Читать книгу "Суд присяжных: последний шанс Фемиды. Адвокат в процессе с присяжными: стратегия и тактика защиты"

Однако, иногда трактовка законодательства Верховным судом РФ приобретает поистине иезуитские черты. Так, отказ в постановке вопроса о совершении подсудимым менее тяжкого преступления, ВС РФ объясняет заботой о соблюдении прав подсудимого, которому такое обвинение не предъявлялось! Впрочем, здесь видится и отчасти недоработка защиты, так как не понятно – зачем надо было выяснять этот вопрос, если не удалось опровергнуть обвинение в убийстве? Мы говорим об Определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 15.07.2010 г. по делу №78-О10—76сп. Отказывая защите в удовлетворении жалобы, Судебная коллегия ВС указала:

«Доводы жалобы о том, что председательствующим якобы необоснованно не был поставлен вопрос о совершении Г. заранее не обещанного укрывательства преступления, нельзя признать правильными. Включение такого вопроса нарушило бы положения уголовно-процессуального закона о том, что формулировки вопросов не должны допускать при каком-либо ответе на них признание подсудимого виновным в совершении деяния, по которому государственный обвинитель не предъявлял ему обвинения, либо не поддерживает обвинение к моменту постановки вопроса (ч.6 ст.339 УПК РФ)».

Еще один характерный пример – Определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 06.07.2010 г. №25-О10—11сп. Как следует из этого определения, ВС РФ не счел обоснованным довод защиты о том, что в вопросный лист судья был обязан включить вопросы, учитывающие позицию стороны защиты – совершение подсудимым преступления, предусмотренного статьей 264 УК РФ, поскольку в соответствии с ч.6 ст.339 УПК РФ, формулировки вопросов не должны допускать при каком-либо ответе на них признание подсудимого виновным в совершении деяния, по которому государственный обвинитель не предъявлял ему обвинение, либо не поддерживает обвинение к моменту постановки вопросов.

Вообще этот момент достаточно интересен с точки зрения стратегии и тактики защиты. Как видно из примера, здесь стратегия защиты была направлена на доказывание что в действиях подсудимого присутствовал состав не ст.105 УК РФ, а 264 УК РФ. И в данном случае понятен расчет адвоката – деяние, инкриминируемое подсудимому, защитой не отрицалось и вопрос шел исключительно об умысле подсудимого – хотел ли он причинения смерти сотруднику ГИБДД, либо смерть сотрудника ГИБДД стала исключительно результатом нарушения подсудимым Правил дорожного движения. Естественно, что присяжные, признавая факт деяния, склонялись к мысли о необходимости наказания подсудимого, что делало малореальным вынесение оправдательного приговора. Однако в этой ситуации защита пыталась предложить им альтернативу – «оправдайте подсудимого за убийство, но осудите за нарушение ПДД, повлекшее гибель человека». Однако на пути реализации такой стратегии, как видим, стоит трактовка норм законодательства судебными органами.

Предполагаю, что с учетом конкретных фактов, объективная сторона и ст.105 и гипотетической ст.264 УК РФ – в данном случае – совпадали и вопрос касался только умысла. «Обыграть» умысел защита и пыталась, предлагая судье включить в вопросный лист вопрос, учитывающий позицию стороны защиты – совершение подсудимым преступления, предусмотренного ст.264 УК РФ. Если ходатайство выглядело именно так, то очевидно, что такой прямолинейный подход был обречен на провал. Необходимо было проявить бОльшую изобретательность и творческий подход, чтобы уложить задуманную стратегию в нормы права и позиции суда. Возможно, следовало задать вопросы – доказано ли, что подсудимый видел сотрудника ГИБДД на траектории движения автомашины и т. п.

Ну и в конце данного параграфа, хотелось бы «порадовать» читателей одной занятной судейской головоломкой. Выходить за пределы предъявленного обвинения нельзя, однако «уточнять судом определенные детали происшедших событий» – можно. Не видите разницы? Я тоже. Однако ВС РФ их видит. Во всяком случае именно это следует из Кассационного определения от 6 марта 2013 г. №81-О13—21:

«В кассационной жалобе она указала, что суд вышел за пределы предъявленного обвинения, признав установленным «разжигание очага пожара вблизи тела, отсутствие у потерпевшего возможности «ползти» и т.д.», нет доказательств, свидетельствующих, что именно Акимов А. А. поджег дом. (…)

…Уточнение судом определенных деталей происшедших событий, при описании преступного деяния, не свидетельствует о том, что суд вышел за пределы предъявленного обвинения».

