Читать книгу "Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях"

Царица Евдокия Лукьяновна имела семь дочерей и три сына, из которых двое – Иван и Василий – скончались малолетными. Бог сохранил только Алексея, на счастие государству, как отца Великому Петру. Царица после не совсем благополучных родов царевичем Василием, который вскоре помер, в течение шести лет (1639–1645), до самой смерти царя, оставалась бесчадною. Она, по свидетельству современников, с того времени «была перед прежним скорбна и меж супругами в их государском здоровье и в любви стало не по-прежнему…» (см. ниже статью «Колдовство на царицын след»)[174]174
  См. с. 452–461. – Ред.


[Закрыть]. Супруги молились и великую веру показали к прп. Александру чудотворцу Свирскому, коего святые мощи были обретены в течение тех же лет, в 1641 г. Царь в 1643 г. устроил для мощей чудотворца богатую серебряную раку, а царица «устроила швейным художеством своими руками со благородными своими чады (дочерьми) цветных синет на плащанице образ Святой Живоначальные Троицы и преподобного отца Александра, и украсила златом и сребром и бисером (жемчугом) со драгим камением, и повелела положити на многочудесные мощи преподобного…». Но Бог не благословил этого благочестивого ходатайства. Царь Михаил через 2 года скончался, за ним вскоре скончалась и царица.

Англичанин Коллинс сообщает слух, что если бы супруга Алексея, царица Марья Ильична Милославских, не разрешилась после четырех дочерей вторым царевичем Феодором, то она была бы пострижена в монастыре. Так, вероятно, соображало общественное мнение в то время, хорошо помнившее прежние события в царской семье.

Глава IV
Обряд царицыной жизни, комнатной и выходной

Замкнутость царицына быта. – Повседневное молитвенное правило. – Молитва и милостыня как общая стихия царицыной жизни. – Богомольные выходы и выезды, повседневные и годовые. – Приемы праздничные. – Приезжие боярыни. – Столы праздничные. – Столы семейные. – Особые торжественные приемы иноземных цариц и высших духовных властей. – Приемы повседневные. – Очерк комнатной повседневной царицыной жизни. – Выезды для гулянья.

«Ни одна государыня в Европе, – говорит Рейтенфельс, современник царя Алексея, – не пользуется таким уважением подданных, как русская. Русские не смеют не только говорить свободно о своей царице, но даже и смотреть ей прямо в лицо. Когда она едет по городу или за город, то экипаж всегда бывает закрыт, чтобы никто не видал ее. Оттого она ездит обыкновенно очень рано поутру или ввечеру. Царица ходит в церковь домовую, а в другие очень редко; общественных собраний совсем не посещает. Русские так привыкли к скромному образу жизни своих государынь, что когда нынешняя царица (Наталья Кирилловна Нарышкиных), проезжая первый раз посреди народа, несколько открыла окно кареты, они не могли надивиться такому смелому поступку. Впрочем, когда ей объяснили это дело, она с примерным благоразумием охотно уступила мнению народа, освященному древностию».

«Русские царицы проводят жизнь в своих покоях, в кругу благородных девиц и дам, так уединенно, что ни один мужчина, кроме слуг, не может ни видеть их, ни говорить с ними; даже и почетнейшия дамы (боярыни) не всегда имеют к ним доступ. С царем садятся за стол редко. (Царь обедает обыкновенно один, а ужинает, по большей части, вместе с царицею.) Все занятия и развлечения их состоят в вышивании и уборах. Нынешняя царица Наталья хотя отечественные обычаи сохраняет ненарушимо, однако ж, будучи одарена сильным умом и характером возвышенным, не стесняет себя мелочами и ведет жизнь несколько свободнее и веселее. Мы два раза видели ее в Москве, когда она была еще девицею. Это женщина в самых цветущих летах, росту величавого, с черными глазами навыкате, лицо имеет приятное, рот круглый, чело высокое, во всех членах тела изящную соразмерность, голос звонкий и приятный и манеры самые грациозные».

