Читать книгу "Суд присяжных: последний шанс Фемиды. Адвокат в процессе с присяжными: стратегия и тактика защиты"

В самом общем виде, задачей защиты в прениях является доказать истинность своей версии событий и показать несостоятельность версии обвинения. При этом, как все прочие действия защиты в ходе судебного заседания, речь в прениях должна быть подчинена трем ключевым доминантам – понимаемости, запоминаемости и убедительности доводов, приводимых адвокатом.

Возможно, лучшим способом подготовить свое выступление в прениях – это составлять защитительную речь как литературное произведение. Например, представьте себе, что какой-то небольшой детский рассказ разбили на отдельные куски и перемешали их. Сможете вы тогда понять о чем в них идет речь? Да, возможно, вы запомните какие-то отдельные факты, но целостной картины иметь не будете. Так и с защитительной речью. Поэтому лучше всего стремиться к тому, чтобы ваша речь в прениях представляла собой не разрозненный набор (пусть и важных для защиты) фактов, а последовательное логичное повествование, рассказ, когда каждый последующий тезис прямо вытекает из предыдущего или, во всяком случае, не начинает разбираться до тех пор, пока не предыдущий вопрос не рассмотрен до конца.

Для небольших по объему защитительных речей, содержащих анализ небольшого количества доказательств, вышеизложенное проблемой не является. Обычно, в таких случаях, исследованные в ходе короткого судебного следствия сведения достаточно хорошо запоминаются присяжными заседателями, что позволяет сосредоточится на их анализе без необходимости повторного напоминания присяжным заседателям изученных доказательств.

Однако в ходе работы по большим делам, со значительным объемом исследуемых обстоятельств, такой подход грозит тем, что анализ доказательств, проведенный стороной защиты, будет либо не до конца понят присяжными, либо не будет воспринят как убедительный. Просто по причине того, что доказательства, на основе которых строятся выводы защиты, к моменту произнесения защитительной речи будут уже частично забыты. В этом случае на помощь защите приходит, в том числе, правильная компоновка защитительной речи – минимизация объема выступления при сохранении последовательности, понятности и убедительности изложения, в том числе путем сокращения повторения доказательств и/или выводов.

Как говорится, легко сказать, но как этого добиться на практике? Перелопатив гору юридической и около того литературы, единственное, что я смог найти – так это твердую уверенность авторов в том, что защитительная речь непременно должна содержать вступление, основную часть и заключение. Видимо, авторы подразумевают что-то такое, что обеспечивает самоценность этих элементов защитительной речи. Я же, к сожалению, этой тайны не постиг и поэтому так и не понял как, а главное зачем, делить речь в прениях именно на эти части. Лично мне больше по душе деление речи не на формальные «вступление», «основная часть» и «заключение», а на смысловые блоки, которые комбинируются защитой применительно к конкретике каждого дела. В случае же, когда объем обвинения значителен и по числу инкриминируемых эпизодов, и по числу подсудимых, и по количеству и разнотипности доказательств – этот «блоковый» метод, на мой взгляд, становится единственно возможным.

Например, у вас имеется дело из трех эпизодов, по двум из них опровержение версии обвинения осуществляется с помощью убедительных доказательств защиты. В последнем же случае, основной упор делается на трактовку презумпции невиновности, поскольку и доказательства защиты, и доказательства обвинения – слабы. При классическом подходе (с «вступлением»), общие принципы, и в том числе принцип презумпции невиновности, следовало бы давать именно в этом самом вступлении. Однако, если так сделать, то к тому моменту, когда повествование дойдет до момента, когда это приобретет практическую ценность, принцип презумпции невиновности и выводы из него, давно уже позабудутся присяжными заседателями. Соответственно, куда правильнее и полезнее – дать обзор принципа презумпции невиновности непосредственно перед тем эпизодом, в котором сторона защиты намеревается его применить, а не просто во «вступлении».

Вот, исходя их таких посылов, мы и перейдем к рассмотрению возможных блоков (частей) защитительной речи в прениях.