19.4.5 Недопустимость постановки правовых вопросов

Вопрос о постановке перед присяжными заседателями правовых вопросов достаточно однозначно решен и в законодательстве, и в судебной практике. Так, Пленум Верховного Суда РФ в пункте 29 Постановления от 22 ноября 2005 г. №23 указал:

«В соответствии с частью 5 статьи 339 УПК РФ не могут ставиться отдельно либо в составе других вопросы, требующие от присяжных заседателей юридической квалификации статуса подсудимого (о его судимости), а также другие вопросы, требующие собственно юридической оценки при вынесении присяжными заседателями своего вердикта».

В качестве иллюстрации этой позиции ВС РФ, можно, например, сослаться на Определение судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 13.04.2005 г. по делу №81-о05—26сп, где было выявлено нарушение ч.5 ст.339 УПК РФ, выразившееся в том, что председательствующий поставил на разрешение присяжных вопрос о доказанности значительного ущерба по эпизоду кражи, тайности совершенного хищения и причинении тяжкого вреда здоровью. В данном случае с позицией ВС РФ трудно спорить – тут следовало выразить все вопросы через фактические, которые затем судом будут трактоваться как значительный ущерб или тяжкий вред здоровью…

В Обзоре по делам, рассмотренным судами с участием присяжных заседателей в 2003 году, Верховным судом РФ приводится также следующий пример данного нарушения. По уголовному делу по обвинению Б., Е., Р. в убийстве В. перед присяжными был поставлен вопрос об умысле подсудимых на убийство. О том, что присяжные разрешали юридический вопрос, свидетельствует их вердикт и ссылка на него в приговоре суда:

«Вердиктом коллегии присяжных заседателей признано недоказанным наличие у подсудимых умысла на лишение жизни потерпевшего. Кроме того, содержание вопросов №17 и 20 было таково, что присяжные должны были дать юридическую оценку действиям подсудимых. Так, вопрос №17 присяжным заседателям был изложен в следующей редакции: „Если на вопрос №13 дан утвердительный ответ, доказано ли, что Е., намереваясь с двумя мужчинами в корыстных целях завладеть имуществом В., вместе с ними похитил указанные вещи и принес домой к одному из мужчин, где они распорядились имуществом по своему усмотрению?“ Аналогичный вопрос поставлен и в отношении Р. под №20. Присяжные ответили, что действия Е. и Р. доказаны, за исключением совершения их „в корыстных целях“…».

Логично предположить, что для устранения имеющегося нарушения следовало бы ставить вопросы о доказанности конкретных фактов, указывающих именно на корыстный умысел. То есть достаточно было исключить упоминание, либо заменить «корыстные цели» на (например) «с целью личного обогащения», либо вообще исключить упоминание «корыстных целей» – благо упоминание о намерении завладеть чужим имуществом, содержащееся в вопросе, нареканий у ВС РФ не вызвало.

Однако, несмотря на кажущуюся однозначность в отношении правовых вопросов, и здесь место для маневра у суда все-таки имеется. Так, особо креативные судьи весьма вольно трактуют понятие «правового вопроса». Тут можно снова сослаться на «шпионское дело» в отношении И. Сутягина: http://www.sutyagin.ru/pressa/040408.html (в силу секретности дела, процессуальных документов по нему в открытом доступе найти не удалось):

«Когда участники процесса обсуждали вопросы для присяжных, адвокаты настаивали, чтобы „судьи из народа“ ответили и на такой: „Являются ли сведения, которые передал Сутягин, государственной тайной?“. Однако этот вопрос судья Марина Комарова отклонила: „Судья сказала, что гостайна – это правовой термин. Мы предложили гостайну заменить секретами, но и в этом случае нам было отказано“, – сообщила адвокат Анна Ставицкая. Вопрос в итоге был сформулирован так: „Передавал ли, собирал и хранил сведения о России для представителей военной разведки США?“. Поскольку сам факт передачи информации Игорь Сутягин не отрицал, то присяжные, естественно, и ответили утвердительно».