Мейерберг, бывший в Москве лет десять прежде, при царице Марье Ильичне Милославских, рассказывает, что «за столом государя никогда не являлись ни его супруга, ни сын (Алексей Алексеевич), которому тогда было уже 20 лет, ни сестры, ни дочери его. Уважение к сим особам столь велико, что они никому не показываются. Из тысячи придворных едва ли найдется один, который может похвалиться, что он видел царицу или кого-либо из сестер и дочерей государя. Даже и врач никогда не мог их видеть. Когда однажды по случаю болезни царицы необходимо было призвать врача, то, прежде чем ввели его в комнату к больной, завесили плотно все окна, чтоб ничего не было видно, а когда нужно было пощупать у ней пульс, то руку ее окутали тонким покровом, дабы медик не мог коснуться тела. Царица и царевны выезжают в каретах или в санях (смотря по временам года), всегда плотно и со всех сторон закрытых; в церковь они выходят по особой галерее, со всех сторон совершенно закрытой». «Русские так благоговеют пред своею царицею, – прибавляет Лизек, – что не смеют на нее смотреть, и когда ее царское величество садится в карету или выходит из нее, то они падают ниц на землю».

Особое благоговение и уважение народа к царице, которым иностранцы объясняли эту чрезмерную недоступность к их особе, объясняется очень просто тем обстоятельством, что всякий, кто позволил бы себе какой-либо поступок, хотя мало и вовсе неумышленно нарушавший требования такой недоступности, тотчас подвергался всем строгостям дворской подозрительности, а следовательно, и всем возможностям попасть в самую страшную беду. Ни для кого не проходила даром даже нечаянная встреча с царицею: тотчас начинались розыски и допросы, не было ли какого злого умысла. Так, однажды, 26 апреля 1674 г., во внутренних переходах дворца случилась какая-то встреча стольников с экипажем царицы, ехавшей на богомолье в Вознесенский монастырь. Началось дело, розыск и допросы. К сожалению, до нас дошли только отрывки этого дела, именно несколько допросов, из которых, однако ж, не видно, в чем, собственно, были виновны стольники.

«182 года апреля в 26 день стольник Иван Васильев сын Дашков допрашиван, а в допросе сказал: как великая государыня царица шла с дворца в Вознесенский монастырь и в те поры Василий Федоров, сын Полтев, шел перед колымагою государыни царицы низом, а как он шел, в ворота ль или через Красное крыльцо, того он не видал. Иван Иванов, сын Бутурлин, сказал: как великая государыня царица шла с дворца в Вознесенский монастырь, и как она великая государыня будет, идучи с дворца, в воротех, и в те поры он, Иван, его, Василья (Полтева), великия государыни царицы за колымагою видел, а в ворота ль он, Василей, за колымагою шел или через Красное крыльцо – того он не видал. Стольник Михайло Иванов, сын Прончищев сказал: шел он за великою государынею царицею Наталиею Кирилловною от мовные лестницы дворцом и для-де поспешения обежал он на Постельное крыльцо лестницею, где стрельцы стоят, для того, что его обмарали и обрызгали грязью. И, обежав, встретил великую государыню царицу под переходами, что под садом. И в той моей вине воля его, великого государя, виноват пред Богом и перед великим государем; а передо мною и за мною бежали многие стольники: князь Федор Вяземский, Михайло Бунаков, Михайло Собакин, а иным стольникам имян не упомнит, потому бежали скоро».

Вероятно, за свою вину стольники из чину были отставлены, но вскоре, через три дня после допросов, прощены: «Апреля в 29 день государь пожаловал, велел им быть по-прежнему. Указ великого государя сказал Иван Кириллович Нарышкин Авраму Лопухину».

Котошихин сказывает, что если царице случится куда ехать, то кареты или каптаны (зимние возки) бывают закрыты камкою персидскою, как едут Москвою или селами и деревнями. Во время пеших выходов около них на все стороны носили суконные полы, чтоб люди их зреть не могли. В церкви они стояли в особых местах, завешанные легкою тафтою; да и в церкви в это время, кроме церковников, бояр и ближних людей, иные люди не бывали. Только одни церковники в необходимых случаях видали государыню. Самые необходимые, по уставам Церкви, выходы и выезды, например в кремлевские церкви и монастыри, совершались большею частью или ранним утром, или по ночам, что наблюдалось также и при въездах в монастыри во время отдаленных богомольных походов.

