Читать книгу "Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях"

Старец будто бы умилился и прослезился, назвал их дело блаженным и просил, чтобы она «потщилась началу конец повершить». На место умершей сестры к ней перевели Марью Данилову. После того стала изнемогать и Федосья Прокопьевна. Пред концом призвала она одного из стрельцов и начала ему говорить: «Есть ли у тебя отец и мать? Живы они или умерли? Если живы, помолимся об них; если умерли, помянем их. Умилосердись, раб Христов! Очень изнемогла я от голода и хочу есть. Помилуй меня, дай мне калачика». – «Боюсь, госпожа», – ответил воин. – «Ну, хлебца». – «Не смею». – «Ну мало сухариков». – «Не смею». – «Ну принеси мне яблоко или огурчиков». – «Не смею», – был ответ.

И сказала она: «Добро, чадо! Благословен Бог наш, изволивый тако! Если невозможно тебе это, то, прошу тебя, сотвори последнюю любовь: убогое это тело мое покройте рогожкою и положите меня подле сестры неразлучно».

Напоследок, чувствуя уже приближение своей смерти, она упросила воина вымыть ей грязную сорочку, сказав: «Вот хочет Господь взять меня от этой жизни! Не подобает мне, чтобы это тело в нечистой одежде легло в недрах своей матери земли». Скрыв под полою, воин снес сорочку на реку и там, моя водою это малое платно, лице же свое слезами омывал, помышляя о прежнем величестве боярыни и о теперешней ее нужде, как Христа ради терпит, а к нечестью приступить не хочет и для того умирает. А всем было известно, что если бы хотя мало с ними сообщилась, то больше прежнего была бы прославлена!

С первого на второе число ноября Морозова тихо скончалась в своей темнице. В ту самую ночь мать Мелания, находившаяся где-то в пустыне, видела Федосью Прокопьевну во сне, облеченную в схиму и в куколь, зело чуден, и сама она была светла и радостна и в веселости красовалась в куколе, обзирая всюду и руками водя по одеждам, удивляясь красоте своих риз. Непрестанно она лобызала образ Спасов, стоявший близ ее, и целовала кресты на схиме.

Покойницу по ее завещанию схоронили подле сестры, обвив тело в рогожу. Чрез месяц скончалась и Марья Данилова. До сих еще пор памятно народу их дело.

П. М. Строев, посетивший Боровск в 1820г., видел на городище у острога камень, к которому боровские жители имеют особенное почтение, даже кланяются ему до земли[63]63
  А мы слыхали, что служивали над ним иногда и панихиды.


[Закрыть], рассказывая, что под ними погребены две княжны, сожженные татарами. Строев прочел над ним следующую надпись, почти изгладившуюся: «Лета 7… погребены на сем месте сентября в 11 день боярина князя Петра Семеновича Урусова жена его княгиня Евдокия Прокопьевна, да ноября во 2 день боярина… жена… Морозова боярыня Федосья Прокопьевна, а в иноках инока-схимница Феодора; а дщери окольничого Прокофья Федоровича Соковнина. А сию цку положили на сестрах своих родных боярин Федор Прокофьевич, да окольничей Алексей Прокофьевич Соковнины»[64]64
  Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Т. I. М., 1858–1864. С. 283. Федор Прокофьевич Соковнин пожалован в бояре, а брат его – в окольничие в 1682 г., следующий камень положен не раньше этого года.
  Нам встретился более ранний список этой надписи, снятый, по-видимому, в полной точности, причем обозначена и мера каменной плиты, имевшей в длину 2 арш. 11 верш., в ширину в головах – 1 арш. полтора вершка, в ногах – 15 верш., в толщину – 10 верш. Текст надписи размещен вразбивку и на лицевой стороне, и с боков плиты. С лица в головах в первой строке читаем: «Лета 7184 (1675) года погребены на сем месте Сентября (продолжение на боковой стороне плиты справа) въ 11 дн боярина князя Петра Семеновича Уроусова жена ево Княгиня Евдокия Прокофьевна да ноября во 2-де боярина (продолжение с боку же в ногах) Глебова жена Ивановича Морозова (продолжение с левого бока плиты) бояроня Федосья Прокофьевна, а во иноцех инока схимница Феодора. А дочери обе Окольничего Прокофья Федоровича (тут же во второй строке) Соковнина (продолжение с лицевой стороны вторая строка). А сию цку положили на сестрах своих (продолжение на правой боковой стороне) родных боярин Федор Прокофьевич да околничей Алексей Прокофьевич Соковнины». Слова на боковых сторонах плиты высечены выпукло. – Бумаги Исторического музея. № 20736.