Под такую формулировку, как вы понимаете, можно подвести и передачу информации о точном времени на Кремлевских курантах… Но что можно было бы предпринять в данном случае? Естественно, мои рассуждения чисто теоретические и вполне допускаю, что в силу каких-то не озвученных причин, они не могли быть применены в данном конкретном случае, поэтому рассуждаю я только в пределах процитированной ситуации.

Итак, согласно закона РФ «О государственной тайне», государственная тайна – защищаемые государством сведения в области его военной, внешнеполитической, экономической, разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной деятельности, распространение которых может нанести ущерб безопасности Российской Федерации. В данном определении обращают на себя внимание прежде всего два момента: государственная тайна – это защищаемые государством сведения и распространение которых может нанести ущерб РФ. Соответственно, вопрос защиты мог звучать так: «Находились ли распространенные подсудимым сведения под защитой государства?», «Находились ли сведения, распространенные подсудимым в свободном доступе для любого человека?», «Получены ли распространенные подсудимым сведения из открытых, всем доступных источников?» и т. п. То есть необходимо было как угодно уйти в вопросах от малейшей правовой составляющей и сосредоточится именно на фактах. Также следует порекомендовать приводить в качестве предложений несколько вопросов в разной редакции с той идеей, что вдруг «что-нибудь да сработает»…

Кстати говоря, далеко не все юридические термины, используемые в вопросах, признаются ВС РФ юридическими терминами. Во всяком случае именно такой вывод следует из Кассационного определения ВС РФ от 18 января 2010 г. по делу №5-о09—272сп. В частности, там указано:

«Нет также данных о том, что вопросы противоречили требованиям ч.5 ст.339 УПК РФ и содержали формулировки, требующие собственно юридической оценки при вынесении присяжными заседателями своего вердикта. Указание в вопросе слов о получении осужденным Довгием денег за конкретные действия, в частности, за освобождение от уголовной ответственности, вынесения постановления об отказе в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления, определено предъявленными в обвинении фактическими обстоятельствами, и такое указание нельзя признать формулировками, требующими юридической оценки».

Чем, если не юридическими терминами, требующим юридической оценки от присяжных заседателей, являются понятия «освобождение от уголовной ответственности» и «отсутствие состава преступления» – в Определении не разъясняется. Ну да ладно…

Решая вопрос о том, какие термины считать юридическими (и, следовательно, недопустимыми в вопросах присяжным заседателям) ВС РФ порой «жонглирует» духом и буквой закона, основывая свои решения то на одном, то на другом. Так Кассационным определением 7 сентября 2006 г. №4—02/05 ВС РФ признал допустимым употребление термина «под контролем правоохранительных органов» на том основании, что он является достаточно распространенным и не относится к исключительно юридическим терминам, не понятным для присяжных.

С другой стороны, позиция Верховного суда РФ о том, что выяснение направленности умысла подсудимого не является прерогативой присяжных заседателей, иногда идет на пользу и стороне защиты (хотя я остаюсь при своем мнении об ошибочности такой трактовки законодательства). Так Апелляционным определением ВС РФ от 20 января 2014 г. №74-АПУ13—31сп было отказано в удовлетворении доводов апелляционного представления прокурора, который считал, что:

«…при постановке частных вопросов под №9, 12 председательствующему судье необходимо было указать, на что конкретно были направлены действия Нестерова при нанесении последним ударов потерпевшим Б. и С. (на лишение жизни, либо на причинение тяжкого вреда здоровью); в нарушение требований ст.339 УПК РФ судья сформулировал вопросы перед присяжными заседателями не в соответствии с версией защиты и без учета результатов судебного следствия».

В ответ на эту трогательную заботу прокурора о версии защиты, ВС РФ указал:

«Согласно ст.339 УПК РФ, перед присяжными заседателями не могут ставиться вопросы, требующие от них собственно юридической оценки при вынесении ими своего вердикта. Исходя из требований этого закона, председательствующий при формулировании вопросов, подлежащих разрешению присяжными заседателями, и не употреблял словосочетание направленность умысла, являющееся юридическим термином».

