Читать книгу "Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях"

Так иногда совершались выборы невест у царей византийских, так по необходимости они стали совершаться и у московских государей, следовавших во многом своим первообразам по устройству государственных и царских домашних порядков. О том же первом браке великого князя Василия, совершенном по всенародному избранию невесты, свидетельствуют, кроме Герберштейна, и другие иностранцы, тоже современники Василия. Павел Иовий обозначает это избрание уже как бы общим установлением, давним обычаем: «Московские государи, – говорит он, – желая вступить в брак, повелевают избрать из всего царства девиц, отличающихся красотою и добродетелию, и представить их ко двору. Здесь поручают их освидетельствовать надежными сановникам и верным боярыням, так что самые сокровенные части тела не остаются без подробного рассмотрения. Наконец, после долгого и мучительного ожидания родителей та, которая понравится царю, объявляется достойною брачного с ним соединения. Прочие же соперницы ее по красоте, стыдливости и скромности нередко в тот же самый день, по милости царя, обручаются с боярами и военными сановниками. Таким образом, московские государи, презирая знаменитые царские роды, подобно оттоманским султанам, возводят на брачное ложе девиц большею частью низкого и незнатного происхождения, но отличающихся телесною красотою».

Франциск-да-Колло рассказывает следующее: «Великий князь Василий, вздумав жениться (это было еще при его отце), обнародовал во всем государстве, чтобы для него выбрали самых прекраснейших девиц, знатных и незнатных, без всякого различия. Привезли их в Москву более 500: из них выбрали 300, из 300–200, после 100, наконец только 10, осмотренных повивальными бабками; из сих 10 Василий избрал себе невесту и женился на ней (на Соломонии). Однако ж не имел удовольствия быть отцом и потому не весьма уважал супругу, так что я, находясь в Москве, должен был ходатайствовать о свободе брата ее, сидевшего в темнице за легкую вину»[111]111
  Карамзин Н. М. Указ. соч. Т. VII. Примеч. 402.


[Закрыть]. Противоречие сказаний Герберштейна и Франциска-да-Колло о 1500 и 500 девицах весьма согласимо с истиной, ибо цифра 1500 могла обозначать все число девиц-невест, которые были написаны в выбор соответственно тем качествам, какие требовались для государевой невесты.

С порядком предварительного выбора по разным местностям нас знакомят отчасти самые грамоты, которые в это время рассылались ко всем помещикам или служилым людям. Из них мы узнаем, что в областные и другие города посылали доверенных людей из окольничих или из дворян с дьяками, которые заодно с местною властью, с наместником или воеводою и должны были пересмотреть всех девиц назначенного округа. Между тем по всему округу, во все поместья пересылалась государева грамота с наказом везти дочерей в город для смотра. Помещики собирались с невестами и затем избранных везли уже в Москву. Для многих, вероятно, по бедности этот местный съезд был делом не совсем легким и потому иные не слишком торопились исполнять царский наказ.

По случаю первой женитьбы царя Ивана Васильевича зимою 1546–1547г. были разосланы следующие грамоты, текст которых для удобства в чтении мы несколько поновляем: «От великого князя Ивана Васильевича всея Руси в нашу отчину в Великий Новгород, в Бежицкую Пятину, от Новгорода верст за сто и за полтораста и за двести, князем и детям боярским. Послал я в свою отчину в Великий Новгород окольничого своего Ивана Дмитриевича Шеина, а велел боярам своим и наместникам князю Ю. М. Булгакову да Василью Дмитриевичу да окольничему своему Ивану смотрити у вас дочерей девок – нам невесты. И как к вам эта наша грамота придет, и у которых у вас будут дочери девки, и вы б с ними часа того ехали в Великий Новгород; а дочерей бы у себя девок однолично не таили, повезли бы часа того не мешкая. А который из вас дочь девку у себя утаит и к боярам нашим… не повезет, и тому от меня быть в великой опале и в казни. А грамоту посылайте меж себя сами, не издержав ни часа». Другая: «В Вязму и в Дорогобуж князем и детем боярским дворовым и городовым. Писал к нам князь Ив. Сем. Мезецкой да дворцовой дьяк Гаврило Щенок, что к вам послали наши грамоты, да и свои грамоты к вам посылали, чтоб по нашему слову вы к ним ехали с дочерьми своими, а велел я им смотрити у вас дочерей, себе невесты. И вы-де и к ним не едете и дочерей своих не везете, а наших грамот не слушаете. И вы то чините не гораздо, что наших грамот не слушаете. И вы б однолично часа того поехали с дочерьми своими ко князю Ив. Сем. Мезецкому да к дьяку. А которой из вас к ним с дочерьми своими часа того не поедет, и тому от меня быти в великой опале и в казни. А грамоту посылайте меж себя сами, не издержав ни часу»[112]112
  Собрание государственных грамот и договоров. Т. II. № 34, 35.