[Закрыть].

Таков был подвиг боярыни, таков был желанный путь жизни не для одной Морозовой и не для одного этого века. Мы видели подле самой Морозовой целую группу женщин, идущих по тому же пути. Правда, что вследствие разных смутных обстоятельств, вызванных смутными же задачами самого века, все они сбились с прямой дороги, пошли криво, совершенно заблудились, но зато их личные идеалы, которым они несли себя на жертву, были удовлетворены вполне, их мужество доведено было до конца. В этом они нисколько не отстали от своих прабабок первого, еще языческого века, богатырские идеалы которых устремляли женскую личность в битву с врагами, где точно так же она мужественно погибала, вызывая удивление самых врагов. Таким образом, в течение веков мужество, богатырское самоотвержение не угасало в русской женщине; только византийская культура понятий направила эту нравственную силу на иной путь. Вообще должно заметить, что подвиг и судьба боярыни Морозовой не были созданием этой самой личности, они были, как самый раскол, созданием всего хода внутренней сокровенной истории народа, плодом умственной и нравственной его культуры, выражением крайнего стеснения и помрачения ума авторитетом пустой святости. Это был весьма последовательный и положительный, в высшей степени образный, исход тех начал жизни, которые веками утверждались и укреплялись учениями домостроев.

* * *

Совсем иным характером отличается подвиг Софьи-царевны. Но не должно думать, что ее подвиг пролагал какой-либо новый путь жизни, открывал новую силу развития. Напротив, он воплощал в себе те же византийские начала жизни, служил тем же византийским идеалам, только в другой сфере.

Время Софьи на самом деле было византийским временем в нашей истории. К концу XVII столетия московский двор на самом деле представил зрелище Двора Византийского, а Москва уподобилась Константинополю в века его общественных и политических смут. Тогда и в Москве в богатых хоромах и в бедных избах на улицах и площадях по всем стогнам града раздавались горячие толки и споры, суждения и рассуждения о том, как веровать, как спасти себя; толковали и спорили о правой вере, о старом благочестии и о новом нечестии; о том, как складывать персты, сколько раз говорить «аллилуйя», сколько просфор употреблять в служении, сколько концов должно иметь изображение креста, как писать имя Иисус, каковы должны быть архиерейские клобуки и жезлы, как должно звонить на колокольнях и т.д. Доходили и до превыспренних вопросов: начали даже Святую Троицу четверить, отделяя особый престол, четвертый, для Спасителя. И точно так же, как в Византии, повсюду слышались ярые анафемы друг другу. «Что се Господи будет!– восклицали иные в недоумении.– Там на Москве клятвы все власти налагают на меня за старую веру… И здесь у нас между собою стали клятвы, и свои други меня проклинают за несогласие с ними в вере же…»[65]65
  Дьякон Федор в письме против Аввакума.


[Закрыть]

* * *

Современник этой эпохи Симеон Полоцкий говорит между прочим: «Не тако ли у нас ныне деется: ныне разглагольствуют о богословии мужие, разглагольствуют и отроки, беседуют в лесах дивии человецы, препираются на торжищах скотопродатели, да не скажу в корчемницах пьяные. Напоследок и буия женишца (женщины) словопрение деют безумное, мужем своим и церкви пререкающе…»[66]66
  Вечеря душевная. Прибл. Д. 5–7.


[Закрыть]

В царском дворце копошились подземные, тайные козни, интриги, поднимались мгновенно и мгновенно падали и погибали люди; неистовствовали стрельцы в самых внутренних комнатах дворца, совершая убийства у самого его крыльца; неистовствовали ревнители старого благочестия в самой Грановитой палате, ведя с патриархом торжественный публичный спор о вере в присутствии царицы и царевен… Словом сказать, в это время византийская идея торжествовала в Москве со всех сторон и во всех видах.

