Читать книгу "Литература (Русская литература XIX века). 10 класс. Часть 2"

К середине 1880-х годов Чехов приобрел известность; в 1887 году за сборник рассказов «В сумерках» он получил половинную Пушкинскую премию Академии наук. В том же году прекратил постоянное сотрудничество с «Осколками», а в марте 1888 года дебютировал в толстом журнале как раз повестью «Степь». Из разряда литераторов-журналистов, пишущих исключительно для тонких изданий, он перешел в разряд писателей, публикующихся в серьезных журналах.

А в 1890 году Чехов совершил путешествие на остров Сахалин, что по тем временам, при медлительности средств передвижения, было целым предприятием. Поездка заняла почти полгода, из них три месяца – в дороге. (На возвратном пути через Индийский океан, Цейлон, Красное море писатель посетил чужие края. Итогом этой поездки стала книга документальных очерков «Остров Сахалин».)

Поездка на Сахалин была нужна Чехову не только и не столько для того, чтобы расширить круг жизненных впечатлений, необходимых для писательства; он прежде всего стремился к гражданскому поступку, к действию, от которого что-то реально может измениться в жизни. Жажда общественной деятельности захватила его без остатка; недаром в следующем, 1891 году он будет активно помогать голодающим крестьянам Воронежской губернии.

Сахалин в конце XIX века – это каторжные окраины России, население здесь страдало особенно явно и особенно сильно. Дела до сахалинцев властям метрополии не было никакого. Чехов произвел его перепись, составил почти 10 000 учетных карточек. А главное, он пришел к выводу, что вину за положение «сахалинских» россиян нельзя возложить лишь на «тюремных красноносых смотрителей», ибо «виноваты не смотрители, а все мы». Этот вывод необычайно характерен для Чехова; он легко различим во всем его творчестве.

Между тем за поездку на Сахалин Чехов заплатил непомерно дорогую цену. Имеются в виду вовсе не денежные средства, а нечто куда более важное. Он с юности страдал начатками опасной болезни чахотки (так называли тогда туберкулез). В тяжелых климатических и бытовых условиях каторжного Сахалина болезнь обострилась и уже не оставляла писателя до самой его смерти, преждевременной и потому особенно печальной. Но в конце 1880-х Чехов еще ничего не знал о том, что времени у него осталось немного. Он признанный писатель, материально независим, свободен от поденщины, может сосредоточиться на любимых замыслах. Интонацию его рассказов и повестей не спутаешь ни с чьей другой.

Однако, чтобы подняться на вершину творчества, необходимо было создать узнаваемый и такой же неповторимый образ чеховского героя. Те персонажи, которые мелькали в его прозе до сих пор, принадлежали к разным слоям, к разным типам. В них не было ничего характерного, специфического – того, что сразу отличало бы их от других героев русской классической литературы. Мы ведь никогда не спутаем типичного гоголевского чиновника с типичным толстовским правдоискателем, легко отличим замоскворецкого купца в драмах Островского от «маленького человека» в прозе демократов-шестидесятников.

К началу 1890-х годов такой тип героя в чеховской прозе сложился.

Это обычный, средний человек, показанный в обстоятельствах повседневности; часто – провинциальный интеллигент, достаточно образованный, но не блестящий, не хватающий звезд с неба: инженер, врач, адвокат, учитель. А главное – человек, тоскующий об утраченном смысле жизни, о бесцельно упущенном времени, о своем одиночестве. (Разумеется, есть в прозе Чехова и другие персонажи. Тут и помещики, и священники, и хористка… Но мы говорим о типичном, «фирменном» чеховском герое.)

Что же может быть интересного в изображении средней заурядной личности, которой сопутствуют обыденные обстоятельства? Но в том и дело, что Чехов берет такой момент в жизни своего негероического персонажа, когда его сознание сталкивается с неразрешимой проблемой и он вдруг обнаруживает, что ничего не понимает в реальности, чувствует ее враждебность. Не важно, какие именно внешние события потрясают его внутренний мир, пускай самые ничтожные, самые комические – вроде скандала на купеческой свадьбе («Свадьба»). Главное, что герой внезапно останавливается перед необъяснимостью жизненного устройства и напряженно переживает свое новое состояние.

Итак, повторим: в отличие от персонажей Достоевского или Толстого, герои Чехова – не мыслители и не правдоискатели, они люди из толпы, носители того массового сознания, от которого на этом свете слишком многое зависит. Поэтому никаких самостоятельных философских выводов они не делают, даже если имеют к этому некоторую склонность. Просто переживают потрясение и останавливаются перед пугающей, страшной загадкой. Как, например, герои драматической и безысходной повести «Палата № 6» (1892), которая произвела на современников писателя очень сильное впечатление.

В центре повести, действие которой, как обычно у Чехова, разворачивается в застойно-провинциальном городке, – больной и его доктор; причем врач сам в конце концов оказывается в больничной палате № 6, предназначенной для умалишенных.

Обитатель палаты Иван Дмитрич Громов страдает манией преследования; он постоянно мрачен. Но прежде он был деликатен, услужлив, нравственно чист и очень много читал. Любимой темой его разговоров была «духота» городской жизни: «у общества нет высших интересов, оно ведет тусклую, бессмысленную жизнь… нужны школы, местная газета с честным направлением, театр, публичные чтения, сплоченность интеллигентных сил; нужно, чтоб общество сознало себя и ужаснулось». А теперь он лежит в больничном халате, мрачно отвернувшись от всех, и его жизнью управляют не столько врачи (им до больных нет дела), сколько жестокий и тупой смотритель Никита.