18.3.1 Вводно-информационный блок

Сразу замечу, что это и остальные названия составных частей речи в прениях носят исключительно условный характер. И да, в определенных случаях, данный блок можно назвать «вступлением», но с учетом изложенных выше ограничений…

Итак, как уже неоднократно подчеркивалось выше, речь в прениях должна быть нацелена именно на те факты, которые стороне защиты требуется опровергнуть или доказать. Соответственно, за пределами защитительной речи – в зависимости от конкретного уголовного дела – может оставаться весьма значительный пласт информации, которая для нужд защиты не имеет особого значения.

Так что совершенно необязательно цитировать весь объем обвинения, чтобы в дальнейшем оспаривать лишь наличие у подсудимого оружия или, допустим, заранее разработанного плана и предварительного сговора. Любой факт, упоминаемый защитой, должен иметь конкретное значение для целей защиты, в противном случае он должен из текста речи безжалостно вымарываться, чтобы не загромождать ее и не отвлекать присяжных от других обстоятельств.

Типичной ошибкой адвокатов, часто встречавшейся мне в судебных заседаниях, было то, что защитник начинал свою речь с подробного изложения обвинения, предъявленного его подзащитному. Спрашивается, зачем? Зачем еще раз повторять присяжным заседателям, что, по мнению обвинения, подсудимый, вооружившись и по заранее разработанному плану, выследил потерпевшего, нанес ему множественные телесные повреждения, приведшие к гибели, после чего с места происшествия скрылся? Все это уже неоднократно повторили в процессе судья и прокурор. Если в защитительной речи, адресованной профессиональному судье, это выглядит как не нужной, но в то же время и безвредной глупостью, то в речи к присяжным заседателям это напоминает что-то вроде признания вины и согласия с позицией прокурора. Не надо так делать.

С учетом изложенного, гораздо лучше сразу сориентировать присяжных заседателей в том – о чем именно пойдет речь в вашем дальнейшем выступлении и о чем нет (и почему). Таким образом вы сразу отсекаете от своего анализа лишние, не нужные вам вопросы и ожидания, но в то же время концентрируете внимание присяжных на ключевых проблемах, которые вы намереваетесь исследовать. Также при таком подходе к делу, у присяжных не возникнет недопонимания почему сторона защиты «пропустила» те или иные обстоятельства. На практике это будет выглядеть примерно так: «Подсудимый не совершал вмененного ему преступления, более того защита даже имеет четкое представление о том, кто его совершил, однако, как вы уже неоднократно могли убедиться в ходе процесса, мы не имеем возможности об этом говорить в данном суде». Или: «Уважаемые присяжные, мы признаем, что факт убийства потерпевшего действительно имел место, и обстоятельства этого преступления во многом соответствуют той версии, которую изложил нам прокурор, за одним исключением – подсудимый к этому преступлению не причастен». Или даже так: «Моему подзащитному вменяют пять эпизодов мошенничества и два разбоя. Виновным в совершении мошенничества подсудимый себя признает и нет смысла тратить время и силы на их рассмотрение, а вот разбоев он не совершал. Об этом мы с вами сейчас и поговорим», ну и так далее.

Условно говоря, указанный блок более всего актуален для стратегии защиты в которой оспаривается не обвинение целиком, а какой-то отдельный факт. Так, например, доказывая непричастность подсудимого к преступлению, не будет лишним вначале сообщить присяжным о том, что вами не оспаривается сам факт совершенного преступления, но оспаривается причастность к нему вашего подзащитного.

18.3.2 Аналитический блок

В самом общем виде «аналитический блок» выступления в прениях представляет собой связку из предпосылки – доказательства или нескольких доказательств, изученных в ходе судебного разбирательства – и следующего из этого вывода. Комбинация таких блоков-связок и является сутью защитительной речи. Анализу с выводами, в данном случае, может быть подвергнуто все что угодно – доказательства и версии обвинения, доказательства и версии защиты, иные обстоятельства, имеющие значение для дела.

При этом можно говорить, что работа с доказательствами в защитительной речи идет на трех уровнях. Низовой уровень – это доказательства, изученные в ходе судебного заседания, их перечисление и раскрытие их сути. Следующий уровень – это трактовка изученного доказательства. Наконец, наиболее высокий уровень – трактовка доказательств в их совокупности.