К довершению изумительного подобия с Византией и в Москве в образе царя является постница девица, и тут же с нею является целый ряд дел и событий с полнейшим отпечатком своих византийских первообразов.

Византийская культура понятий и здесь вырастила свой плод – царевну Софью, которая по идеалу византийских женщин смелою рукою взялась делать царское дело.

У царя Алексея Михайловича осталось большое семейство: три сестры, потом два сына и шесть дочерей от первой супруги, сын и две дочери от второй, которая осталась вдовою. В сущности, вся эта семья распадалась на два рода по происхождению цариц. Старшее племя принадлежало роду Милославских, младшее – роду Нарышкиных. Старшее племя было сильнее и по своему составу, и по возрасту лиц, и по числу, и по характеру приближенных людей, обыкновенно все царских родственников, а также родственников этим родственникам и т. д. Младшее племя было слабее, потому что по молодости положения не успело еще пустить во дворце и государстве таких широких и глубоких корней, связей, на каких давно уже держался род Милославских. На стороне Милославских, кроме того, было право старшинства; наследниками престола являлись двое сыновей Милославской, старших по возрасту, – Федор и Иван. Но и тот и другой были слабы здоровьем, а Иван был слаб и умом. Таким образом, право родового старшинства должно было уступить праву государственных интересов, и наследие престола по необходимости клонилось на сторону Нарышкиных, на сторону здорового и умного ребенка – царевича Петра, у которого к тому же была жива и мать – царица Наталья, по смыслу своего положения все-таки старшая во всей царской оставшейся семье, старшая своим царственным вдовством не только в своем, но и в другом, чужом роде.

К несчастью, это именно обстоятельство и послужило семенем нескончаемой вражды и ненависти между двумя родами. Для Милославских царица Наталья Кирилловна была уже тем ненавистна, что она была им мачеха, а мачеха в родовом быту по естественной причине всегда становилась как бы поперек дороги для детей и родичей первой жены, всегда вносила остуду в любовь отца к старой семье по той причине, что являлась представителем и естественным покровителем своей новой семьи. Здесь к источнику одной нераздельной семейной любви сходились два друг другу чуждых рода, которые вечно и боролись за свое право стоять ближе к этому источнику. Около царского престола, таким образом, собралось в это время достаточно обоюдной вражды и ненависти. Встал род на род, и начались усобицы. По законному порядку царское наследство получил старший из сыновей Федор Милославских. Подземные, никем не видимые силы дворских интриг тотчас и обнаружили свое действие. Нарышкины подверглись гонению, от них отнят был самый сильный человек из родственников – боярин Матвеев. Царицу и с малолетним царевичем намеревались даже совсем выселить из Кремля, т. е. из государева дворца.

Само собою разумеется, что Федор упразднил бы значение и влияние и того и другого рода, если бы царствовал долго, ибо в таком случае род его царицы, новый род, постепенно вытеснил бы прежних старых дворских родичей. Но он, как мы сказали, был слаб здоровьем и умер преждевременно, оставив 15-летнюю вдову – царицу Марфу Апраксиных.

Наследство по порядку старшинства должно было перейти к царевичу Ивану Милославских, слабому и здоровьем, и умом. Тогда уже не род Нарышкиных, в это время бессильный, а здравый разум боярства и дворянства определил быть на царстве царевичу Петру, а не Ивану, тем более что и сам болезненный Иван с охотою отказался царствовать.

Все это было обдумано, конечно, не в тот один час, когда скончался царь Федор. Об этом думали и гадали еще при его жизни, видя безнадежное его положение. Но так думала одна сторона, держа в уме вместе с личными и общие выгоды царства; другая сторона, род Милославских, думал иначе и также, предугадывая события, готовился заранее защищать свои выгоды и права.

Старшее племя гораздо сильнее чувствовало оскорбление, когда перевес падал на сторону младшего племени. На то оно и было старшим, чтобы владычествовать во дворе отца; а между тем владычество силою обстоятельств готово было ускользнуть из его рук. Требовалось употребить последние усилия, чтобы спасти царствующее положение своего рода.

