придать ответу нужное звучание, либо просто комментарием (порой на грани хамства) сбить допрашиваемого с мысли, внести неразбериху в ход дачи показаний и т. д.

В самых экстремальных случаях судьи умудряются опускаться до комментариев, носящих ясно выраженный характер сомнения в ответе свидетеля (свидетеля защиты, естественно), а порой и до оскорблений допрашиваемого разной степени «закамуфлированности». В одном из процессов в привычке председательствующего было систематическое комментирование не нравящихся ему ответов свидетелей репликой «Все всем и так понятно», что должно было означать его очевидное недоверие к показаниям. Нередко судьи пытаются «уличать» свидетелей защиты во «фрагментарной памяти» с целью формирования недоверия к показаниям свидетеля. Здесь в ход идут реплики типа «А почему это вы так хорошо помните информацию, интересующую защиту, но забываете то, о чем спрашивает вас обвинение?».

Еще одна сфера использования этого приема – корректировка неудобных ответов допрашиваемого. Вплоть до того, что судья «разъясняет», что именно имел в виду допрашиваемый, или как присяжным следует понимать его слова! Например, известны ситуации, когда председательствующий в ответ на вопрос защиты дает ответ за допрашиваемого, исходя из трактовок ранее данных им ответов. В частности, на вопрос: «Знакомы ли вы с подсудимым?» – судья вполне может помочь допрашиваемому, заявив: «Не знаком, он же ранее говорил, что видит его в первый раз» (прекрасно понимая, что знакомство могло носить и заочный характер).

Так, в одном из процессов, отвечая на вопрос: «Кому еще известно о том, что подсудимый имел отношение к криминалу?», свидетель обвинения ответил, что это известно всему поселку (в котором происходили события). Председательствующий, прекрасно понимая, что этот ответ предоставляет защите прекрасную возможность привести несколько десятков жителей этого поселка и показательно опровергнуть заявление свидетеля обвинения, уличив его во лжи, тут же заявил, что это следует понимать иносказательно…

Противодействие этому приему должно вестись совместно защитником и допрашиваемым – и состоять в систематических просьбах к председательствующему не комментировать ответы, поскольку это не только незаконно, но и, как минимум, не этично.

17.7.4 Запугивание, снятие, прерывание и ограничение

Да-да! Запугивание – это тоже еще один эффективный прием в багаже судьи. Задача такая: используя малозначительные предлоги (или вообще действуя при их отсутствии), застращать свидетеля карами страшными, сломить его волю к любому слову поперек воли председательствующего. Тут в ход идет все что угодно, порой доходя до абсурдного – свидетель не так стоит, не тем тоном говорит. Ну а в дальнейшем, если это сработало, сформированный перед ним страх судья использует для пресечения любых показаний, идущих на пользу подсудимому. Сюда же можно отнести и необоснованно частое упоминание к месту, и не к месту, об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Так что свидетелю необходимо разъяснить реальное положение дел, действительно возможную ответственность за нарушение правил судопроизводства, и привить ему тем самым своего рода иммунитет от давления, купировать страх у которого, как известно, «глаза велики».