[Закрыть].

Через месяц после написания этой последней грамоты от 4 генваря 1547г. царь уже повенчался с Анастасиею Романовой, избранной, стало быть, также из множества девиц[113]113
  В житии Геннадия Костромского и Любимоградского чудотворца рассказывается первое его чудо, как он пророчески благословил девицу Анастасию, что будет она царицею «всему миру». Некогда случилось ему прийти в царствующий град Москву с двумя своими учениками. Пришли они, несомненно, в знакомый уже дом к боярыне Ульяне Федоровне – жене Романа Юрьевича Захарьина (умершего в 1543 г.). Боярыня со своими сыновьями Данилою и Никитою встретила путников с большим почетом, честь воздав преподобному старцу Геннадию. Преподобный благословил сыновей, и потом провели его в другие хоромы, где была дочь боярыни Анастасия. Преподобный, сотворив молитву и благословя девицу, касаясь рукою своею на главе ее, сказал: «Благого корени благая отрасль, благия отрасли ветвь плодовитая и розга прекрасная чадо сие!» Потом сказал девице во услышание всем: «Будеши нам государыня царица благоверная всему миру». Удивилась боярыня с чадами своими и со всеми людьми недоуменным словесам Преподобного. И все сбылось по пророчеству его.


[Закрыть].

Должно полагать, что лицам, которые пересматривали невест на месте, давался какой-либо наказ словесный, а всего вернее – писаный с подробным обозначением тех добрых качеств, какие требовались для невесты государевой вообще и по желанию жениха в особенности. Без сомнения, немаловажное место занимала здесь и мера возраста или роста, с которою ездили осматривать невест в Византии. Затем, после смотра, все избранные первые красавицы области вносились в особую роспись с назначением приехать в известный срок в Москву, где им готовился новый смотр – еще более разборчивый, уже во дворце при помощи самых близких людей государя. Наконец избранные из избранных являлись на смотрины к самому жениху, который и указывал себе невесту также после многого «испытания». Впрочем, надо думать, что жених участвовал в разборе всех невест, которые были привозимы в Москву, ибо сюда, как мы заметили, съезжались уже избранные, первые красавицы областей. О царе Иване Васильевиче повествуют, что для избрания третьей супруги к нему «из всех городов свезли невест в Александрову слободу, и знатных, и незнатных, числом более 2000. Каждую представляли ему особенно. (Испытанию о девицах многу бывшу надолзе, говорит сам государь.) Сперва он выбрал 24, а после 12, коих надлежало осмотреть доктору и бабкам; долго сравнивал их в красоте, в приятностях, в уме; наконец предпочел всем Марфу Васильевну Собакину – дочь купца новогородского, в то же время избрав невесту и для старшего царевича – Евдокию Богдановну Сабурову». Касательно избрания невест царем Иваном Васильевичем его современник – иностранец Гейденштейн рассказывает, «что изо всей России собираемые царские невесты живут обыкновенно в одном большом доме; что в каждой комнате стоит 12 кроватей и трон; что царь, провождаемый только одним старцем, входя в комнату, садится на трон; что невесты одна за другою становятся перед ним на колени и, бросив к его ногам платок златотканный с жемчугом (ширинку), удаляются…»[114]114
  Карамзин Н. М. Указ. соч. Т. IX. С. 110 и примеч.


[Закрыть].