Но какая же рука могла взяться за это дело? Мужской руки не было – царевич Иван был неспособен; а женской и, главное, девичьей руке, ибо налицо оставались только девичьи руки, было совсем неприлично, да и не только неприлично, но и ни с чем не сообразно браться за такое мужественное, великое государственное дело. Это было бы нарушением всех старых, от века строго чтимых домостроев и уставов жизни, это было бы несказанным стыдом и посрамлением и жизни, и самого этого дела. Словом сказать, такой подвиг противоречил всему умоначертанию древнего русского быта. И однако же, именно такой подвиг совершился. Девичья рука без девичьей застенчивости и без малейшего девичьего стыда взялась за дело и крепко его держала несколько лет.

При неспособном и постоянно больном брате умные сестры по необходимости должны были заступать его место, поддерживать его значение и влияние на дела. Если брат по природной неспособности вовсе не мог держать себя царем, то ведь он был не один: за ним стоял целый легион царедворцев, ласковцев, милостивцев его рода, которые теряли и приобретали с ним вместе, неразлучно и неразрывно. Для этих ласковцев нужна была опора. Они должны были непременно найти, создать для себя эту опору из тех, конечно, материалов, какие оказывались налицо. А налицо были родные, единоутробные сестры неспособного царя, цветущие возрастом и здоровьем. Около них и должно было сосредоточиться все то, что нуждалось в опоре; в их-то тереме и должна была утвердиться эта опора. В самом деле: к кому было обращаться за покровительством, за помощью? За кого можно было спрятаться в опасном случае? Чьим именем можно было защищать себя или прокладывать себе выгодную дорогу? Кто действительно способен был защитить гнездо Милославских от всяких дворских невзгод? Таким образом, терем сестер-царевен сам собою постепенно стал приобретать значение силы, стал приобретать политическое значение в государстве, чего никогда не бывало и никогда не могло быть в обыкновенное время, о чем невозможно было и подумать, о чем никогда не могли думать и сами царевны. Но такова сила исторических обстоятельств. Они делают иной раз чудеса. Государственная смута выдвигает вперед, на первое место, именно то, что так заботливо и попечительно, с такими авторитетными поучениями целые века пряталось назади, подальше от людских глаз. Государственная смута выдвигает вперед, на первое место, запрятанный в глубине двора девичий терем, дает ему небывалый политический смысл, успевает водворить этот смысл в девичьем уме – в том именно уме, который никогда и ни в каком случае и не признавался за ум, которому внимать было стыдом и посрамлением для всякого мужчины, т. е. для ума настоящего. «Да что на тебя дивить? У бабы волосы долги, да ум короток!» – писал Аввакум к своей возлюбленной ученице боярыне Морозовой. И вдруг этот короткий ум становится умом целого события, нескольких событий, умом всего государства. Как же не подивиться этому! Государственная смута создает девичьему терему положение, о каком никогда не могли мечтать все Аввакумы нашей старины. И терем сам чувствует, что такое положение ему по плечу, что достает у него силы удержать за собою это положение. Словом сказать, девичий терем как бы в отмщение за свое удаление от живой жизни перемудряет мудрость целых веков, выступает на сцену истории и мутит царством; производит в государевом дворе революцию, становится заводчиком неслыханного кроворазлития и в 1682 г. – во время стрелецкой казни бояр, и в 1698 г. – во время царской и боярской казни стрельцов.