Поэтому подачу материала в прениях лучше всего строить по схеме: «Цитата доказательства => Вывод». И также следует стараться избегать ситуаций, когда присяжным предлагается проанализировать и сопоставить больше двух доказательств за один раз. В таком случае лучше разбить один анализ группы доказательств на несколько последовательных анализов не более чем двух доказательств за один раз.

Еще одна ошибка – это оставление доказательства вообще без анализа или без указания его связи с другими доказательствами. К тому же учтите, что присяжный находится в стрессовом состоянии и поэтому «разжевывайте» свои выводы максимально понятно, без тонких намеков в надежде, что «все и так понятно». Единственно, когда присяжному можно предоставить возможность самостоятельно сделать необходимый для защиты вывод – это когда дело и защитительная речь незначительны по объему и внимание присяжных еще не слишком утомлено, хотя, на мой взгляд, и в этом случае риск быть понятым неправильно слишком велик.

Также, конечно, следует подводить выводы своей речи в прениях до стратегических целей защиты. Недостаточно просто сказать, что доказательство обвинения «А» опровергается доказательством защиты «В». Необходимо проследить всю цепочку рассуждений, шаг за шагом показывающую и доказывающую достоверность и обоснованность такого заявления защиты. Словом, не бойтесь «разжевывать» свои аналитические построения, показывать их логичность и объективность – поверьте, в той стрессовой ситуации, в которой находятся присяжные, это никогда не будет лишним.

В принципе, на этом рассмотрение аналитического блока можно и закончить. Но не потому, что больше о нем сказать нечего, а потому что, если раскрывать все нюансы анализа доказательств и их отражение в судебной речи, то можно будет написать целую отдельную книгу. Впрочем, мой отказ от более подробного раскрытия заявленной темы извиняет то, что книги по этой теме в изрядном количестве уже написаны – тут на помощь адвокату приходят работы, начиная с формальной логики, продолжая монографиями по теории доказывания, и заканчивая литературой по судебной риторике.

18.3.3 Разъяснение вопросного листа

Прием, известный далеко не всем адвокатам, в связи с чем применяемый гораздо реже чем следовало бы, в то время как в ряде случаев это просто незаменимый ход! Суть его заключается в том, чтобы разъяснить присяжным заседателям, применительно к предполагаемому тексту вопросного листа, что именно, по мнению защиты, им следует признать доказанным, а что – нет.

Дело в том, что присяжные, столкнувшись с казуистичными формулировками вопросного листа, могут элементарно растеряться и запутаться в непривычных выражениях и нагромождениях слов. Скажем, если стратегия защиты предусматривает получение отрицательных ответов на все вопросы вопросного листа в полном объеме, например, на вопросы о факте преступления, причастности к нему подсудимого и его виновности, то тогда задача присяжных является вполне понятной. Однако ситуация меняется, когда позиция защиты подразумевает оспаривание отдельных утверждений в вопросном листе. Наиболее частый случай – это оспаривание отдельных квалифицирующих признаков деяния или признаков преступления. Например, при обвинении по ст.111 ч.4 УК РФ («тяжкие телесные») можно сосредоточиться на оспаривании утверждения вопросного листа о том, что именно действия подсудимого «повлекли смерть потерпевшего». Или, скажем, при обвинении по ч.2 ст.105 УК РФ («квалифицированное убийство»), можно просить присяжных признать недоказанными утверждение обвинения о том, что преступление было совершено по мотиву национальной вражды и ненависти, ну и т. п.

Выглядит это примерно так: «Уважаемые присяжные, прошу Вас признать недоказанным утверждение вопросного листа о том, что действия подсудимого совершались с намерением лишить жизни потерпевшего» или «Прошу признать недоказанным утверждение обвинения о том, что подсудимый заранее имел намерения не выполнять взятые на себя договорные обязательства» и т. д.

На этом, полагаю, суть и значение данного блока раскрыто достаточно.