По другому известию, немчин Гейденсталус сам слышал из уст одной боярской дочери, которая была и сама в числе девиц на смотре царском во время избрания Собакиной, что это избрание происходило таким образом: царь повелел всем своим князьям и боярам дочерей своих, которые к замужеству достойны, привезти всех в Москву. На пребывание им был устроен дом преизрядный, украшенный, со многими покоями; во всякой палате было 12 постелей, для каждой девицы особо. Все девицы в том доме и пребывали, ожидая царского смотра. В назначенное время царь приходил в тот дом в особливую ему изготовленную палату с одним зело престарелым боярином и садился на украшенном стуле. Те боярские и княжеские дочери, убравшись в лучшие свои девические уборы и дорогие платья, приходили пред царя по порядку, одна после другой, и покланялись до ног его. Царь всякой девице жаловал платок, расшитый золотом и серебром, унизанный жемчугом, бросая девице на груди ей, и которая ему понравилась, ту и взял себе в жены, а всех остальных отпустил и пожаловал вотчинами и деньгами. Об этой церемонии, не ведая ее подлинно, прибавляет автор, древние истории писатели «многия плетаху лжи» на великих царей российских, якобы они те заповеданные товары сами высматривали, и «другая прочия басни лживыя слагаху» по ненависти к российскому народу[115]115
  Московская, или Российская история. Рукопись нашего собрания // Пер. 1741 г.


[Закрыть].

Коллинс, современник царя Алексея, говорит, что когда дело решалось, то сам царь подавал избранной платок и кольцо; эти-то брачные знаки, в действительности, быть может, и означали акт избрания. Свадебные разряды свидетельствуют, что подобные же общие выборы невест при царе Иване Васильевиче происходили и при женитьбе его братьев.

В 1547г. сентября 18-го «приговорил государь брата своего князя Юрья Васильевича женити; и ходил государь с ним к Макарию-митрополиту, чтобы князя Юрья женитися благословил; и велел боярам и князем дочери девки привезти на свой царской двор; и как девки свезли и царь и князь Юрья девок смотрели; и полюбил князь Юрья княжну Дмитриеву дочь Федоровича Палицкого, княжну Ульяну. В 1549г. сентября 1-го приговорил государь женить брата своего князя Володимера Андреевича, удельного; и приговорил прописать у бояр и князей дочерей-девок и по времени их пересмотреть; и тогда свадьбу государь отложил для своего походу к Казани; а приговорил смотреть после Казанского дела. И мая 24-го смотрел царь и князь Володимер девок и полюбил девку Авдотью – Александрову дочь Михайловича Нагова»[116]116
  Древняя российская вивлиофика. Ч. XIII. С. 36, 46.


[Закрыть].

После избрания царскую невесту торжественно вводили в царские особые хоромы, где ей жить, и оставляли до времени свадьбы на попечении дворовых боярынь и постельниц – жен верных и богобоязливых, в числе которых первое место тотчас же занимали ближайшие родные избранной невесты, обыкновенно ее родная мать или тетки и другие родственницы. Введение невесты в царские терема сопровождалось обрядом ее царственного освящения. Здесь с молитвою наречения на нее возлагали царский девичий венец, нарекали ее царевною, нарекали ей и новое царское имя. Вслед за тем дворовые люди «царицына чина» целовали крест новой государыне. По исполнении обряда наречения новой царицы рассылались по церковному ведомству в Москве и во все епископства грамоты с наказом, чтобы о здравии новонареченной царицы Бога молили, т. е. поминали ее имя на ектениях вместе с именем государя.

С этой минуты личность государевой невесты приобретала полное царственное значение и совсем выделялась из среды подданных и из среды своего родства, так что даже и отец ее не смел уже называть ее своею дочерью, а родственники не смели именовать ее себе родною. Но само собою разумеется, что такие отношения царицына родства существовали как бы только в идее, в отвлечении, в идеальных представлениях о недосягаемой высоте царского сана, о недосягаемом его освящении, к которому так близко становилась избранная девица. На самом же деле родство царицы хотя и теряло право для государственного приличия именовать ее своею родною, хотя и не осмеливалось иначе называть ее, как великою государынею-царицею, но все-таки по своему влиянию оставалось ее родством и всегда быстро восходило на степень самых близких людей к государю, быстро возвышалось до значения всемогущих временщиков. По большой части ее-то родство и управляло государством во всех внутренних, так сказать, домашних государственных делах. «А жалует царь по царице своей,– говорит Котошихин,– отца ее, а своего тестя, и род их с низкие степени возведет на высокую, и кто чем не достанет, сподобляет своею царскою казною, а иных рассылает для покормления по воеводствам в городы, и на Москве в приказы, и дает поместья и вотчины; и они теми поместьями, и вотчинами, и воеводствами, и приказным сиденьем побогатеют».