В тереме дочерей царя Алексея было шесть девиц, уже возрастных, стало быть, способных придавать своему терему разумное и почтительное значение. В год смерти их брата – царя Федора, когда терем явно выступил вперед, старшей царевне Евдокии было уже 32 года, младшей Феодосии – 19 лет. Средний возраст принадлежал по порядку старшинства третьей царевне Софье – ей было около 25 лет. Второй по старшинству Марфе было 29 лет, четвертой – Екатерине – 23 года, пятой – Марье – 22 года. Все такие лета, которые полны юношеской жизни, юношеской жажды. Естественно было встретить в эти лета и юношескую отвагу, готовность вырваться из клетки на свободу, если не полную готовность, то неудержимую мечту о том, что жизнь на воле была бы лучше монастырской жизни в тереме. Ведь жили же люди свободно, такие же православные, такие же девы, например, в древнем Цареграде; такие же девы управляли там государством. Сестры царевны это знали. Они не могли этого не знать, потому что весь круг их познаний, их начитанности заключался именно только в знакомстве с византийскою историею и литературою. Устав каждодневной жизни требовал чтения как душеполезного подвига. Кроме поучений на каждый день, они читали жития; и конечно, жития святых жен были для них несравненно и назидательнее, и любопытнее других житий. Здесь они знакомились не только с иноческими идеалами, но и вообще с условиями, мотивами, формами, порядками и событиями византийской жизни. В это время они должны были особенно хорошо знать византийскую историю, ибо в миру двигался раскол, шли непрестанные толки и споры о вере, которые очень часто утверждали свои положения на этой истории. На каждом шагу приходилось если не читать, то слышать о том или другом событии этой истории, о той или другой исторической личности. Припомним, что в 1682г. царевны сами ходили рассуждать с раскольниками о делах веры в Грановитую палату. Знакомые терему люди, в числе которых находился, например, такой знаток тогдашней книжности, как Сильвестр Медведев, не говоря уже о его учителе, Симеоне Полоцком, который, как увидим ниже, едва ли не был главным просветителем терема,– всегда с раболепием готовы были и указать, и рассказать все то, что было нужно, или что возбуждало особое любопытство. С большою вероятностью возможно полагать, что терем часто рассуждал о том, как живали и что делывали когда-то в Цареграде тамошние цари и царицы. Подражание Цареграду обнаруживалось во многом. Отец царевен Алексей Михайлович даже в украшениях своего дворца прямо брал за образец дворец цареградский: и у него так же, как у тамошних царей, по сторонам трона лежали рыкающие львы[67]67
  Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Ч. I. Гл. II.


[Закрыть]. Брат царевен Федор Алексеевич замышлял установить по-цареградски служебное старшинство боярских чинов по 34 степеням, причем указывались и греческие наименования таких чинов: Доместик, Севастократор, Дикеофилакс, Стратопедархис и т.п.[68]68
  Архив историко-юридических сведений, изд. Н. Калачовым. Кн. I, отд. II, 19.


[Закрыть] Все это было, конечно, вычитано в царственных исторических книгах. Немудрено, что, подражая формам быта, подражали и византийским поступкам, тем более что вся культура знания или образованности шла оттуда же, вся выработка мысли и даже воображения была построена по византийским началам. К этому приводила вся наша старая книжность, чтение и учение.

Византийская литература и история воспитывала умы, оправдывая или обличая поступки и подвиги своими примерами, направляя самую жизнь к своим идеалам. В затруднительных обстоятельствах справлялись с нею, как с мудрою советницею. Таким образом, умы терема были по необходимости исполнены понятий и идеалов византийских. При жизни отца в тереме, конечно, господствовали одни только постнические идеалы. Те же идеалы остались бы господствующими и при жизни брата, т. е. до конца, если бы этот брат, царь Федор, обладал прочным здоровьем, был бы прочен на царстве. Но именно болезненное и безнадежное состояние его здоровья и было причиною, что идеалы терема устремились к другим целям. Болезнь царя подавала немалый повод и не одним царевнам размышлять о том, что будет с царством, или, иначе, что будет с людьми, приближенными к царскому родству Милославских. Болезнью Федора почва Милославских колебалась. Единым прибежищем оставался цветущий здоровьем и возрастом терем. Можно с большою основательностью думать, что ввиду таких обстоятельств еще при жизни Федора по терему стала ходить византийская мысль о возможности при слабом и неспособном брате править государством способной сестре. Мысль очень смелая для русской жизни, но она твердо опиралась на авторитет той же истории, которая укрепила в этой русской жизни и самый идеал терема. Притом знакомая история указывала превосходный образ для подражания, как нельзя лучше подходивший ко всем обстоятельствам дела, сохранявший в своих чертах все то, чего требовали и ум, и нрав, и все благочестие века. Таков именно был образ византийской царевны Пульхерии.