Из процитированного можно сделать вывод, что теоретически «обходной маневр» должен был заключаться в формулировании вопросов таким образом, чтобы избежать юридического термина «направленность умысла», который и вызвал у ВС РФ праведный гнев.

19.4.6 Трактовка термина «факт» в решениях судов

В продолжение темы недопустимости постановки правовых вопросов перед присяжными заседателями, следует подробнее разобраться с такой правовой материей как «фактическая» и «юридическая» сторона дела. Читаем Определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 12.03.2008 г. №20-о08—7сп. Здесь в качестве основания отмены приговора ВС РФ указал следующее:

«Формулировка дополнительного вопроса, поставленного по инициативе стороны защиты, содержала в том числе следующую фразу: «доказано ли, что описанные в первом вопросе действия совершил М.А., восприняв шедших в его направлении и входящих в комнату М.Р. и М.Э. как нападающих на него лиц и, обороняясь от них, избрал при этом неадекватные нападению формы и методы обороны».

Содержание данного вопроса свидетельствует, что в нем не были сформулированы иные, чем описаны во втором основном вопросе, а также в обвинительном заключении и поддержаны государственным обвинителем фактические обстоятельства производства осужденным выстрелов в М.Р. и М. Э. Сам подсудимый М.А. в судебном заседании пояснил о таких же, как и указано в обвинительном заключении, обстоятельствах производства выстрелов в потерпевших, а именно в тот момент, когда М.Р. и М.Э. зашли в комнату. Однако собственным действиям подсудимый дал иную оценку, отрицал умысел на убийство потерпевших, объясняя свои действия страхом перед ними. Между тем оценку этих утверждений подсудимого должен был сделать председательствующий на основании установленных присяжными заседателями фактических обстоятельств.

Однако председательствующий, сформулировав таким образом вопрос, предложил присяжным заседателям дать юридическую оценку действиям потерпевших как нападению на подсудимого и оценку действиям подсудимого как совершенным в ходе обороны от нападения потерпевших при превышении при этом пределов необходимой обороны. Такая формулировка вопроса привела к тому, что вывод о причинении подсудимым смерти потерпевшему М.Р. при превышении пределов необходимой обороны был сделан не председательствующим, исходя из установленных присяжными заседателями фактических обстоятельств, а самими присяжными заседателями».

Таким образом, намереваясь поставить частные вопросы, следует постараться, чтобы они не затрагивали процессуальной стороны проблемы, а касались только фактов, устанавливаемых присяжными. Здесь, конечно, можно задаться философским вопросом: а является ли намерение подсудимого или его оценка происходящего – фактом?

В Новой философской энциклопедии дается такое определение: Факт (лат. Factum – свершившееся) – термин, в широком смысле может выступать как синоним истины; событие или результат; реальное, а не вымышленное; конкретное и единичное в противоположность общему и абстрактному. (Новая философская энциклопедия / Ин-т философии РАН; Нац. обществ.-науч. фонд; Предс. научно-ред. Совета В. С. Стёпин, заместители предс.: А. А. Гусейнов, Г. Ю. Семигин, уч. секр. А. П. Огурцов. – 2-е изд., испр. и допол. – М.: Мысль, 2010. – ISBN 978-5-244-01115-9.)

В этом случае очевидно, что намерение подсудимого (умысел), если оно действительно имело место – является фактом, поскольку оно реально, конкретно и единично. Дело за малым – принудить судей руководствоваться «Философской энциклопедией», а не результатами собственных философских изысканий, столь же странными, сколь и тайными от остальных участников процесса…

Еще интереснее, однако, выглядит позиция ВС РФ, приведенная в Кассационном определении от 15 декабря 2004 г. №51004—82сп. В нем Верховный суд постулировал, что субъективная оценка лицом тех или иных событий, изложенных в обвинении, не является предметом судебного разбирательства. Такое решение, согласитесь, стоит того, чтобы привести его в дословной цитате:

«…Председательствующий в нарушение ст.339 ч.3 УПК РФ отказал в постановке вопроса, предложенного адвокатом: „Доказано ли, что при производстве выстрелов в столб, Чмелев не видел стоящего за столбом М.“ – доводы жалобы о нарушении председательствующим тем самым ст.339 ч.3 УПК РФ являются несостоятельными. Председательствующий правильно отказал в постановке вопроса, предложенного адвокатом: „Доказано ли, что при производстве выстрелов в столб, Чмелев не видел стоящего за столбом М.“. Предложенный адвокатом вопрос требовал от присяжных отвечать не на вопрос факта, а на вопрос, требующий ответа, который указывает на волевой момент подсудимого („видел“ – „не видел потерпевшего“). Присяжные заседатели судьи факта, в связи с этим, вопросный лист для них формируется на основе фактических обстоятельств, установленных на предварительном следствии и в суде. Субъективное восприятие Чмелевым обстановки места происшествия таковым не является».