Таково было беззастенчивое вотчинное управление государством, по которому в силу общих и неколебимых, освященных веками убеждений родство и в царском, как и в частном правительственном быту всегда приобретало первое право пользоваться властью своего родича, а стало быть, и всеми выгодами его высокого общественного положения. Это было на самом деле непререкаемое право всех родичей, ибо по идеям родового быта они всегда и приобретали, и теряли, возвышались и падали заодно со своим родом. Отдельная от рода личность не была мыслима в то время; она сливалась с родом в органическое целое, а потому не могла даже и понять какой-либо раздельности интересов и выгод в кругу родовой связи. Возвышавшийся где бы ни было родич всегда оставался в кровном убеждении, что за собою должно возвышать прежде всего свое родство, что это – дело естественное; а родство всегда тоже почитало своим естественным родовым правом не только ожидать, а и требовать себе всех выгод, приобретаемых в обществе его родичем. Такой именно порядок идей господствовал в среде всех житейских общественных связей и всяких властных, господарских отношений.

Государевы невесты очень нередко избирались из бедных и простых дворянских родов, а потому и возвышение их родства выпадало на долю самым незначительным людям. Коллинс рассказывает, что отец царицы Марьи Ильичны Милославских, Илья Данилович, происходил из незнатного и бедного дворянского рода и прежде служил кравчим у посольского дьяка Ивана Грамотина. Дочь его, будущая царица, хаживала в лес по грибы и продавала их на рынке. О царице Евдокии Лукьяновне Стрешневых, супруге Михаила, ее же постельницы говаривали: «Не дорога-де она, государыня; знали они ее, коли она хаживала в жолтиках (простых чеботах); ныне-де ее, государыню, Бог возвеличил!» О царице Наталье Кирилловне Шакловитый, предлагавший ее принять, т. е. погубить, говорил царевне Софье: «Известно тебе, государыня, каков ее род и какова в Смоленске была: в лаптях ходила!»

Весьма понятно после того, с какою завистью и ненавистью встречали во дворце родство новой царицы, с каким опасением смотрели на новых людей – ее родичей – все лица, находившиеся в близости и в милости у государя, сидевшие прочно в своих пригретых гнездах по разным частям дворцового и вообще приказного управления. Выбор государевой невесты поднимал в дворовой среде столько страстей, столько тайных козней и всяческих интриг, что это государево дело редко проходило без каких-либо более или менее важных и тревожных событий в его домашней жизни.

Избранная невеста, вступая во дворец царевною, среди радостей и полного счастия, неизобразимого для простой девицы и особенно для ее родных, вовсе не предчувствовала, что именно с этой минуты участь ее держится на одном волоске, что именно с этой минуты ее личность становится игралищем самых коварных, низких и своекорыстных замыслов. Те же самые люди, которые с дворским раболепием служили ей, с дворским раболепием заискивали ее особого расположения, земно кланялись ей как новонареченной царице; те же самые люди, которые так были близки ее царственному жениху, так были любимы им и, казалось, так добродушно и искренно радели о его счастии и, стало быть, о счастии избранной им супруги, – эти-то самые люди и являлись в тайных своих замыслах первыми и, можно сказать, единственными ее врагами.

Недоступный, замкнутый царский терем с его просторною и прохладною жизнью в смысле всякого изобилия и великолепия, всяческого раболепства и ласкательства являлся на деле самым открытым местом для действий потаенных врагов и самым тесным и опасным местом для жизни. Простое легкое нездоровье было достаточно для того, чтобы враги воспользовались этим обстоятельством и облекли его в дело величайшей важности и величайшей опасности даже для здоровья самого государя, всегда обвиняя при этом и родство невесты, будто оно нарочно скрывает какую-либо неизлечимую ее болезнь, разумеется, для того, чтобы не лишиться ожидаемого высокого благополучия вступить в близость к государю. Враги употребляли большие старания чем-либо в действительности испортить здоровье царевны-невесты и таким образом лишить ее царской любви, выселить из дворца, и тогда новый выбор государевой супруги направить согласно своим потаенным целям.