18.3.4 Разъяснение норм права

Да и это бывает необходимо в ряде случаев. Прежде всего, это касается таких вопросов как разъяснение принципа презумпции невиновности, либо разъяснение понятия «эксцесс исполнителя». Хотя, надо отметить, что и в том, и в другом случае лучше всего воздержаться от использования юридических терминов, сосредоточив внимание на «бытовой» сути нормы права. Конечно, эти нормы права обязан разъяснить в своем напутственном слове и сам председательствующий судья, но вы же понимаете, что адвокат это сделает лучше :)

Другое, однако, дело, когда для правильного ответа на тот или иной вопрос вопросного листа приходится апеллировать к нормам права, разъяснение которых на председательствующего не возложено. Например, по эпизодам преступлений в сфере экономической деятельности довольно часто требуется разъяснение норм гражданского права. Ну и, конечно, и эти нормы следует максимально адаптировать для их восприятия неподготовленным (юридически) слушателем.

Следует также учитывать, что допустимость разъяснения норм права в прениях – вопрос дискуссионный. Так, приходилось встречать случаи, когда председательствующий вводил строжайший запрет на само упоминание каких-либо статей и положений законодательства, мотивируя это тем, что вопросы права в присутствии присяжных заседателей не обсуждаются. Однако в большинстве случаев, при соблюдении некоторых условий, судебная практика идет по иному пути.

В частности, можно сослаться на Кассационное определение ВС РФ от 10 мая 2007 г. №67-007-5сп:

«Ссылка в представлении на то, что в прениях адвокат Воронцова разъяснила присяжным заседателям „правила“ оценки доказательств, которые заключались, по ее мнению, в запрете прокурору обосновывать обвинение косвенными доказательствам и прочла курс обучения основам права об отличии прямого доказательства от косвенного, – не может являться основанием к отмене приговора и постановления, и не в полной мере соответствует содержанию протокола судебного заседания. Как следует из протокола судебного заседания, в прениях адвокат Воронцова высказала следующее свое мнение, что в соответствии со ст.49 Конституции РФ каждый обвиняемый в совершении преступлений считается невиновным, пока его виновность не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке. Также подсудимые не обязаны доказывать свою невиновность, а неустранимые сомнения в виновности должны быть истолкованы только в пользу подсудимых, обвинение не может строиться только на косвенных доказательствах. То обвинение, которое предъявлено ее подзащитному Дружинину, должно было строиться на очень серьезных доказательствах, но она считает, что ни одного бесспорного, не вызывающего сомнения доказательства, изобличающего Дружинина, в судебном заседании добыто не было. Никакого курса обучения основам права об отличии прямого доказательства от косвенного – адвокат Воронцова не читала, ни о каких запретах государственному обвинителю не говорила».

Еще более интересно в этом отношении Кассационное определение ВС РФ от 11 октября 2011 г. №19-011-55СП:

«Неосновательно утверждение защитника о том, что в прениях государственный обвинитель Лозицкая и представитель потерпевшего, адвокат Кржечковский нарушали закон, ссылаясь на нормы УК, УПК и ГК РФ. Закон не запрещает этого делать, если это касается разъяснения присяжным заседателям правил оценки доказательств, предусмотренных уголовно-процессуальным законом, понятий, характеризующих отдельные составы преступлений и признаки этих преступлений, а также таких общепризнанных понятий, как гражданско-правовая сделка. Поэтому разъяснив присяжным заседателям отдельные положения закона, прокурор и представитель потерпевшего никакого незаконного воздействия на присяжных заседателей не оказывали, а действовали в рамках закона».

Частным случаем недопустимых процессуальных аспектов является затрагивание в прениях вопроса корректности квалификации деяния. Нет смысла (да и законного права) упоминать конкретные квалифицирующие признаки, инкриминируемого преступления, в том виде и тех формулировках, в которых они указаны в УК РФ. В связи с этим, если защита намеревается оспаривать какие-то квалифицирующие признаки – особую жестокость, организованность группы, крупный размер похищенного и т.п., защитнику необходимо, прежде всего, представить себе в каких именно словах, выражениях и утверждениях эти моменты могут быть отражены в вопросном листе. Затем, исходя из наиболее вероятных формулировок, уделить внимание в своей речи именно тому, чтобы эти формулировки опровергнуть. Если эти формулировки удастся признать недоказанными, то в дальнейшем у суда не будет возможности использовать их для квалификации инкриминируемого деяния…

