Читать книгу "Литература (Русская литература XIX века). 10 класс. Часть 2"

В 1856 году вышел сборник стихотворений Некрасова, принятый широким читателем с огромным воодушевлением. Впоследствии сборник неоднократно переиздавался, и каждое следующее издание пополнялось новыми стихами и поэмами. Задорный вопрос, который задает Поэт Гражданину (сборник открывался стихотворением «Поэт и Гражданин»): «Так я, по-твоему, – великий, / Повыше Пушкина поэт?» – звучал очень кстати. Ни один поэт в послепушкинскую пору и в самом деле не знал подобного успеха. Спустя годы, на похоронах Некрасова, когда Ф. М. Достоевский в своей надгробной речи сказал, что Некрасов стоит в одном ряду с Пушкиным и Лермонтовым, из толпы раздались протестующие голоса: «Некрасов выше!» Это означало одно – Некрасов современнее, его стихи вызывают в сердцах его читателей более живой отклик. Но ведь и читатели поэзии со времен Пушкина сильно изменились. Их круг стал намного шире, а значит, и демократичнее. Лирический герой Некрасова был им просто ближе.

Дворянин по происхождению, Некрасов разделял взгляды, а во многом и судьбу разночинной интеллигенции, которая в его лирическом герое легко узнавала себя. Облик лирического героя Некрасова стал намного интимнее, его психологический портрет значительно тоньше, чем это было принято до сих пор.

Лирический герой Некрасова – герой страдающий. Корней Чуковский весьма проницательно назвал Некрасова «гением уныния», Достоевский писал о «раненном в самом начале жизни сердце» поэта. Герой Некрасова всегда недоволен собой, его мучают тоска, душевная усталость, собственная бесполезность и бессилие.

 
Я за то глубоко презираю себя,
Что живу день за днем, бесполезно губя…
 

(«Я за то глубоко презираю себя…»)

Исчерпывающая история душевных болезней, терзающих героя Некрасова, дана в стихотворении «Рыцарь на час», своеобразном психологическом этюде в стихах. Герой его в морозную осеннюю ночь отправляется на прогулку. Живые картины ночной природы, тихий лунный свет, вид усыпанного листьями леса, причудливая игра осенних красок примиряют героя с самим собой. Все, что открывается ему, он воспринимает как дар «родины-матери», которая радует сына чем только может.

Из реального пространства герой погружается в умозрительное, он предается воспоминаниям, перед его внутренним взором встает родная деревня, церковь, родина-мать плавно сменяется образом настоящей матери героя. Мать в стихах Некрасова – всегда средоточие всего самого дорогого, чистого, святого, а потому и в «Рыцаре на час» обращение к матери носит религиозный характер. Поэт намеренно использует специфически окрашенную «церковную» лексику – «спасение», «покаяние», «прощение», «помыслы», «страсти». Только адресатом его становится не Бог, а мать, именно ей он отдает себя «на суд», перед ней кается в своих ошибках и слабостях, у нее просит прощения и сил для дальнейшей борьбы. Это момент очищения и внутреннего преображения героя – соприкоснувшись, хотя бы и мысленно, с матерью, полной любви и всепрощения, открыв ей душу, он чувствует себя обновленным.

Но отпущенный «час» истекает, миг просветления проходит, наутро «рыцарь» просыпается «ребенка слабей».

 
Знаю: день проваляюсь уныло,
Ночью буду микстуру глотать,
И пугать меня будет могила,
Где лежит моя бедная мать.
 

Удержаться на достигнутой высоте слишком трудно, уныние вновь заволакивает душу героя, светлые мысли и порывы рассеивает невеселая, подчеркнуто прозаическая действительность.

Жизненная проза проникла и в любовную лирику Некрасова. Отношения героя с любимой далеки от романтической одномерности, в них ворвалась стихия ссор, упреков, ревности, взаимных терзаний. Любовь в поэзии Некрасова утратила свою абсолютность и целостность, став делимой, иссякающей капля за каплей (например, образ «остаток чувства», возникающий в стихотворении «Я не люблю иронии твоей»). Лирический герой уже не способен нести любовное чувство во всей полноте и рыцарски преклонять колена перед своей возлюбленной – слишком велика охватившая его душевная слабость и утомление. Его благородства и великодушия хватает лишь на «час».