В 1572г. мая 31-го царь Иван Васильевич, приехав с царевичами и царицею Анною (Колтовских) в Новгород, остановился на ночлег в монастыре у Спаса на Хутыне. Он въехал в монастырь часа за три пред заходом солнца и после обычных церковных встреч обедал там в игуменской келье в вышке со всем своим двором, с Новгородским владыкою и со всею монастырскою братьею. Царица приехала в монастырь в первом часу ночи (после солнечного заката). Для ее двора было занято восемь особых келий: «стоят княгиням и боярыням»; кельи были на этот случай загорожены с монастыря досками. При отъезде из Новгорода царица Анна ходила молиться в собор Софии Премудрости Божии и прикладывалась к мощам Ивана да Никиты Новгородских чудотворцев. Выход этот совершен был, однако ж, ночью, в субботу 16 августа[175]175
  ПСРЛ. Т. III. C. 174.


[Закрыть].

Это свидетельство об одной из первых цариц мы можем пополнить подобным же свидетельством о богомольных выездах последней царицы Евдокии Лопухиных, которая, находясь в заточении в Покровском Суздальском монастыре, иногда выезжала оттуда тайно на богомолье в монастырь Козьмы Яхромского чудотворца (Владимирская губерния). Вот что рассказывал на допросе об этих приездах игумен Яхромского монастыря Симон: «Наперед приезжали слуги Покровского монастыря и очищали кельи, где царице стоять; отбирали у пономарей церковные ключи и сказывали монахам, чтоб из келий на время царицына приезда не выходили. Царица въезжала в монастырь в карете за стеклами после полуден; ехала прямо к соборной церкви и входила в церковь, ограждена красными сукнами, скрытно. Игумен и монахи никогда ее не видали. Она слушала вечерню, а после подъезжала к кельям, в которых стаивала, в карете ж закрыта, и в кельи вступала ограждена сукнами. В ночное время входила в церковь и отправляла всенощное пение (заутреню) и литургию, а бывало ли молебное пение – того ни игумен, ни монахи не знали, потому что в церкви в то время не были, никого близко к церкви не подпускали. Службы отправляли приезжие с царицею попы, а на крылосе пели приезжие ж с нею монахини. После обедни игумена и братью в трапезной церкви царица кормила своим привозным столом, пища была – рыба, питье – мед. Потчевали служители царицы. После стола, когда монахи шли из трапезы домой по кельям, те служители указывали им, чтоб они кланялись за стол царице к ее кельям, и они кланялись по трижды в землю и, поклонясь, расходились по кельям. В той же трапезе делили и деньгами, игумену давали по гривне, братьям – по 6 ден. Игумен на приезде царицы в навечерии подходил к ней с хлебом и стоял у крыльца; и по докладу дневальных, тут всегда стоявших, пускали его в сени, а в сенях по приказу царицы принимали у него хлеб монахини. А в другой приезд пущен был пред нее царицу, и она его спрашивала: какою казною построен в том монастыре иконостас? И он донес, что строен мирским подаянием и келейными своими деньгами. Царица его поблагодарила и отпустила немедленно, а у руки ее он, игумен, не был. При выезде царицы из монастыря игумен с монахами выходили за ее каретою, за монастырь и вслед ее кланялись ей, царице, по трижды в землю и, поклонясь, возвращались в монастырь»[176]176
  Временник Императорского Московского Общества истории и древностей росийских. Кн. 24.


[Закрыть].

Хотя это свидетельство относится уже к началу XVIII в. (оно взято из дела 1721 г.), тем не менее оно служит точною характеристикою всех тех подробностей и обстоятельств, при которых обыкновенно в течение XVI и XVII столетий совершались монастырские богомолья цариц. Царица Евдокия оставалась до конца дней представительницею, а сначала и поборницею старинных привычек, старинных обрядов и порядков быта. Очень естественно, что она сохраняла эти порядки даже и в то время, когда они были в царском быту отвергнуты и совсем забыты.