Или взять еще один пример: оспаривая факт предварительного сговора, можно предположить, что в вопросном листе будет указано, что-то типа – подсудимые А, Б и В, встретившись в предварительно оговоренном месте в условленное время, договорились о совершении преступления, распределили роли, разработали план действий, подобрали оружие и т. д. Соответственно, стороне защиты нужно строить свою речь таким образом, чтобы оспорить какие то из этих (или все) конкретных утверждений, данных в вопросном листе, но никак не пытаться говорить, что, с точки зрения таких-то таких норм права и такой-то такой судебной практики, предварительным сговором может считаться только то-то и то-то, а никак не это.

В любом случае, можно порекомендовать как можно меньше апеллировать к писанным нормам права, поскольку присяжные, все-таки, не скованы ими в своих решениях, и наоборот – как можно больше апеллировать к здравому смыслу и справедливости. В частности, тот же принцип презумпции невиновности куда проще и доступнее излагается вообще без упоминания этого термина (хотя можно и заметить, что этот принцип гарантирован Конституцией России, а не придуман адвокатами).

Однако, затрагивать нормы права нужно очень осторожно, поскольку всегда существует вероятность коснуться процессуальных вопросов, что постоянно признается серьезным нарушением, влекущем отмену приговора. Вот, посмотрите, как в свое время я, не употребив термина «эксцесс исполнителя», доказал присяжным заседателям отсутствие у одного из соучастников нападения на потерпевшего намерения лишить его жизни:

«Не буду таить от Вас секретов – юридическая наука уже давно выработала ряд способов, позволяющих с высокой точностью определить умысел преступника, даже в случае если совершенное им преступление не доведено до конца.

Во-первых, на умысел, направленный именно на убийство может указывать сам преступник. Например, намереваясь совершить убийство, преступник может сообщить о своих намерениях кому-либо, например, подыскивая сообщников, орудие преступления, ну или просто сболтнув лишнего. Также об умысле на убийство могут свидетельствовать его собственные выкрики в процессе нападения, такие как «Сдохни, сволочь!».

Во-вторых, о намерении убить может свидетельствовать используемое при совершении преступления оружие. Вполне вероятно, что убить человека голыми руками очень проблематично, а без соответствующей специальной подготовки почти невозможно. В то же время наличие у преступника в руках ножа, топора или пистолета дает обвинению весьма серьезные основания полагать, что преступник собирался именно убить жертву.

В-третьих, на намерение убийства могут указывать количество и локализация нанесенных телесных повреждений. Одно дело если преступник дал жертве пару раз по физиономии и ушел, и совершенно другое, если он переломал человеку руки, ноги и тот вообще выжил лишь чудом.

В-четвертых, на умысел может указывать совершение серии преступлений. Например, если некий преступник убил десяток человек, то вполне логично предположить, что очередную свою жертву преступник тоже собирался убить вне зависимости от того, погибла она или нет.

Имеется ли в случае с нашим подсудимым что-либо из перечисленных обстоятельств, указывающих на его намерение убить потерпевшего? Нет».

18.3.5 Комбинирование блоков

Комбинации (перестановки местами и пр.) перечисленных выше смысловых блоков дают общее представление о том, как должна выглядеть защитительная речь в прениях. Вполне возможно, что с учетом специфики конкретного дела, вы дополните или скорректируете список этих составных частей. Это вполне естественно, поскольку составление защитительной речи процесс чрезвычайно творческий и не догматичный.

Теперь же пришло время нам поразмыслить над тем, как лучше компоновать перечисленные блоки в законченный продукт (блестящее выступление перед коллегией заседателей). И вновь, вопрос последовательности блоков не принципиален в делах с малым количеством эпизодов, и становится одним из первостепеннейших в случаях, когда обвинение имеет значительный объем. Наиболее универсальным способом компоновки, в этом случае, является составление защитительной речи, отталкиваясь от хронологии событий и разбивая ее на отдельные блоки поэпизодно. Во всяком случае, такое построение позволяет излагать доводы защиты наиболее последовательно (а значит понятно и убедительно).