За адресатом любовных некрасовских стихотворений 1850—1860-х годов стоял реальный прототип: А. Я. Панаева, с конца 1840-х годов гражданская жена Некрасова. Их союз был отягощен разрывами, ссорами, смертью детей во младенчестве, трудными характерами каждого из них и окончательно распался в 1865 году.

Прочитайте стихотворение Пушкина «Воспоминание». Что объединяет его с «Рыцарем на час» Некрасова? Заметна ли в некрасовском стихотворении полемика со стихотворением Пушкина? Как на этот раз Некрасов обращается с традицией, почему?

Да, «одинокий и потерянный», порвавший с традиционным бытом, идеологией и не до конца удовлетворенный своими новыми идеалами (главный из которых – любовь к страждущим), интеллигент-разночинец легко узнавал себя в герое Некрасова. Но изображение его психологии было лишь малой и не основной частью художественных задач поэта. А задачи эти были поистине громадны и очень сложны. Рядом с непростым миром мучительно рефлексирующего интеллигента в поэзии Некрасова вырастал другой, бесконечный в своей протяженности, сложный, многогранный, чуждый рефлексии и внутренних противоречий мир. Это был мир народной жизни, народных тревог, надежд, счастья и страданий.

Движение поэта от изображения душевной жизни лирического героя к лишенному индивидуалистического начала пространству народного бытия ясно запечатлелось в одной из лучших поэм Некрасова «Мороз, Красный нос». Многие из вас уже читали ее в младших классах. Зато теперь у вас есть необходимый читательский опыт, чтобы осознать другой уровень художественной глубины этого произведения.

Поэма открывается посвящением сестре Анне Алексеевне, где Некрасов размышляет о пути Поэта, о том, как непросто складывались его отношения с людьми, отравлявшими жизнь Поэта клеветой, с Музой («Присмиревшую Музу мою, / Я и сам неохотно ласкаю…»). Наконец, вспоминает и о покойной матери, то есть отсылает читателя к своим излюбленным темам, дает визитную карточку собственного лирического героя.

Воспоминание о собственной семье, уже распавшейся, о смерти матери подготавливает читателя к восприятию поэмы: ведь речь в ней тоже пойдет о смерти и семье. Только о семье крестьянской. Судьба лирического героя оказывается в таинственной связи с судьбой главных героев поэмы.

В центре поэмы трагическое для крестьянской семьи событие – смерть кормильца. Прокл, муж Дарьи, отец двух маленьких детей, простудившись, умирает. Не помогают ни жаркая баня, ни чары деревенских ворожей, ни чудотворная икона (Некрасов просто перечисляет весь арсенал крестьянских «лекарственных» средств). Первая часть поэмы подробно описывает похороны Прокла, состоящие из привычных для всех действий – покойнику шьют саван, обряжают, плачут и причитают над ним, затем отвозят на кладбище и закапывают в землю. Вернувшись с похорон, Дарья видит, что в избе нечем топить, и едет за дровами в лес.

До сих пор плотная сеть обрядовых действий надежно удерживала ее от открытой встречи с собственным горем. Только оставшись наедине с собой, героиня до конца осознает непоправимый ужас случившегося.

 
Осилило Дарьюшку горе,
И лес безучастно внимал,
Как стоны лились на просторе,
И голос рвался и дрожал…
 

Во второй части поэмы описывается внутренняя борьба, которую Дарья ведет со своим горем. Сознание ее начинает перерабатывать жестокую реальность – на помощь героине приходят воспоминания, мечты, сны, – и невыносимые события ее жизни оплавляются, острые углы сглаживаются, боль ослабевает. Прокл в ее мечтах предстает то живым, то мертвым. Дарья беспокоится о том, как будет справляться без мужа одна, и в то же время рассказывает ему, как они вместе будут любоваться дочкой Машей, как однажды женят сына Гришу…

Сцены, всплывающие в сознании героини, полны света и тепла, большинство из них приходятся на лето, перед нами разворачивается своеобразная идиллия крестьянской жизни: сама Дарья «и ловка, и сильна», ее Прокл – труженик и богатырь, Дарья его искренне любит («Я ему молвить боялась, / Как я любила его!»), у них красивые, крепкие дети. И крестьянский труд – для них радость.