С подробностями таких печальных событий в государевой жизни лучше всего познакомит нас история царских невест.

Скорбь разлуки с избранною невестою именно вследствие дворских интриг должен был испытать из царей первый Иван Васильевич Грозный. Со многим и долгим испытанием (в 1572г.) он избрал в супруги девицу Марфу Васильевну Собакину. Она была испорчена еще в невестах и скончалась с небольшим через две недели после свадьбы, совершенной царем вопреки обычному предубеждению и страху за собственное здоровье. Об этом засвидетельствовал сам царь, когда просил соборного разрешения вступить потом в четвертый брак на Анне Алексеевне Колтовских: «Ненавидяй добра враг, воздвиже ближних многих людей враждовати на царицу Марфу, еще в девицах сущу, точию имя царское возложено на нее, и тако ей отраву злую учиниша. Благоверный же царь великий князь, положа на Божие всещедрое существо упование, либо исцелеет, поя за себя девицу Марфу, и только была за ним две недели и преставися. И понеже девства не разрешил третьего брака, царь и великий князь о таковых много оскорбися и хоте облещися во иноческое»[117]117
  Древняя российская вивлиофика. Ч. XIII. С. 105.


[Закрыть]. Подозрение в порче пало на родство прежних цариц – Анастасии Романовых и Марьи Черкасских. Был розыск и были казни, по Карамзину, пятая эпоха душегубства, в которую погиб в числе других князь Михайлович Темрюкович Черкасский – брат царицы Марьи. К сожалению, дело об этом розыске со множеством разных других дел, весьма важных для истории Ивана Грозного, до нас не дошло, и потому мы не имеем никаких оснований делать решительные заключения ни о той, ни о другой стороне.

Более подробностей о подобных событиях царской жизни сохранил нам XVII в. Так, следственное дело о болезни первой невесты царя Михаила Феодоровича, Марьи Хлоповой, довольно близко знакомит нас с характером дворских отношений в этих обстоятельствах и вообще с подробностями домашней жизни избранных государевых невест. По вступлении на царство 16-летний Михаил Феодорович – юноша кроткий и тихий, благоуветливый и покорный, как отзывается о нем летописец, до возвращения из плена своего отца, Филарета Никитича, находился в полной опеке матери – великой старицы-инокини Марфы Ивановны. В первое время близкими к нему людьми явились, конечно, его родственники, как всегда и бывало. Да и кому же, кроме родства, вернее и безопаснее было поручить береженье молодого государя, особенно вскоре после общих, всенародных смут ввиду бывших постоянных измен и даже убийств, от которых не могли спастись государи-предшественники. Без сомнения, по совету родственников и по назначению Марфы Ивановны ближайшие и самые важные дворовые должности при Михаиле отданы были в 1613 г. двум его двоюродным братьям – Борису и Михаилу Салтыковым. Первый назначен дворецким, второй – крайчим. Близость к молодому, неопытному и покорному государю очень скоро возвысила их до значения самовластных и самоуправных временщиков. Хозяйничая своевольно и безответственно во дворце, они давали чувствовать свою власть и в общих делах государства, так что многие с нетерпением ожидали приезда из плена царского отца Филарета Никитича, который один только своею отцовскою властью мог остановить это боярское своеволие, всегда поднимавшееся во время малолетства или неспособности государей.

Вот что рассказывает правдивый современник об этих первых годах Михайлова царствования: «Бе же царь млад… и не бе ему еще толика разума, еже управляти землею, но боголюбивая его мати, инока великая старица Марфа, правя под ним и поддержая царство со своим родом… Но и сему… царю… не без мятежа сотвори державу враг диавол древний, возвыся паки владущих на мздоимание, которые царя ни во что же вмениша и небоящеся его, понеже детеск сый… всю землю Русскую разделивше по своей воли, яко и его царская села себе поимаша…» Почти то же самое рассказывают и иностранцы-современники[118]118
  Записки о России XVII в. по донесениям голландских резидентов // Вестник Европы. 1868. Кн. I.


[Закрыть].