Пульхерия была дочь императора Аркадия и Евдокии – гонительницы Иоанна Златоуста. По смерти отца она осталась с малолетним братом Феодосием и тремя сестрами. В первое время государством управлял пестун царя-отрока – персиянин Антиох, который, однако ж, по неизвестным причинам вскоре был удален, и правительницею явилась Пульхерия – девятнадцатилетняя девица, принявшая вместе с тем и титул Августы. Она управляла империею изящно, как свидетельствуют летописцы, и воспитывала брата в благочестии и во всяких добродетелях. Великая набожность и благочестие были наилучшими украшениями ее царственного сана.

Подражая идеалам иночества, она дала обет сохранить до конца дней свою девственность, чему последовали и ее сестры.

Царский дворец, таким образом, стал уподобляться монастырю. Царевна строила церкви, богадельни, больницы, монастыри, определяя им из царской казны пристойное и довольное содержание. Брат Феодосий, достигший уже возраста, был малоспособен к царским делам и постоянно нуждался в опеке, а потому правление государством оставалось в руках Пульхерии почти во все время его долгого царствования. Она его женила на одной афинянке Евдокии. Наилучшая характеристика его царских дел заключается в следующем анекдоте. Он имел обычай подписывать свои указы, не читав, отчего, конечно, людям много бед бывало. Сестра много раз вразумляла его, но напрасно. Чтобы нагляднее показать ему, к чему ведет эта царская лень и небрежность, она однажды подала ему для подписи указ, в котором царь отдавал сестре в рабство свою жену-царицу. Указ по обыкновению был подписан. Пульхерия взяла к себе Евдокию как рабу, «сребром купленную». Царь оскорбился и зело вознегодовал на такое насилие сестры. Но ему был подан им подписанный указ. С тех пор Феодосий оставил свое безумие, говорит летописец.

Впоследствии интриги евнухов, а вместе с ними и самой царицы Евдокии успели поссорить брата с правительницею, и она была изгнана из царских чертогов; но это продолжалось недолго. Она снова возвратилась во дворец и управляла царством до самой кончины брата. После Феодосия царство уже по праву долгого правительства принадлежало ей. Но в то время и в Византии еще не было обычая, чтобы женщина, а тем более девица, прямо заступала место и лицо императора. Опасаясь нарушением этого обычая возбудить толки и неудовольствие в народе и желая, однако ж, сохранить за собою царственное положение, Пульхерия избрала в императоры, т. е. избрала себе в мужья, одного из бояр – начальника императорской гвардии Маркиана – человека простого, но весьма достойного и благочестивого. Она предложила ему императорский сан и свою руку под клятвою «соблюсти девственную чистоту неосквернену». В то время ей было уже 54 года. Таким образом, до конца дней она осталась девою непорочною.

Обстоятельства этой византийской истории во многом сходствовали, как упомянуто, с обстоятельствами, в которых находилась в описываемое время история московская, и идеал царевны Пульхерии должен был особенно привлекать умы московских царевен, точно так же посвящавших дни свои благочестивым подвигам и иноческому безбрачию. Было очень много родственного в положениях лиц, отдаленных друг от друга с лишком на 12 веков. Здесь на самом деле, в живых подвигах и поступках, высказывалась та великая истина, что семена известной умственной и нравственной культуры, в какое бы время они ни были положены в почву народного развития, рано ли, поздно ли всегда должны вырастить свои плоды. Древнерусский и собственно московский терем был именно таким плодом. Его семена, конечно, жили еще в то время, когда и русского имени не слышалось на земле. Перенесенные ветром цивилизации в эту простую, непосредственную почву, которая именовалась Русскою землею, они медленно, но неизменно росли, развивались и воспроизвели жизненные формы, во всем подобные своим первообразам.

Пример благочестивой Пульхерии был силен именно по особенной нравственной чистоте, по особенному благочестью, как представлялся ее образ летописцами. Этим самым наиболее и оправдывалось подражание ему.