Одна сказка легко перетекает в другую, на помощь Дарье приходит родная народная культура, и мечты ее обретают фольклорную окраску. Дарье является «Мороз-воевода», сказочный Морозко, который исполняет самое заветное ее желание – возвращает ей умершего мужа. Морозко сам превращается в Проклушку, начинает целовать ее, и героиня обретает утраченную гармонию («Последние признаки муки / У Дарьи исчезли с лица…»).

 
Какой бы ценой ни досталось
Забвенье крестьянке моей,
Что нужды? Она улыбалась.
Жалеть мы не будем о ней.
 

Дарья замерзает в лесу, но сама она не понимает, что гибнет. Это знает лишь вездесущий автор, присутствие которого ощущалось на протяжении всей поэмы – это он обращался к «женщине русской земли» в первой части поэмы, он рассуждал о «типе величавой славянки», и теперь именно он наблюдает за своей героиней, погибающей в лесу.

Зазор между точкой зрения Дарьи и реальным положением дел, известным лишь автору, и создает трагическое напряжение поэмы. Автор выносит за рамки поэмы смерть героини, однако последние слова поэмы «А Дарья стояла и стыла / В своем заколдованном сне…» почти не оставляют надежды. Дух смерти и разрушения оказывается вездесущ. Умер Прокл, умерла схимница в монастыре, куда Дарья ходила за чудотворной иконой. Но и в посвящении, открывавшем поэму, как вы помните, речь тоже шла о смерти. Смертный приговор над Дарьей был произнесен уже здесь.

 
Я последнюю песню пою
Для тебя – и тебе посвящаю.
Но не будет она веселей,
Будет много печальнее прежней,
Потому что на сердце темней
И в грядущем еще безнадежней…
 

Бездна темного, безнадежного грядущего, простирающаяся перед внутренним взором поэта, поглощает и его героиню. Два мира, мир лирического героя и мир крестьянки, неожиданно соприкасаются и оказываются подвластны одним законам.

И все же мир некрасовского лирического героя вынесен за пространственные пределы поэмы, посвящение лишь предваряет ее. Главная цель Некрасова остается прежней: он воссоздает народное восприятие действительности. Поэма «Мороз, Красный нос» – последний шаг поэта на пути к созданию цельной картины народной жизни, освобожденной от присутствия и оценок автора.

Перечитайте сказку «Морозко». Похож ли Мороз, Красный нос Некрасова на Морозко из сказки? В чем поведение Дарьи совпадает с поведением героини сказки? Как вы думаете, для чего Некрасов так активно использует в поэме фольклор? Как вы понимаете финал поэмы, почему Дарья умирает?

В 1870-х годах Некрасов познакомился и сблизился с Зинаидой Николаевной Викторовой (на самом деле ее звали Фекла Онисимовна), в 1877 году они обвенчались. Некрасов был уже смертельно болен, он узнал о своей болезни в 1876 году и почти два года мучительно умирал. Зинаида Николаевна самоотверженно ухаживала за мужем, и, по воспоминаниям современников, «из молодой, беленькой и краснощекой женщины превратилась в старуху с желтым лицом». В 1877 году вышла книга «Последние песни» с предсмертными и итоговыми стихами Некрасова, объединившими ключевые для него темы и мотивы (поэта и поэзии, матери, родины, народа, сеятеля). В «Последних песнях», как и когда-то на заре его поэтического творчества, тоже звучит колыбельная, но теперь Некрасову не до пародий. Муза приходит к умирающему поэту «на костылях», и только «голос матери родной», поющей сыну колыбельную, примиряет его и с собственной тоской, и с «людской злобой», и со скорой смертью. Мать пророчит сыну:

 
Уступит свету мрак упрямый,
Услышишь песенку свою
Над Волгой, над Окой, над Камой,
Баю-баю-баю-баю!
 