После венчания царским венцом 11 июля 1613 г. следовало подумать и о венчании брачным венцом, как водилось исстари. Неизвестно, однако ж, тогда ли начались об этом государевы заботы. Только в 1616 г., когда царю был уже 20-й год, мать благословила его на это доброе дело, которое было желательно и для всей земли, испытавшей столько бед и потому вполне желавшей, чтобы новый царский род неколебимо утвердился на престоле.

Для обиранья невесты к его государской радости, по установившемуся обычаю, были, вероятно, собраны во дворец все тогдашние красавицы, дочери дворян и вообще служилого помещичьего сословия. Царь выбрал в невесты Марью Ивановну Хлопову – дочь московского дворянина. Как только дело было решено, государь велел позвать к себе ее родных: отца, мать и всех, кто был налицо, все родство. Это-то родство и было всегда ненавистно старым временщикам. Здесь являлись соперники – незнатные, небогатые, но сильные впоследствии, влиятельные по свойству с царицей, с которыми впоследствии трудно было ладить, от которых нельзя было ждать добра, ибо и они тоже всегда почитали себя прямыми и самыми ближайшими кандидатами в такие же временщики. По этим причинам старые любимцы государя должны были употреблять все усилия, чтобы направить выбор царской невесты соответственно своим личным целям. Для них, например, очень важно было, чтобы близкие родные и все родство будущей царицы не было слишком значительно по своим личным достоинствам или заслугам.

Родных Хлоповой позвали в Верх, к Рождеству на Сени, т.е. на царицыну половину дворца. Здесь вышли к ним Борис да Михайло Салтыковы – первые люди во дворце – и велели им тут подождать до государева указу. Затем позвали их к государю в хоромы, в Переднюю. Там сказал им государь сам, что он «производил взять себе для сочетанья законного брака Иванову дочь Марью, а их родственницу, и они б ему служили и были при нем близко». Родные будущей царицы ударили челом государю, благодаря за неизреченное жалованье. С этой минуты они были при государе близко; они становились своими людьми государю, могли свободно ходить во дворец к нареченной невесте.

Государеву невесту поместили у государя в верхних хоромах, в теремах; нарекли ее царицею, а имя ей дали Настасья, очень вероятно – в память царской бабки Анастасьи Романовны, первой супруги Грозного. «И молитва наречению ей была, и чины у ней уставили по государскому чину, т. е. честь и береженье к ней держали, как к самой царице; и дворовые люди крест ей целовали, и на Москве, и во всех епископьях Бога за нее молили, т. е. поминали на ектеньях».

В Верху, в хоромах при нареченной царице жила Марья Милюкова – одна из придворных сенных боярынь, также мать царицы и ее бабка – Федора Желябужская. Родственники сначала приходили челом ударити временем, потом ходили к ней по вся дни и ездили с государем на богомолье к Троице, когда он отправился туда вместе с матерью и невестою молить Бога о благополучном сочетанье браком. Это было 16 мая 1616 г. Все происходило по заведенному искони обычному порядку; все шло благополучно, без всякой помехи; невеста чувствовала себя во всем здоровою, кушала царские сладкие яства, без сомнения, веселилась новою жизнью и ожидаемым счастьем, которое должно было возвысить и весь ее род. Так прошло около месяца. 9 июня «государыня царевна и великая княгиня Настасея Ивановна всея Руси государыне и великой старице иноке Марфе Ивановне на новоселье челом ударила: два сорока соболей, один 30 руб., другой 25 руб.». Вероятно, свекровь в это время построила себе в Вознесенском монастыре новые хоромы.