Так-то! Восприятие следователем, не бывшем на месте происшествия в момент совершения деяния – есть факт, а восприятие бывшего там подсудимого – субъективное восприятие. Понимать надо разницу! Однако почему еще это решение так привлекло мое внимание: дело даже не в том, что «субъективное восприятие» и «волевой момент» суд в данном случае вывел (непонятно почему) за границы термина «факт», заявив, что ни то, ни другое не может быть фактом. И даже не в том, что сделано это было исключительно в угоду стороне обвинения, опротестовывавшей указанное решение. Интересны правовые последствия такой позиции ВС РФ, которые возникнут при последовательном применении возникшего прецедента к вопросным листам по другим составам преступлений. Например, попробуйте себе представить вопрос по вымогательству, из которого исключено указание на реальное восприятие угрозы потерпевшим. Представили? Вот! А ведь в Уголовном кодексе немало составов, требующих учитывать при доказывании именно «субъективное восприятие» тех или иных событий.

В общем, такое странное решение – это палка о двух концах, которая может доставить изрядные неприятности не только защите, но и обвинению с судьями. Вопрос только в том, насколько ВС РФ готов продолжать применять такой подход к фактам при рассмотрении решений судов первой инстанции…

А возвращаясь к сути названного дела, можно добавить еще одно замечание. Ситуация по описанному случаю вполне допускала без ущерба для позиции защиты изменить формулировку вопроса и исключить из нее «субъективное восприятие». Достаточно было сформулировать вопрос, например, в такой редакции: «Доказано ли, что при производстве выстрелов в столб, стоящий за столбом М. находился вне поля зрения стреляющего Чмелева?».

Ну и в довесок еще один пример позиции ВС РФ, не допускающей соединение в одном вопросе вопроса о факте и вопроса о мотивах – Кассационное определение ВС РФ от 12 июля 2005 года №49-о05—30сп. В нем ВС РФ указал на допустимость вопроса о мотивах совершения преступления в виде частных вопросов… В общем, в судебной практике по этой теме полный «разброд и шатание».

19.4.7 Недопустимость выхода за пределы постановленного вердикта

От невнимательности ли, либо же от излишнего служебного рвения, но судьи иногда допускают и такую специфическую ошибку, как «додумывание» выводов вердикта, выходя за пределы обстоятельств им установленных. То есть судья, помимо обстоятельств, которые коллегия присяжных заседателей признала доказанными, признает также доказанными и те факты, которые в вопросном листе не фигурировали. Подобная ситуация сложилась, например, при рассмотрении материала №18-кпо02—94сп от 10.12.2002 г. Так Определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ указано, что:

«Со ссылкой на вердикт коллегии присяжных заседателей в приговоре говорится, что «22 мая 2001 года около 22 часов, находясь в лифте дома 145/1 по ул. Красной в г. Краснодаре вместе с гражданкой С. заранее договорились с ней о насильственном завладении чужим имуществом. Действуя согласованно из корыстных побуждений, напал на вошедшего в лифт К., причиняя насилие, опасное для жизни и здоровья, он вместе с С. нанесли руками и ногами многочисленные удары в различные части тела и по голове. В результате обоюдных действий Б. и С. причинен легкий вред здоровью. Завладев принадлежащей К. борсеткой, скрылись с места происшествия».

Между тем, вердиктом коллегии присяжных заседателей признана доказанной вина Б. лишь в том, что 22 мая 2001 года в лифте дома по ул. Красной, 145/1, было совершено нападение на потерпевшего К. Другие же приведенные в приговоре обстоятельства присяжными заседателями не были признаны доказанными, в связи с чем не могли быть указаны в приговоре. (…)

Однако из вердикта присяжных заседателей усматривается, что Б. признан виновным в совершении умышленных действий, направленных на лишение жизни Б.В., но сами изложенные в приговоре действия не названы и доказанными не признаны. Таким образом, описание в приговоре преступного деяния и в этом эпизоде не соответствует тому, в чем Б. признан виновным коллегией присяжных заседателей.