Так оно и вышло. Похороны Некрасова превратились в демонстрацию, молодежь вознесла Некрасова на вершину поэтического Олимпа, а его «песенки» запела вся Россия.

Некрасов первым из русских поэтов ответил на вопросы, которые мучительно решала отечественная словесность: как средствами лирики говорить о наболевшем, о бытовой «ничтожной» жизни, как выражать новые социальные идеи? Как соответствовать требованиям новой литературной эпохи? Ответы на эти вопросы в 1840—1860-е годы искала и европейская поэзия. К этому времени в Европе, особенно во Франции, уже сформировалась традиция социальной, революционной лирики, сложился особый поэтический язык. Он позволял вести эмоциональный и в то же время задушевный разговор о бедах и горестях современного общества, о трагической судьбе «маленького» человека.

Самым значительным из европейских революционных поэтов, социальных лириков по праву считается француз Пьер Жан Беранже (1780–1857). Он еще в детстве стал свидетелем Французской революции. Юный Беранже поверил в ее идеалы и – что для словесности не менее важно – навсегда запомнил звучание народных революционных песен, которые пела восставшая толпа. Самая популярная из них – «Марсельеза» – хорошо известна и вам. Ее призывы к насилию были облечены в торжественную, легкую и по-своему совершенную музыкальную форму. В песни революционной эпохи не только проникали сочные народные выражения и шутки, недопустимые в «высокой» лирике, но использовались и возможности эпической поэзии – короткий динамичный сюжет, постоянный рефрен (то есть повтор «припева» или каких-то ключевых строк).

Жанр стихотворения-песни, стилизованной под народную, преобладает в творчестве Беранже. То фривольные, то сатирические (часто направленные против нравов католического священства), то политические, пафосные – песни эти нравились широкому читателю. В них с самого начала возник и утвердился образ лирического героя – народного поэта, человека из толпы, ненавистника богатства.

В России переводить Беранже стали еще в середине 1830-х годов. Из его обширного и разнообразного творчества поначалу выбирали только лирические «песни». Почему? Потому что они были очень похожи на знакомые опыты стилизованных «народных песен», создаваемых поэтами начала века и пушкинского поколения:

 
Придет пора – твой май отзеленеет;
Придет пора – я мир покину сей;
Ореховый твой локон побелеет;
Угаснет блеск агатовых очей.
 

(«Моя старушка», перевод Виктора Теплякова, 1836)

Теперь, когда русская проза так резко и так горько заговорила о теневой стороне жизни, отечественная поэзия тоже должна была освоить новый художественный опыт. Своей сложившейся традиции в России не было, потому лирики 1840-х годов так активно восприняли творчество Беранже.

Однако удачных переводов на русский язык долгое время не было. Ведь стихотворение, переведенное с чужого языка, должно сохранять привкус иноземности и в то же самое время стать как бы своим, русским. Лишь к середине 1850-х годов Беранже «заговорил» по-русски естественно и непринужденно. И главная заслуга в этом принадлежит Василию Степановичу Курочкину (1831–1875), который в 1858 году выпустил в свет сборник «Песни Беранже»:

 
«Проживешься, смотри!» – старый дядя
Повторять мне готов целый век.
Как смеюсь я, на дядюшку глядя!
Положительный я человек.
Я истратить всего
Не сумею —
Так как я ничего
Не имею.
 