Но, само собою разумеется, что, скрываясь от глаз народа, от всяких общественных, публичных собраний, вообще от людских глаз, царица, как и все другие знатные женщины, не лишала себя любопытства и удовольствия смотреть на публичные действа и собрания, каковы были торжественные церковные действа и крестные ходы, торжественные встречи иноземных послов, торжественные обеды за царским столом и т.п. На церковные торжественные действа, совершаемые обыкновенно в Кремле, она смотрела потаенно из окон Грановитой палаты вместе со всем семейством. Туда патриарх обращал к ней крестное осенение и благословение. Так, 28 марта 1675г., совершив обряд шествия на осляти и возвратившись к собору, патриарх, сседши с осляти, благословил крестом государя и потом осенил крестом ко Грановитой палате царицу, царевичей и царевен и напоследок, кроме того, осенил руками[177]177
  Там же. С. 77.


[Закрыть]. Есть также свидетельство, что царица сматривала из окна своего терема и торжество государева венчания на царство. Когда короновался царь Федор Иванович, его супруга Ирина (Годуновых), по свидетельству Горсея, сидела в своем тереме у окна на престоле в великолепной одежде с венцом на главе; кругом ее стояли боярыни; народ, увидав ее, здравствовал ей[178]178
  Сказания англичанина Горсея о России в исходе XVI столетия // Отечественные записки. 1859. Сентябрь. С. 124.


[Закрыть]. Этот терем в то время, по всему вероятию, стоял над сводами царицыной Золотой палаты, где теперь собор Спаса, и таким образом наличною стороною выходил на площадь к большим соборам, так что из окон всегда можно было видеть совершаемые там церемонии. Тот же Горсей рассказывает еще, что когда были привезены им из Англии разные подарки царю, и в том числе заморские животные, которых привели и поставили для смотра перед дворцом, именно: особой породы белый с черными пятнами бык, легавые и борзые собаки и два льва в клетках, то из окон дворца на эти диковины смотрела вместе с царем и царица Ирина.

Приемы послов и других лиц, а равно и торжественные столованья в Грановитой палате царица сматривала из особой палатки, нарочно для того и устроенной над входными дверьми этой палаты (т. I, гл. III). Посольские въезды она сматривала из палат над Воскресенскими воротами, в которые обыкновенно направлялись такие шествия во второй половине XVII столетия. Для этого палаты всегда убирались сукном. Царица проходила сюда по кремлевской и китайгородской (уже сломанной) стене. Да и вообще должно полагать, что все подобные публичные действа так устраивались и так располагались, что царица из какого-либо удобного места всегда могла потаенно их видеть.

Лизек рассказывает, что именно с такою целью государь назначил прием их посольства в 1675 г. в Коломенском дворце: «Царице очень хотелось видеть эту церемонию, – говорит Лизек, – но как ее любопытство не могло быть удовлетворено, если б мы представлялись царю в Палате, для аудиенций назначенной, потому что там не было места, с которого она могла бы смотреть, не быв сама видимою, то царь положил дать аудиенцию в Коломенском замке, отстоящем от Москвы на одну немецкую милю, уверив наперед (а это было необходимо по посольскому этикету), что от этого не произойдет для послов никакого неприличия». Посольство по назначению отправилось церемониальным шествием. «Царица завидела нас издали, – продолжает Лизек, – и, чтобы доставить ей удовольствие смотреть на нас как можно долее, прислан ездовой, за которым мы своротили с дороги и поехали дальним путем по открытому полю». Посольство остановилось на отдых перед дворцом, потом торжественно вступило в царские хоромы. Из окон приемной комнаты смотрел и сам государь со старшим сыном. Посольство было справлено с обычными церемониями. «Царица, находясь в смежной комнате, – заключает Лизек, – видела всю аудиенцию с постели (быть может, с особо устроенного рундука или помоста), чрез отверстие притворенной двери, не быв сама видимою; но ее открыл маленький князь, младший сын (царевич Петр), отворив дверь, прежде нежели мы вышли из аудиенц-залы».