То есть часть обстоятельств, необходимых для квалификации действий подсудимых, председательствующий из обвинения в вопросный лист не включил, однако это не помешало потом включить их в приговор по делу. Приговор был ВС РФ отменен, дело направлено на новое рассмотрение».

Также в этом параграфе можно сослаться на известное, в свое время, дело авиадебошира Кабалова. Апелляционным определением от 15 апреля 2014 г. №4-АПУ14—21сп ВС РФ установил, что:

«В приговоре не указаны конкретные действия Кабалова С. Н., направленные на захват самолета с целью угона и не приведены фактические причины, лишившие подсудимого возможности осуществить свой умысел. Не приведены они и в постановлении в качестве обвиняемого.

В соответствии п.30 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации №23 от 22.11.2005 г., в случае обвинения подсудимого в совершении неоконченного преступления (покушения) председательствующий судья должен в понятной формулировке поставить перед присяжными заседателями вопросы, предусмотренные статьей 339 УПК РФ, в том числе о доказанности причин, в силу которых деяние не было доведено до конца. При этом данный вопрос должен содержать описание фактической причины, лишившей подсудимого возможности осуществить свои намерения, а не просто ссылку на таковую.

Однако суд лишен был возможности поставить вопрос перед коллегией присяжных заседателей о доказанности причин, в силу которых деяние не было доведено до конца и, который бы содержал описание фактической причины, лишившей подсудимого возможности осуществить свои намерения, поскольку эти обстоятельства не были раскрыты в постановлении в качестве обвиняемого и в обвинительном заключении.

При таких обстоятельствах действия Кабалова С. Н., указанные в вердикте коллегии присяжных заседателей в этой части, вопреки выводам суда первой инстанции не содержат состава преступления, предусмотренного ст. ст. 30 ч.3 и 211 ч.2 пункт «в» УК РФ, предусматривающую ответственность за покушение на захват воздушного судна в целях угона, с угрозой применения опасного для жизни и здоровья насилия».

19.4.8 Типичные ошибки в ответах присяжных заседателей

Известны случаи, когда ошибки, влекущие отмену приговора, возникают в вердикте присяжных и просто не выявляются председательствующим при проверке вердикта на непротиворечивость перед его оглашением. Так Кассационным определением ВС РФ от 18 марта 2013 г. №35-О13—9сп в приговоре была выявлена ошибка в формулировании ответов на вопросы вопросного листа:

«В соответствии с ч.7 ст.343 УПК РФ ответы на поставленные перед присяжными заседателями вопросы должны представлять собой утверждение или отрицание с обязательным пояснительным словом или словосочетанием, раскрывающим или уточняющим смысл ответа („Да, виновен“, „Нет, не виновен“ и т.п.). Вместе с тем, при ответе на 6-й вопрос: „Виновен ли Осипов В. В. в совершении действий, описанных в первом и пятом вопросах?“, присяжные ответили на постановленный вопрос – „Да, доказано“, т.е. не дали ответ на данный вопрос. Отвечая на 4-й вопрос: „Заслуживает ли Крысов В. Н. снисхождения?“ присяжные единогласно ответили „Нет, заслуживает“…».

В ряде случаев имеет место ситуация, когда присяжные интуитивно понимают недостатки вопросного листа, однако не будучи специалистами (вот это, действительно, один из немногих случаев, когда отсутствие юридического образования и практики на самом деле вредит суду присяжных) не могут грамотно «преодолеть» эти недостатки, пытаются «дописывать» вопросный лист, корректировать и конкретизировать вопросы и пр. В итоге, обычно, все только еще больше запутывается и плодятся основания для отмены вердикта. Вообще же подмечено, что на непонятный (хитрозакрученный) вопрос о виновности подсудимого присяжные обычно предпочитают ответить отрицательно. В частности, этим объясняются странные, нелогичные, необъяснимые обществу оправдательные вердикты.