(«Положительный человек», 1858)

Вы, конечно, заметили, что стихи эти не просто переложены на русский язык. Тут сознательно нарушено одно из правил «хорошего» перевода: из Беранже начисто выветрился французский дух, переводчик вырвал стихотворение из чужой культурной почвы, полностью пересадил в свою. Стихи эти звучат так, будто они написаны сразу по-русски и русским поэтом. Они русифицированы, то есть в них использованы выражения, которые раз и навсегда закреплены за нашим культурным обиходом и совершенно неуместны во французском контексте. Например: «Повторять… целый век», «сыт и пьян». Еще более русифицирован другой перевод Курочкина – стихотворение «Господин Искариотов» (1861):

 
Чтец усердный всех журналов,
Он способен и готов
Самых рьяных либералов
Напугать потоком слов.
Вскрикнет громко: «Гласность! Гласность!
Проводник святых идей!»
Но, кто ведает людей,
Шепчет, чувствуя опасность:
Тише, тише, господа!
Господин Искариотов,
Патриот из патриотов,
Приближается сюда!..
 

Французское стихотворение о доносчике «месье Искариоте» (Искариотом звали Иуду, донесшего на Христа) превращено в русскую сатиру на стукача «господина Искариотова». Василий Курочкин сознательно отрывал поэзию Беранже от ее французских корней и превращал в факт отечественной культуры. Опираясь на достижения Беранже, он создавал язык русской социальной поэзии, осваивал новые художественные возможности. И ему это вполне удалось.

К слову сказать, отечественные поэты второй половины 1850-х годов могли бы уже обойтись и без Беранже, опереться на художественный опыт Н. А. Некрасова. Именно Некрасов, как вы уже знаете, впервые в рамках русской культурной традиции сумел соединить несоединимое – социальные мотивы и глубокий лиризм, именно он создал новый поэтический язык, предложил новые ритмы, которые подходили бы к новым темам и новым идеям. Настоящая слава пришла к Некрасову сразу после того, как в журнале «Современник» в 1847 году было напечатано стихотворение «Еду ли ночью по улице темной…»:

 
Помнишь ли труб заунывные звуки,
Брызги дождя, полусвет, полутьму?
Плакал твой сын, и холодные руки
Ты согревала дыханьем ему…
 

Все, кто прочел эти пронзительные строки, поняли: вот оно, новое слово в поэзии, наконец-то найдена единственно верная форма для рассказа о душевных переживаниях, связанных с бедностью, неустроенностью, бытом…

Почему переводы стихов французского поэта Беранже были русифицированы Курочкиным? Еще раз прочтите отрывок из стихотворения «Господин Искариотов». Найдите в нем примеры выражений, которые настолько связаны с русским речевым обиходом, что отрывают текст Беранже от французской традиции.

Анализ произведений

Некрасов создал целый поэтический мартиролог, написав сразу несколько стихотворений, посвященных памяти своих близких знакомых – «Памяти приятеля» (1853), посвящено Белинскому, «На смерть Шевченко» (1861), «Памяти Добролюбова» (1864), «Не рыдай так безумно над ним» (1868) – навеяно внезапной смертью Писарева, утонувшего при странных обстоятельствах. Герои всех этих стихотворений умерли преждевременно: Белинский в тридцать семь, Шевченко в сорок семь, Добролюбов в двадцать пять, Писарев в двадцать восемь лет. И потому смерть каждого предстает у Некрасова не следствием болезни или трагической случайности, а самой настоящей гибелью – за свой народ, за родину, за жертвенную любовь к ближним.

Один из «мучеников» Некрасова – Николай Александрович Добролюбов (1836–1861), известный литературный критик, автор ярких и часто весьма проницательных статей по творчеству Островского, Тургенева, Гончарова. Добролюбова и Некрасова связывали приятельские отношения, последние годы жизни Добролюбов был ведущим публицистом «Современника», жил в соседней с Некрасовым квартире, чуть ли не ежедневно приходил к нему обедать и даже работал в некрасовских комнатах над своими статьями.

Добролюбов умер в 1861 году; стихотворение, посвященное ему, написано три года спустя. А значит, поэтом руководила не одна только живая скорбь по ушедшему, острота которой через три года неизбежно должна была притупиться, но и какая-то иная художественная цель. «Надо заметить, что я хлопотал не о верности факта, а старался выразить тот идеал общественного деятеля, который одно время лелеял Добролюбов», – писал сам поэт об этом стихотворении. Поэт открыто признает, что создавал не портрет, а своего рода стихотворную икону. Сквозь реальные черты конкретного человека в стихотворении просвечивает сияние идеала.