Когда, года за три перед этим временем, открыты были в первый раз в Москве «комедийные действа», или театральные представления, то царица точно так же смотрела их потаенно сквозь решетки своей ложи. «Во время представления, – говорит Рейтенфельс, – царь сидел перед сценою на скамейке; а для царицы с детьми было устроено место, род ложи, из которой они смотрели из-за решетки или, правильнее сказать, сквозь щели досок».

Таким образом, для царицы, равно как и для всего царского семейства, всякое зрелище бывало доступно. Ни она и ни ее семья со всем дворовым женским чином не лишались удовольствия поглядеть на то, что творится между мужским чином, как этот чин справляет свои торжества и увеселения публично, на глазах всего народа. Словом сказать, публичная жизнь не была закрыта от их очей. Заботливо скрывались только они сами от очей публики и от всякого общественного «действа». Но время и обстоятельства, вообще движение той же общественной жизни брали свое, и в силу этого движения царь Алексей, видимо, хотя, быть может, несознательно, стремился раскрыть вековые «запаны и завесы», скрывавшие его царицу, видимо, желал переделать вековые решетки, сквозь которые смотрела его царица на человеческий мир; он, как и во всем, передовой человек своего великого сына, передовой человек великой реформы, мало-помалу стремился вместо решеток устроить открытое окно.

Так, царица Марья Ильична Милославских – первая его супруга – уже присутствует на торжественных действах по случаю отпуска войск на польского короля в 1654г. Когда апреля 23-го совершалось отпускное молебствие на рать идущим, она слушала литургию в Успенском соборе среди всего синклита и всех чинов: «А стояла на своем месте, а по левую сторону царицына места стояли боярские и прочия честные жены…» После литургии, когда происходила церемония отпуска воевод, она стояла также на своем месте за запаною… Во время литургии, быть может, запана была открыта… По окончании службы патриарх подходил к ней и благословил просвирою. Затем во время пребывания в Москве вселенских патриархов Паисия и Макария царица не один раз выходила вместе с государем и детьми в соборы и другие церкви слушать их торжественное служение.

Вот что рассказывает о таком выходе Павел Алеппский: «В воскресенье праотцев, рано поутру, патриарх Никон пригласил нашего учителя (патриарха Антиохийского), и они вместе служили в соборе в присутствии царя и царицы, которая не являлась в собор со времени отъезда царя в прошлом году в Троицын день (о чем упомянуто выше). Именно этот патриарх убедил царицу сходить в собор и устроил для нее особый трон (вероятно, поновленный к этому времени, ибо царицыно место исстари существовало в соборе). В прежнее же время,– продолжает Павел,– царицы не имели обыкновения приходить в собор днем, а только ночью. Когда царица сошла из своего дворца, стрельцы разогнали народ с двух сторон. Впереди нее шли все жены бояр попарно в удивительном порядке наподобие шатырбашей и скороходов пред царем; каждые две были одеты одинаково, большею частью в черный или фиолетовый бархат; на голове у них поверх колпака небольшое покрывало, и на нем висит род лопастей из соболя или дорогой чернобурой лисицы, прикрепленных к голове и спускающихся назад. За боярынями вошла царица, которую вела за правую руку ее мать, а за левую – сестра, состоящая в замужестве за великим визирем (Б. И. Морозовым). Прочие служанки и девушки шли позади нее; у замужних женщин головы были обернуты большим белым покрывалом, а девицы имели на голове род тюрбана из соболя. Певчие пропели царице многолетие. Помолившись, она стала на своем троне, и с правой стороны от нее опустили занавес, чтобы народ не мог ее видеть. Отец и дядя царицы стали поблизости, а все жены бояр и служанки стали слева, подле северных дверей церкви, и опустили за собою шелковую занавеску от колонны до стены, чтобы никто их не видел, так что они были как бы в закрытом со всех сторон помещении. Тогда патриарх подошел к царице, благословил ее крестом, окропил святой водой и возвратился. После царицы пришел царь и, приложившись к иконам и мощам, по своему обыкновению, подошел к патриархам; они благословили его крестом и окропили святой водой его и шапку его, и он стал на своем царском месте. Начали часы, потом обедню. По прочтении Евангелия архидиакон поднес его приложиться сначала патриархам, потом царю и царице, которые сошли со своих мест и приложились. После великого выхода патриарх Никон вышел и благословил царя и царицу крестом, а после обедни взошел на амвон и прочел поучение на этот день. Затем он раздал антидор царю, царице, большинству вельмож, священникам и монахам… После того как патриархи проводили царя и он ушел, удалили из церкви всех мирян и затворили двери, и патриарх предшествовал царице, пока она прикладывалась ко всем иконам, мощам святых и к ковчегу с ризой Господней. Патриархи проводили ее, и она удалилась»[179]179
  Муркос Г. Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алеппским. Вып. IV. С. 135.