Критической уязвимостью больших защитительных речей является наличие значительных разрывов между взаимосвязанными (по логике) тезисами, или между предпосылкой и выводом. Например, приходилось встречать ситуации, когда, анализируя конкретное доказательство, часть выводов оглашалась сразу после упоминания о нем, а часть – через некоторое время, после изучения иных доказательств и фактов. Естественно, что при этом у присяжных заседателей, не обладающих суперпамятью, возникало ощущение недоказанности аргументов защиты или просто каши в утверждениях адвокатов. Встречались даже ситуации, когда, анализируя какое-либо преступление, оно анализировалось защитой по частям. Например, отдельно анализировался факт соучастия подсудимого в эпизодах убийства №1, №2, №3, а затем факт применения в убийстве №1 оружия, совершения убийства №2 по мотиву национальной вражды и ненависти, а убийства №3 – с особой жестокостью. Полагаю, не надо дополнительно объяснять, насколько удручающе действует подобная фрагментарность изложения на мнение коллегии присяжных о стройности и доказанности доводов защиты.

Поэтому необходимо стремиться к тому, чтобы все предпосылки (доказательства) для последующего вывода защиты могли быть одновременно удержаны в памяти слушателя (присяжного): одна предпосылка – один вывод (в идеале)…

С учетом изложенного, возникает вопрос о неких общих принципах структурирования защитительной речи для прений. При этом сразу необходимо отдавать себе отчет, что единых, универсальных рецептов для этого дела не существует. Достаточно часто приходится делать исключения и применять нестандартные варианты с учетом особенностей того или иного конкретного дела. Однако, некоторые общие моменты в построении защитительной речи все-таки можно выявить.

Для начала вновь следует вернуться к основе любой защитительной речи в суде присяжных – предполагаемому содержанию вопросного листа и, прежде всего, его предполагаемой структуре. Не открою большого секрета если скажу, что в подавляющем большинстве случаев эпизоды преступлений компонуются в вопросном листе по хронологии. Именно по этой причине и свою собственную защитительную речь было бы крайне желательно также строить по хронологии – для максимального соответствия разбираемых фактов их последовательности в вопросном листе.

Впрочем, это тоже не аксиома, а лишь наиболее часто применяемый судьями прием. Но возможны и другие варианты. Например, работая все по тому же делу саранского коммерсанта Юрия Шорчева, я изменил порядок исследования эпизодов. Потому что, согласно предъявленному обвинению, Шорчев сначала принял участие в создании организованной преступной группировки, переросшей в последствии (в прокурорских галлюцинациях) в преступное сообщество, а только затем принял участие (опять-таки где-то в параллельной реальности) в организации нескольких убийств. Так что в предъявленном Шорчеву обвинении, первым преступным эпизодом было именно создание преступного сообщества. Однако проанализировав ситуацию, я пришел к выводу, что эту часть обвинения правильнее будет разбирать не в начале, а наоборот – в самом конце защитительной речи. Само по себе обвинение по ст. 210 УК РФ («сообщество») было крайне скудным на конкретные факты – место, время, участники, элементы структуры, конспирации и т. д. Все это было отражено в обвинении исключительно поверхностно и формально, что не позволяло стороне защиты всерьез опровергать эти безудержные фантазии конкретными доказательствами (голословные утверждения не так-то просто опровергать, на самом деле, все по формуле «а ты докажи, что ты не верблюд»). Поэтому, в первую очередь, я решил сосредоточиться именно на конкретных преступлениях, якобы совершенных Шорчевым в рамках якобы существовавшего преступного сообщества. Инкриминируемые ему убийства и вымогательства были сформулированы куда конкретнее, в результате чего защите с успехом удалось доказать непричастность Шорчева к их совершению (по мнению первой, распущенного коллегии присяжных заседателей). В итоге, к моменту начала анализа обвинения в организации преступного сообщества, сложилась парадоксальная ситуация – даже если Юрий Шорчев якобы организовал некое преступное сообщество, то это самое преступное сообщество не совершило ни одного преступления. Естественно, что такое положение вещей было немалым подспорьем для анализа обвинения в этой части…