Когда стало всем известно, что молодой царь долго не проживет, мысль воплотить на деле историю Пульхерии должна была получить решительное направление. Терем должен был показать всем, что он не только существует, но и имеет право присутствовать в великую минуту государственного события, что он не только член фамилии, но и ревнитель государственного дела. Первый шаг, однако ж, был очень труден. Требовалась сильная и смелая девичья рука, которая могла бы отпереть эти замкнутые веками теремные замки, отворить эти заржавевшие теремные двери. Терем был силен своею ненавистью к мачехе и ко всему ее роду; он воспитался в дворской подземной борьбе, стало быть, его герои, за исключением разве одной только старшей сестры Евдокии, обладали достаточною энергиею и вовсе не походили на смиренных и кротких монастырок, что они и доказали впоследствии. Но, смелые для потаенных подвигов, они робели всенародных очей, им страшно было выйти на площадь, страшно было откинуть свою постническую фату и смелыми глазами взглянуть прямо в лицо миру, мирским делам. Между тем в этом заключался весь смысл первого подвига.

Страшно было потому, что убеждение старого века почитало такой подвиг великим позором, великим соблазном и поношением не только для царского дома, но и для всей Палаты и для всего народа. Требовалось большого и очень хитрого ума, чтобы не уронить самое дело и провести его до конца, нисколько не оскорбляя общественной совести. Терем выставил именно такой ум. Герой явился в лице средней царевны Софьи.

Терем начал обнаруживать свои стремления самым незаметным образом. Он выразил непомерное горе о болезни брата-царя и беспрестанно посылал спрашивать о состоянии его здоровья, присовокупляя к этому свои скорби о том, что не может видеть больного, помогать ему, служить у его постели; что в такое время разлука с любимым братом очень огорчает и печалит сестер, и особенно Софью, сильнее других заявлявшую о своей привязанности к брату. В такое именно время и не было ни малейших оснований отказывать желанию сестры. Это было бы бесчеловечно. Таким образом, двери терема растворяются, и Софья является у постели больного, ходит за ним, не отлучается от него ни на шаг, сама подает ему все лекарства. Такой шаг из терема, по крайней мере с виду, не только никого не мог смущать, но и возвышал добродетели царевны. Необыкновенного и необычного в этом случае было только то, что царевна по необходимости являлась пред ближними боярами и всеми ближними людьми, которые окружали больного.

Предсмертная болезнь Федора продолжалась недолго. 16 апреля 1682г., в день Светлого воскресения, он еще совершал торжественный выход к заутрени в Успенский собор, а 27 числа к вечеру его уже не стало. Погребение, по обычаю того времени, совершилось на другой же день. По такому же обычаю, принятому в царском дворце, царский гроб всегда провожали только вдовствующая царица и государь-наследник. Остальные члены царского семейства прощались с покойником во дворце и в собор на погребение никогда публично не выходили. На похоронах царя Алексея присутствовали только его сын Федор – наследник царства (которого при этом, вероятно за болезнью, несли в креслах комнатные стольники) и вдова умершего царя царица Наталья Кирилловна, которую несли в санях дворяне[69]69
  Однако Рейтенфельс говорит, что за царицею, у которой лицо было закрыто и голова склонена на грудь какой-то благородной дамы, «сзади шли в трауре пять царских дочерей от первого брака». В разрядной записке сказано: «А потому великую государыню царицу и великую к нягиню Наталию Кирилловну несли в санях дворяне; а сани были обиты сукном черным и на государыне царице покров был суконный черный же. А за нею, великою государынею царицею, шли: боярыни и кравчеи и казначеи верховые и иных чинов женского пола в черном же платье». О царевнах не упомянуто. – Дворцовые разряды. Т. III. С. 1643.


[Закрыть].

Точно так же на погребении царицы бывал один государь и из сыновей «объявленный» наследник престола. Так, в 1669 г. марта 3-го за гробом царицы Марьи Ильичны шел только царь и царевич Алексей Алексеевич, за год перед тем всенародно объявленный наследником престола. Другие царевичи – Федор и Иван и все царевны – сестры и дочери царя не следовали за гробом матери и оставались в это время в своих хоромах.