[Закрыть].

Совершался уже открытый торжественный выход в собор при всем народе, но запана еще не открывалась. Царица даже в своей домовой церкви Рождества Богородицы слушивала литургию патриаршей службы хотя и вместе с государем, но все еще в притворе[180]180
  Дополнения к Актам историческим. Т. V. № 135.


[Закрыть], уединенно даже от избранного святительского и домашнего общества. Павел Алеппский рассказывает, что когда патриархи служили литургию в той же домовой царской церкви в присутствии царя, некоторых из его приближенных, а также царицы и сестер царя, то, когда царица и сестры вошли в храм, дверь заперли за ним, чтобы никто не входил, и они смотрели на нас из-за решеток и маленьких окон[181]181
  Муркос Г. Указ. соч. Вып. III. С. 45.


[Закрыть]. Такую строгость в исполнении стародавних обычаев мы должны приписать в этом случае самой царице, ее благочестивой и богомольной застенчивости, поддерживаемой, без сомнения, ее родством, в среде которого было немало приверженцев и поклонников старого Домостроя. Сам государь, как мы упомянули, был очень склонен открыть запану, устроенную этим Домостроем, – и вот почему его вторая царица – Наталья Кирилловна Нарышкиных – является совсем другим человеком. Воспитанная под влиянием Артамона Матвеева в среде родства, чуждого застарелых предрассудков, она не обнаруживает в своей жизни староверческой привязанности к уставам Домостроя и ведет себя с большею свободою, конечно, не без согласия и не без сочувствия своего супруга. На первом же каком-то торжественном выезде посреди народа она «несколько открывает окно кареты», как повествует Рейтенфельс (1671–1672 гг.). Смелый поступок произвел смущение в людях: не могли надивиться такому подвигу. Когда ей объяснили, в чем дело, т. е. чего требовал старый Домострой, она с примерным благоразумием уступила, но ненадолго. Вскоре она выезжает уже в карете «открытой» по причине присутствия послов в знак особенной милости, как отмечает Лизек, описывая торжественный же выезд к Троице в 1675 г. В то же время она не один раз выезжает в подмосковные дворцы в одной карете с царем, стало быть, уже непременно в открытой карете, и стало быть, руководителем таких подвигов является сам же государь. Затем, справляя свои именины, она принимает лично все боярство, чего не бывало, и раздает им из собственных рук именинные пироги, чего также прежде не водилось.

Шаг за шагом, еще несколько лет – и народ мало-помалу привык бы к открытой жизни своих цариц. Но в начале следующего 1676 г. царь Алексей скончался. Направляемый им ко многим новинам порядок царской жизни должен был на некоторое время замешаться. Сын царя Феодор, по любви к новинам вполне достойный своего отца, царствует недолго; при нем новины царской жизни не успевают, так сказать, войти в колею; а потом настают дворские и семейные смуты, среди которых невозможно было и думать о чем-либо правильном и прочном. Царица Наталья, оставшаяся без всякой поддержки, сиротою-вдовою, удаляется со сцены в свои вдовьи хоромы. С нею удаляются, а вскоре и вовсе погибают люди нового порядка – Артамон Матвеев и родство царицы, совсем отличное по своему характеру от родства Милославских, которые крепко держались за корни всего старого. Конечно, царевна Софья раскрывает женскую и даже девичью фату, но, к сожалению, она играет не свою роль; она играет роль царя и под видом только царя решается вести свои публичные выходы открыто. Ее подвиг все-таки становится и в общественном мнении зазорным по той особенно причине, что в нем господствуют не европейские, а византийские, неискренние, лицемерные идеи, с которыми можно было идти назад, но идти дальше было уже невозможно. Между тем и история, и жизнь настоятельно требовали ответа на вопрос, созревший с органическою последовательностью: быть или не быть византийским началам, – и прямо склонялись к тому, что быть началам европейским. Народные передовые инстинкты прозревали истинный и прямой путь и к нравственной и гражданской свободе и разом круто поворотили на новую дорогу с этого застарелого и засоренного византийского пути, которому остались верными одни только задние люди – всякие староверы во всяких смыслах.