Кстати, продолжая обсуждение некоторых специфических приемов, использованных при составлении защитительной речи по этому делу, следует отметить, что в каждом из инкриминируемых убийств и покушений было использовано огнестрельное оружие. Причем приобретение и передача этого оружия непосредственным исполнителям также инкриминировалось лично Шорчеву. Защита это, конечно, отрицала и формально об этом следовало бы сообщить в защитительной речи. Однако, дело в том, что защита вообще отрицала какую бы то ни было причастность Шорчева к исследуемым преступлениям. Соответственно, если бы присяжные заседатели признали правоту защиты (а в первом вердикте так и произошло), то имелись бы все основания считать, что факт передачи оружия Шорчевым кому бы то ни было, они также признали бы недоказанным. Если же присяжные признали бы вину Шорчева в организации преступлений доказанной, то наверняка признали бы они доказанной и передачу оружия. В связи с этими соображениями, мной было принято решение вообще исключить «оружейную тематику» из своей защитительной речи, ограничившись лишь констатацией позиции подсудимого о непризнании вины в том числе и по этому составу. К тому же, само по себе оспаривание оружейных статей не давало защите никаких дополнительных преимуществ, а признание Шорчева виновным в обороте оружия почти автоматически следовало бы из признания присяжными его вины по более тяжким обвинениям…

Хорошо, с этим случаем разобрались, а теперь другой пример отхода от схемы построения речи в прениях по хронологии. По нескольким «скинхедским» делам подзащитным инкриминировались нападения на потерпевших, совершенные по мотиву национальной вражды и ненависти. Естественно, вроде логично было бы разбирать этот мотив в каждом конкретном эпизоде преступлений. Однако это привело бы к необоснованному загромождению защитительной речи многочисленными повторениями аргументов и доказательств. Поэтому я счел правильным вынести анализ мотивов совершения всех преступления в конец защитительной речи, проанализировав всю совокупность доказательств, относящихся к этому вопросу вне зависимости от тех конкретных преступлений, которые были совершены с указанным мотивом. В большинстве случаев этот прием также давал замечательные результаты. Дело в том, что само по себе наличие у подсудимых националистических убеждений в устах прокурора уже служило доказательством их причастности к инкриминируемым нападениям по логике: «Раз националист – значит ненавидит гастарбайтеров, раз ненавидит гастарбайтеров – значит непременно ходит их убивать». Такая примитивная манипуляция обвинения послужила еще одной причиной по которой на этом «националистическом» мотиве пришлось сосредоточить один из основных контрударов защиты.

Или вот Вам еще один пример изменения хронологии при подаче материала в судебных прениях. В данном случае, правда, дело было одноэпизодным, но даже одно единственное преступление все равно, как правило, имеет временной промежуток в течении которого оно совершается. И эту хронологию также имеет смысл выдерживать при произнесении защитительной речи…

Так вот, исключением из этого правила стало уголовного дело, в котором подсудимый также обвинялся в покушении на убийство по мотиву национальной вражды и ненависти. Факт преступления и участие в нем подсудимого были подтверждены рядом убедительных доказательств и оспаривать причастность подсудимого к преступлению не было никакого смысла. Соответственно стратегия защиты по делу была направлена на получение снисхождения присяжных заседателей, для чего было необходимо убедить коллегию в том, что подсудимый раскаялся в содеянном, искренне сожалеет о произошедшем и впредь подобного не повторит, т.е. станет законопослушным членом общества. Причем доказательства этим постулатам в деле имелись, и они были изучены. К их числу относилась и явка с повинной, и признательные показания, данные практически сразу после задержания и в дальнейшем не менявшиеся, и факт признания подсудимым своей вины в суде, и факт принесения потерпевшему извинений и готовность возместить причиненный ущерб. По совокупности этих обстоятельств, сторона защиты упомянула само преступление лишь поверхностно и только для того, чтобы подвести защитительную речь к вопросу обсуждения личности подсудимого (естественно в тех объемах, в которых это возможно делать в присутствии присяжных заседателей). Так что «за бортом» защитительной речи, в этот раз, остались все доказательства совершения преступления подсудимым и, в том числе, сама хронология развития событий на месте преступления.