По крайней мере, так об этом свидетельствуют современные разрядные записки вопреки словам Котошихина, который вообще говорит, что на провожании бывали все члены царского семейства. Но т.к. это провожание было церемониальным всенародным выходом, а на подобных выходах, по свидетельству тех же официальных записок, дети и все семейные государя никогда не являлись, и только крайний случай царской смерти давал место в такой церемонии одной вдовствующей царице, о чем те записки всегда и упоминают, то слова Котошихина можно объяснить лишь тем, что он не разумел здесь выхода публичного, что царевны в это время шли, как бы сказать, инкогнито, скрытно, без официального о том объявления и без обычной чиновной обстановки, как Котошихин и замечает, что «шли все вместе, без чину — царица, царевны, боярыни, много множество народа, мужска пола и женска, рыдающе и плачуще»; а дальше прямо говорит, что на погребении царевичей и царевен, братьев и сестер царевны не бывают.

Верно одно, что в таких церемониях чиновно, официально присутствовали только царь и царевич-наследник. Старый чин двора, чин всей публичной его жизни никого из домашнего мира не допускал присутствовать на этих выходах публично, открыто всему народу.

На погребении царя Федора должен был присутствовать избранный в самый час его кончины 10-летний царь – Петр Алексеевич. По необходимой причине, по случаю его малолетства, его сопровождала вдовствующая царица-мать – Наталья Кирилловна. 15-летнюю вдову умершего царя, царицу Марфу Матвеевну Апраксиных, несли в санях стольники до Красного крыльца, а потом дворяне. Но рядом с избранным царем, также церемониально, по-царски, вышел на провожание и терем в лице царевны Софьи. Подвиг был очень смелый и дерзкий, даже наглый, ниспровергавший старые обычаи и позоривший благочестивый чин жизни царского дворца. Но для терема он был неизбежным, настоятельно необходимым последствием всего того, что постоянно и давно там готовилось. Царица Наталья Кирилловна, конечно, не смогла вынести такой новины прямо, в виду всего боярства и всего народа, издевавшейся над достоинством ее особы, как и над достоинством малолетнего царя. Лицо дочери-царевны в этом случае заслоняло своим царским выходом лицо матери-вдовы. Кроме того, этот подвиг Софьи обнаруживал в полной мере, как твердо и неуклонно она решалась вести борьбу с мачехою, идти к своей властолюбивой цели. Когда гроб поставили на уготованном месте среди храма, говорит современная записка, царь с матерью, поцеловав мощи, изволил идти к себе и у обедни и на отпеванье не были. До конца службы и церемонии оставались только царица Марфа и царевна Софья. Терем пришел в смятение от такого поступка царицы Натальи и в лице старшего поколения от теток Анны и Татьяны выслал ей поучение, что брату так делать не годится и неприлично. Нарушая сам дедовские обычаи и старое приличие, терем зорко сторожил за их исполнением на противной стороне. Рассказывают, и это очень верно, что Софья, провожая брата, изъявляла свое горе страшным воплем и, идя с похорон, также вопила и причитала пред народом: «Извели покойного брата злые люди, остались мы теперь круглыми сиротами, нет у нас ни батюшки, ни матушки и никакого заступника; брата нашего Ивана на царство не выбрали. Умилосердитесь над нами, сиротами! Если в чем провинились мы пред вами, отпустите нас живых в чужие земли, к королям христианским…»[70]70
  Соловьев С. М. Указ. соч. Т. XIV. Дополнение. С. XXVII; т. XIII. С. 339.


[Закрыть] Все это было в порядке тогдашних обычаев, и вопить на похоронах с причитаньями было прямым долгом всех горевавших о покойнике. Это было надгробное слово покойнику, где обыкновенно выставлялись ярко все его добродетели и все горе оставшихся по нем родных. После похорон двери терема затворились, и он замолк. Но он умел иным образом разговаривать с народом, и особенно со стрельцами, сила которых была так ему надобна. По городу пошли слухи – одни возмутительнее других. Между прочим тайком рассказывали, что будто бы брат царицы Натальи, Иван Кириллович Нарышкин, только что возвращенный во дворец из опалы, надевал на себя царскую порфиру, диадиму и корону, садился на трон, говорил, что ни к кому царский венец так не пристанет, как к нему, что в этом положении застала его царица Марфа и царевна Софья, начали его упрекать за неслыханную дерзость при царевиче Иване; что он, соскочив с трона, кинулся на царевича, схватил его за горло и чуть не задушил[71]71
  Устрялов Н. Г. Указ. соч. Т. I. С. 31.


[Закрыть].