Из родных царевны заметно выдвинулся ее дядя Гаврила Васильевич Хлопов – по-видимому, человек очень неглупый, бывалый, стойкий и прямой. Очень понятно, что он-то особенно и не мог понравиться Салтыковым. Однажды ходил государь в Оружейную палату и смотрел оружейную казну. Оружейною палатою, где выделывалась всякое царское оружие, заведовал тогда Михайло Салтыков, исполнявший кроме должности кравчего и должность оружничего, которая также всегда поручалась близкому и доверенному человеку. Поднесли к государю турецкую саблю и почали хвалить. Салтыков как полный хозяин царского оружейного заведения, а следовательно, и знаток дела, выхваляя своих мастеров, стал говорить, что и на Москве, т.е. в Оружейной Палате, государевы мастеры такую саблю сделают. Государь передал смотреть саблю в руки Гавриле Хлопову, спрашивая его: как он думает, сделают ли такую саблю в Оружейной палате? Осмотрев саблю, Хлопов ответил: «Пожалуй, сделают, только, думаю, не такову, как эта». Мог ли Салтыков, оружничий, перенести хладнокровно такое противоречие своему отзыву, а может быть, и хвастовству. Рассерженный, он вырвал у Хлопова саблю, примолвив, что говорит он не знаючи[119]119
  Когда это было – неизвестно. В расходных дворцовых записках значится, что 10 мая в Оружейный приказ из домовой государевой казны была отпущена «сабля булатная тевриская (теврисский выков) ножны хоз черной, оковы булатные, цена 5 р.» Быть может, это та самая сабля, которую похвалил государь. В Оружейной палате сохраняется булатная сабля прорезная с богатой золотой насечкой и с русскою подписью латинскими, т. е. польскими буквами: «Сей тесак сделан повелением государя царя и в. к. Михаила Феодоровича всея Русии в пятое лето (1617 г.) государства его месяца… по приказу крайчево и оружничево Михаила Михаиловича Салтыкова, делал мастер Nial Proswit». Нет никакого сомнения, что эта сабля сделана по приказанию Салтыкова в подтвержденье своих слов, что и в Москве сумеют сделать саблю не хуже турецкой.


[Закрыть]. Знал ли Хлопов действительно толк в этом деле или выразил только простое сомнение умного и бывалого человека, но не уступил оружничему, побранился с ним и «поговорил с Салтыковыми гораздо в разговор». Все это делалось при самом царе и все это напоминает поведение олигархов во время молодости дедушки Михаила царя Ивана Васильевича Грозного. С тех пор Салтыковы невзлюбили Хлоповых, а это почти решало участь царской невесты. Бороться с такими сильными и влиятельными людьми было невозможно людям, еще только приближавшимся к доверию государя. Недели две спустя после того, как дядя невесты «поговорил гораздо в разговор» с оружничим, Михаилом Салтыковым, нареченная царица начала понемогати, появилася болезнь, «рвало и ломало нутр и опухль была… а была ей блевота не вдруг, сперва было дни с три и с четыре, да перестало, а после того спустя с неделю опять почала блевать». Родные думали, что это случилось от сладких ядей, потому что «едала сласти, и они ей говорили, чтоб сластей кушала не много, и оттого та болезнь блевота почала быть в ней меньше». Само собою разумеется, что, как только Хлопова заболела, отец и бабка ее тотчас доложили о том государю и государыне-старице Марфе Ивановне. Государь сейчас же велел дохтурам болезни ее смотрити. Но леченье по необходимости должно было идти чрез посредство крайчего Михаила Салтыкова, которому как крайчему и лицу самому доверенному государь, естественно, доверял и леченье своей невесты.

В первое время Салтыков призвал доктора Валентина Бильса. Доктор болезнь нареченной царицы своим дохторством смотрел; по его отзыву, она в то время была больна тем: «Желудок у нее в те поры был бессилен и не варил, и селезенка опухла. Та болезнь,– заметил он,– бывает от желудка, как желудок бывает ветрен; а как желудок будет здоров, и то все минуется, да от той болезни и в почках бывает болезнь и блевота; он такие болезни лечивал и многим пособлял, а плоду и чадородию от того порухи не бывает…» Бильс прописал лекарство, которое по порядку тогда же было записано в книгах, в аптекарской палате, и передано в руки отцу невесты – Ивану Хлопову. В другой раз лекарство было прописано спустя неделю. Лекарство по тогдашним понятиям вообще было делом весьма подозрительным и опасным, а при настоящих обстоятельствах оно могло казаться на самом деле отравою. Отец невесты зорко наблюдал за Салтыковыми. Подозрительность его не оставляла без внимания и малейшего случая, сколько-нибудь сомнительного в поведении бояр. «Меж себя они шептали… и пришед Михайло Салтыков, велел ему взяти из аптеки скляницу с водкою и отнести к дочери его Марье, а сказали, что она от того будет больше кушать». Он взял у Бильса скляницу и отдал в хоромы Марье Милюковой – невестиной боярыне. Но в хоромах, вероятно, по общему совету, держали себя крепко от подобных водок и не употребляли их. Вместо сомнительной водки там больной давали «пити воду святую с мощей, а имали крест (с мощами)» у Волынских, который, вероятно, славился исцелениями. Давали также камень безуй. «И оттого ей дал Бог исцеленье, исцелела и полегчало вскоре; и после того болезнь не поминывалася».