* * *

Мы уже сказали выше, что нравственным идеалом домашнего устройства в допетровском быту было устройство, во многом подражавшее монастырю, что лучший древнерусский дом в этом отношении был дом, наиболее приближавшийся к такому идеалу. Замкнутость царицына быта, и особенно быта царевен, конечно, еще больше способствовали водворению в их хоромах монастырской жизни. Молитва и милостыня — вот исключительная, единственная и достойная стихия этой жизни, руководившая не только помышлениями, но и всеми поступками и подвигами ее деятелей. Келейное, т.е. домовное, и церковное правило и подвиги милосердия – вот в чем заключалось главное, коренное и неизменное дело этой жизни. Само собою разумеется, что молитва и милостыня как основные начала богоугодной и спасительной жизни, являясь делом, по необходимости должны были облекаться в одежду своего века, т. е. принимать формы той культуры или выработки понятий и представлений, какая господствовала в допетровском быту. Неясны будут черты описываемого быта, если мы остановимся на одних лишь словах и не постараемся определить их смысл чертами самого дела. Начала жизни пребывают одни и те же, оттого и называются они началами; но дела, совершаемые во имя начал, бывают различны, потому что всегда вполне зависят от различных бытовых условий века. Так точно и дела молитвы, как и дела милосердия, в каждый век имеют свой особый облик. Благочестие каждого века имеет свои особые черты, тому веку только свойственные, которыми оно и различается больше или меньше от благой чести других веков.

Чтобы обозначить верною и точною чертою благочестивое правило жизни XVI и XVII вв., которому и царицы в своем быту следовали неизменно, приведем поучение составителя Домостроя XVI в. В этом поучении заключается не один только идеал нравственной чистоты и нравственной высоты, к какому должен был на всякий день стремиться каждый истинно верующий человек; в нем вместе с тем типически обозначается и вся действительность такой жизни, рисуются типические черты повседневного домашнего быта в его наилучшем нравственном устройстве – те черты, с которыми мы постоянно встречаемся в этом описании домашнего быта цариц и которые раскрываются здесь самыми делами и подвигами, и притом по достоверным указаниям деловых же дьячьих записок.

«И ты, чадо, твори добрые дела: имей, чадо, великую веру к Богу: все упование возлагай на Господа: ни ктоже, надеяся на Христа, не погибнет. Прибегай всегда с верою ко святым Божиим церквам; заутрени не просыпай; обедни не прогуливай; вечерни не погреши и не пропивай; павечерница и полунощница и часы в дому своем всегды, по вся дни, пети: то всякому христианину Божий долг. Аще возможно, по времени, прибавить правила: на твоем произволении – большую милость от Бога обрящеши. А в церкви Божии и дому на правиле и на всяком молении стояти со страхом, Богови молитися и со вниманием слушати, отнюдь в те поры ни о чем не беседовати, не обзиратися, разве ли кия нужда. А говорити правило келейное и церковное единогласно, чисто, а не вдвое… Священнический чин и иноческий почитай: те бо суть Божии слуги, теми очищаемся от грехов, те имеют дерзновение молитися Господу о гресех наших, и Бога милостива сотворят. Повинуйся, чадо, отцу духовному и всякому священническому чину во всяком духовном наказании. В дом свой их призывай молитися о здравии (всех)… и воду бы святили с животворящего креста и со святых мощей и с чудотворных образов; аще болезни ради, за здравие, и маслом свящают. И в церквах Божиих такоже твори; приходи с милостынею и с приношением, за здравие, и по родителех преставльшихся память твори со всякою чистотою: и сам воспомяновен будеши от Бога. Церковников и нищих, и маломожных, и бедных, и скорбных и странных пришельцев призывай в дом свой, и по силе накорми, и напой, и согрей; и милостыню давай, от своих праведных трудов, и в дому, и в торгу, и на пути: тою бо очищаются греси, те бо ходатаи Богу о гресех наших… Чадо! Люби мнишеский чин, и страннии пришельцы всегда бы в дому твоем питалися; и в монастыри с милостынею и с кормлею приходи; и в темницах и убогих и больных посети и милостыню по силе давай».