Или вот другой пример. Кассационным определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 10 марта 2004 г. №6-О04—10сп был отменен обвинительный приговор и вот почему. Согласно предъявленному обвинению П. и С., реализуя договоренность на убийство Н., набросили ему на шею полотенце и стали тянуть за концы с целью удушения. Не добившись результата, П. взял со стола кухонный нож и нанес им удар потерпевшему в область сердца, причинив смерть. На поставленный перед присяжными заседателями вопрос о доказанности совершения вышеназванных действий П., присяжные заседатели первоначально ответили «Нет, не доказано», а затем, после дополнительного разъяснения председательствующим порядка голосования, исправили ответ на «Да, доказано». В то же время на оборотной стороне вопросного листа присяжные заседатели изложили свое «особое мнение», из которого следовало, что они не установили (не определили), кто же из двоих подсудимых нанес удар ножом потерпевшему, в результате чего наступила его смерть. Принимая во внимание, что «особое мнение» присяжных заседателей, изложенное ими в вопросном листе, не совпадает с их ответом на вопрос о доказанности действий П., связанных с причинением смерти Н. путем нанесения потерпевшему удара ножом в область сердца, вердикт признан неясным, а приговор отменен – дело направлено на новое рассмотрение.

З.И.Брижак в своей кандидатской диссертации «Личностные детерминанты формирования внутреннего убеждения присяжных заседателей» приводит пример, когда в деле по обвинению разбойной банды Студеникиных и Костенко, рассмотренном Ростовским областным судом, на вопросы о виновности подсудимых по фактам убийства и разбойного нападения присяжные ответили: «Да, виновны, но без наличия оружия». На вопросы же о доказанности самих событий этих преступлений присяжные ответили: «Доказано», однако в одном эпизоде они признали нанесение телесных повреждений как причину смерти, но отрицали наличие оружия, а в другом – наличие оружия не стали отрицать, но не признали доказанным причинение огнестрельной раны головы и удушение. Короче говоря, вследствие такого противоречивого вердикта, это дело еще несколько раз пересматривалось в суде первой инстанции, но в конечном итоге приговор все равно был отменен Верховным Судом РФ.

Известны и случаи, когда изначально некорректная постановка вопросов автоматически обуславливает и получение от присяжных некорректных ответов. Такой случай, в частности, произошел при рассмотрении Московским областным судом дела №4кп002—124сп, и он описан в Обзоре практики Кассационной палаты Верховного суда РФ за 2002 год. В вопросном листе, составленном по указанному делу, не совпадало описание событий, действий подсудимого и потерпевшего, описанных в вопросе №1 и в частном вопросе №3, поставленном судом по инициативе подсудимого:

«…После обсуждения со сторонами вопросов, председательствующий поставил перед коллегией присяжных заседателей первый вопрос в следующей редакции: «Доказано ли, что 12 января 2002 г., примерно в 20 час., после совместного распития спиртных напитков в квартире по адресу: г. Королев, Московская область, пос. Первомайский, ул. Садовая, д.6, кв.15 потерпевшему Погорелову режущей кромкой осколка бутылочного стекла были нанесены множественные удары в область лица, шеи, туловища и не менее шести ударов не установленным следствием колющим предметом в область грудной клетки и поясницы, после чего потерпевший Погорелов, пытаясь спастись, выбежал на улицу, однако его догнали, затащили обратно в квартиру и нанесли один удар молотком по голове, в результате этих действий Погорелову были причинены телесные повреждения, от которых наступила его смерть?».

На данный вопрос присяжные заседатели ответили единодушно: «Да, доказано».

Третий вопрос поставлен в редакции, предложенной подсудимым Кузнецовым: «Если на первый вопрос дан утвердительный ответ, то доказано ли, что перечисленные в нем действия совершил Кузнецов при следующих обстоятельствах: Погорелов схватил осколок бутылки и накинулся с ним на Кузнецова. Кузнецов ударом ноги выбил осколок бутылочного стекла из рук потерпевшего, поднял его с пола и нанес им множественные удары в различные части тела потерпевшего, потерпевший ударил Кузнецова рукой в грудь, Кузнецов уронил бутылку, схватил отвертку и нанес ею потерпевшему не менее шести ударов?».

На этот вопрос присяжные заседатели также ответили единодушно: «Да, доказано».