Это было врачеванье настоящее, которое предписывалось старым благочестием и оправдывалось общим убеждением народа в его непререкаемой помощи. Докторское врачеванье по тому же убеждению все еще имело вид врачеванья бесовского, имело вид волхвования, зелейничества, которое было грехом. Домострой писал: «Аще Бог пошлет на кого болезнь или какую скорбь, ино врачеватися Божиею милостью, да слезами, да молитвою, да постом, да милостынею к нищим, да истинным покаянием. Да благодарение и прощение и милосердие и нелицемерная любовь ко всякому, аще кого чем приобидел, отдати сугубо и на пред не обидети. Да отцов духовных и всяк чин священнический и мнишеский подвизати на моление Богу; и молебны пети и вода святити с честных крестов и со святых мощей и с чудотворных образов, и маслом свящатися; да по чудотворным по святым местом обещеватися и приходяще молитися, со всякою чистою совестью; тем цельба всяким различным недугом от Бога получити…» Домострой толковал, что всякие тяжкие различные недуги суть наказание гнева Божия; поэтому кто «оставя Бога, и милости и прощения грехов от Него не требуя, призывает к себе чародеев, кудесников, волхвов и всяких мечетников и зелейников, и с кореньем, от которых ожидает душетленной и временной помощи, тот уготовляет себя диаволу, во дно адово, во веки мучитися».

Конечно, если всякая болезнь носила в себе смысл Божьего гнева, Божьего наказания за премногие грехи, то и ее врачевание должно было призывать одну лишь Божию помощь, должно было обращаться к одной лишь святыне и к делам покаяния. Человеческая помощь здесь ничего не значила, а тем менее – помощь докторская, которую и вообще весьма трудно было отделить от обыкновенного знахарства, отреченного и проклятого всеми Соборами. Вот почему во всех важных случаях – не только в домашнем ежедневном быту, но и в быту всенародном – всегда с молитвою прибегали к чудотворной силе святой воды, освященной с животворящего креста с мощами. Так, в 1647г. февраля 26-го, царю Алексею Михайловичу били челом жители города Карпова: «По твоему государеву указу твой новый город Карпов поставлен, а мы, холопи твои, в Карпов из разных городов сведены на вечное житье с женишками и с детишками и дворишки себе построили; и за грех наш в Карпове напала на нас болезнь и скорби полевые (степные), и вода в Карпове нездоровая: многие от тех болезней и скорбей помирают, и целебного животворящего креста Господня с мощами святых в Карпове нет; вод священие бывает крестом Христовым без мощей. Вели, государь, прислать в Карпов для наших скорбей и болезней животворящий крест Господень с мощами святыми на освящение воде и на утверждение и на исцеление нам, чтоб нам от тех полевых болезней и скорбей напрасною смертью не помереть». Государь велел им принести животворящий крест из Хотмышска, куда эта святыня, вероятно, по такому же челобитью была отправлена в 1646г. с наказом: «Тот животворящий крест для освящения воды и исцеления всяких болезней и скорбей воеводам из Хотмышска отпускати в городы без задержания». По таким же причинам в 1649г. государь послал из Москвы животворящий крест с мощами в Курск, где многие люди нападными болезнями и страхованиями болезновали и помирали. Государь наказывал встретить святыню с крестным ходом, служить молебен, святить воду; «и тою святою водою город и по городу наряд (пушечный) и всякие крепости, и всяких чинов людей, и лошадей, и всякую животину кропить не по один день; и в другие украйные города отпускать на просвещение и исцеление больным с великою с подобающею честью»[120]120
  Описание Государственного архива И. Иванова, 300. ПСЗ. Т. I. № 2.


[Закрыть]. Мы увидим, что в царском быту животворящим крестом всегда благословлялись новобрачные, а равно и новорожденные младенцы с тою, без сомнения, верою, чтобы эта святыня служила им на исцеление и сохранение от всяких недугов.