Все здесь сказанное есть как бы перечень или оглавление тех самых дел и действий, а следовательно, и помышлений, какими была исполнена домашняя жизнь царицы со всем ее повседневным обрядом. Все это до точности было выполняемо каждый день и круглый год, смотря по тому, чего и когда требовал устав жития и устав церковный. Каждый день неизменно совершалось домовное правило, молитвы и поклоны, чтение и пение у крестов в крестовой или моленной комнате, куда в свое время приходили для службы читать, конархать и петь крестовый священник и крестовые дьяки, четыре или пять человек. Царица слушала правило обыкновенно в особо устроенном месте, сокрытая тафтяным или камчатным запаном или завесом, который протягивался вдоль или поперек комнаты и отделял крестовый причт от ее помещения. Крестовая молитва или келейное правило заключалось, как упомянуто, в чтении и пении определенных уставом на каждый день молитв, псалмов, канонов, песней с определенным же числом поклонов при каждом молении. Каждый день, таким образом, утром и вечером совершалось чтение и пение часослова и псалтыря с присовокуплением определенных или особо назначаемых канонов и акафистов и особых молитв.

В праздничные и в иные чтимые дни, когда не было выходу в церковь, царица у крестов же всегда служила молебен и окроплялась святою водою, привозимою из монастырей и церквей, от праздников.

На каждый день читалось также особое поучительное слово из сборника, именуемого Златоустом[182]182
  В Архиве Оружейной палаты хранится такая книга, «глаголемая Златоуст», вторая половина этого сборника, начинающаяся со 131-й главы, или «с четверга после Всех Святых, первые недели», с отметкою внизу первых трех листов: государыни царицы хоромная. См. наши заметки об этой книге в Архиве Историко-юридических сведений г. Калачева. Кн. 2, отд. VI, 45.


[Закрыть]. Особенно богомольно и благочестиво проводились дни постов и кануны праздников. Тогда и правило прибавлялось, т. е. прибавлялись особые моления и молитвы, поклоны, каноны и акафисты. В эти дни читались и жития святых, коих праздничная память тогда творилась. Впрочем, чтение житий и всегда составляло достойное богомысленное упражнение на всякий день. Оттого знание священной и церковной истории в тогдашнем грамотном обществе было распространено несравненно больше, чем всякое другое знание. В совокупности со знанием церковного догмата, или устава, это была исключительная, единственная наука того времени или то самое, что мы разумеем теперь под словом «образованность». В ней сосредоточивались, ею управлялись и направлялись не только нравственные, как подобало, но и все умственные интересы века, а тем более в быту женщин, замкнутых в своих теремах, лишенных участия даже мыслию и словом в делах общественных. В их-то среде и преобладал по преимуществу интерес монастырский во всех его подробностях. Здесь не государственной важности дело или событие призывало умы к вниманию и размышлению; здесь по своим впечатлениям и действиям выше всякого мирского дела и события возносилось дело веры, событие веры, проявляемое ли в новых явлениях чудотворных икон, или в новых чудотворениях, подаваемых святыми угодниками, к которым прибегали в чаянии спасительных исцелений грешной души и тела. Здесь интерес мысли сосредоточивался более всего на богоугодном подвижничестве праведника или далекого пустынника, сокровенного затворника, о прославленных святых делах которого не истощались рассказы и поучения, достигавшие сюда из самых отдаленных, глухих и незнаемых пустыней и монастырей. Здесь любопытствующий ум устремлялся лишь к святым чудотворным местам и к святым угодникам, дабы еще более укрепить свою веру в их несомненную помощь в скорбях и печалях жизни.