Вполне определенный нравственный идеал в русской культуре, конечно, давно существовал, веками он разрабатывался православной церковью и воплотился в целом сонме святых. Но для атеистически настроенной интеллигенции 1860-х христианская святость утратила свою притягательность, свой путеводительный смысл. Перед Некрасовым стояла задача создания «святого» нового типа, жизненного образца, на который смогли бы ориентироваться люди новой формации.

Выстраивая новую поэтическую систему, Некрасов использовал многие элементы системы старой, а выражая «идеал общественного деятеля», поэт также обратился к уже существующим в русской культуре образам, заговорил на хорошо знакомом его читателям языке.

 
Суров ты был, ты в молодые годы
Умел рассудку страсти подчинять…
Сознательно мирские наслажденья
Ты отвергал, ты чистоту хранил,
Ты жажде сердца не дал утоленья;
Как женщину, ты родину любил,
Свои труды, надежды, помышленья
Ты отдал ей; ты честные сердца
Ей покорял…
 

Некрасов перечисляет основные христианские добродетели, причем описывает их на характерном «церковном» языке – борьба со страстями, мирскими наслаждениями, добровольный аскетизм, бескорыстное служение родине, проповедь и обращение «честных сердец», затем мученическая кончина. Но христианские понятия наполняются у Некрасова иным смыслом, ведь в центре его поэтического мира – родина, а не Бог.

Поэт намекает и на пророческое дарование Добролюбова – у него «вещее перо». Позднее мифологема «идеальный общественный деятель как пророк» будет подробно развернута в стихотворении Некрасова «Н. Г. Чернышевский (Пророк)» (1874). Русской поэзии образ пророка был уже хорошо известен, однако до сих пор чертами пророка наделялся поэт. Теперь времена изменились – «Поэтом можешь ты не быть, / Но гражданином быть обязан».

В соответствии с житийной традицией Некрасов касается и посмертной участи своего героя: «Года минули, страсти улеглись, / И высоко вознесся ты над нами…» Инерция христианских образов приводит автора к парадоксальному итогу, к вере в бессмертие своего героя – после смерти Добролюбов вознесся в небесные обители, жизнь его продолжается и за порогом смерти, только в каком-то ином качестве.

На противопоставление жизни и смерти построено все стихотворение. В первой же строфе («Учил ты жить… но более учил ты умирать») названы оба полюса, напряжение между которыми и создает трагическую атмосферу стихотворения. Жизнь Добролюбова оказывается лишь неуклонным движением к смерти, к неизбежной развязке. Но затем выясняется, что сам факт появления такого человека на свет, независимо от того, что сейчас его нет в живых, способствует продолжению жизни на земле.

 
Природа-мать! когда б таких людей
Ты иногда не посылала миру,
Заглохла б нива жизни…
 

Слово «жизнь» обретает здесь новую глубину и объем – это не только жизнь как существование людей на земле, это жизнь как синоним всего подлинного, истинного, не фальшивого. Последнее значение слова вновь соединяет Некрасова с христианской традицией. В заключительных, только что процитированных строках стихотворения можно увидеть и скрытую отсылку к известной народной пословице – «Не стоит село без праведника».

К этой теме Некрасов обращался неоднократно. И Белинский, и Шевченко, и Писарев, и Чернышевский, и Гриша Добросклонов в поэме «Кому на Руси жить хорошо» – те самые «сеятели», образ, также заимствованный из Евангелия, которые, засевая «ниву народную» разумным, добрым и вечным (см. стихотворение «Сеятелям»), должны были, по мысли поэта, возвести русский народ на сияющие высоты «счастья», туда, где ему жить будет «хорошо». Проблеме народного счастья и путей его обретения Некрасов посвятил целую поэму, главный труд своей жизни.

Последние строки стихотворения «Памяти Добролюбова» не зарифмованы и обрываются как бы на полуслове – чем это объясняется? Какого эмоционального эффекта Некрасов достигает этим приемом?