Доктор Андрей Ефимыч Рагин тоже деликатен и тоже любит читать. Постоянная тема его разговоров с единственным приятелем, почтмейстером Михаилом Аверьянычем та же самая: отсутствие духовных запросов в обществе. «…Как глубоко жаль, уважаемый Михаил Аверьяныч, что в нашем городе совершенно нет людей, которые бы умели и любили вести умную и интересную беседу… Даже интеллигенция не возвышается над пошлостью; уровень ее развития, уверяю вас, нисколько не выше, чем у низшего сословия». Все это нам уже знакомо – когда-то подобные идеи исповедовал больной Громов. Параллель между героями проведена сразу и четко, движение сюжета подчинено ей без остатка. Различие лишь в том, что один уже выбит из общей колеи своим помешательством; другой – пока нет и плывет по течению, постепенно деградируя и опускаясь.

Но однажды доктор имел неосторожность зайти к больному и побеседовать с ним по душам (сказалась любовь к умному разговору). Диалог между ними состоялся какой-то странный; Громов напомнил неверующему Ратину простую истину: «Какая бы великолепная заря ни освещала вашу жизнь, все же в конце концов вас заколотят в гроб и бросят в яму». Андрей Ефимыч не придал разговору особого значения, он испытывал удовольствие от самого процесса интеллектуальной беседы. Но нехитрая мысль о неизбежности смерти, а значит, о тщете всего земного, незаметно запала ему в душу. И была, как искра, раздута собеседником во время последующих разговоров.

А кончилось все нехорошо. Второй врач этой больницы с говорящей фамилией Хоботов заглянул как-то в палату № 6 и обнаружил: «Иван Дмитрич в колпаке и доктор Андрей Ефимыч сидели рядом на постели. Сумасшедший гримасничал, вздрагивал и судорожно запахивался в халат, а доктор сидел неподвижно, опустив голову, и лицо у него было красное, беспомощное, грустное». И Хоботов, который давно метил на место Андрея Ефимыча, сделал все, чтобы Рагина признали сумасшедшим и в конце концов усадили в палату № 6, где тот сразу же погибнет от апоплексического удара.

История фантасмагорическая – и она тем фантасмагоричнее, чем обыденнее и скучнее описание жизни, окружающей героев; многое в ней заставляет вновь вспомнить о гоголевских «Записках сумасшедшего». И прежде всего метафора «мир – сумасшедший дом – тюрьма», которая обыгрывалась у Гоголя и которая проходит через все чеховское повествование. Тюрьму видно из окон палаты № 6; о тюрьме говорят герои; в палате больных содержат, как заключенных; Иван Дмитрич, который прежде служил судебным исполнителем, повредился в уме именно после того, как повстречал арестантов в кандалах и конвойных с ружьями. «Ему вдруг почему-то показалось, что его тоже могут заковать в кандалы и таким же образом вести по грязи в тюрьму…»

Из этого нехитрого сопоставления тюрьмы и сумасшедшего дома читатели – современники Чехова сделали столь же нехитрый вывод: писатель символически изобразил самодержавную Россию с ее тотальной несвободой, с ее затхлой атмосферой, в которой разум мутится.

Казалось бы, рассказчик дает все основания для такого вывода, для подобной интерпретации.

В первом же абзаце повести он проявляет свою активную позицию, вступает в прямой публицистический контакт с читателем и сам сравнивает больницу с тюрьмой: «Эти гвозди, обращенные остриями кверху, и забор, и самый флигель имеют тот особый унылый, окаянный вид, какой у нас бывает только у больничных и тюремных построек. Если вы не боитесь ожечься о крапиву, то пойдемте по узкой тропинке… и посмотрим, что делается внутри».

Безотчетный страх Громова мотивирован исключительно социально: «При формальном… бездушном отношении к личности, для того, чтобы невинного человека лишить всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только одно: время». История с отправкой Рагина в палату № 6 написана так, чтобы напоминать описание ареста. Бездушная бюрократическая система показана детально, и отношение рассказчика к ней недвусмысленно.

Но вспомним еще раз гоголевские «Записки сумасшедшего». Там ведь тоже были четко обозначены социальные мотивы, показана прямая связь между помешательством Поприщина и его чиновным и человеческим унижением. Однако, анализируя «Записки сумасшедшего», мы приходили к убеждению, что Гоголь мыслил куда глубже, чем многие его читатели. Социальное неблагополучие современной ему России он воспринимал как форму, в которой проявляется вечное, метафизическое и даже мистическое неблагополучие человеческого мироустройства. Не так ли обстоит дело и у Чехова в повести «Палата № 6»?

Самостоятельно проанализируйте диалоги, которые ведут между собой Иван Дмитрич и Андрей Ефимыч.

О чем они говорят? О социальных, о политических проблемах? Да, но лишь отчасти. Прежде всего они обсуждают вопрос о смысле жизни, о страдании, о смерти. Как говорит Громов, «все существо человека состоит из ощущений голода, холода, обид, потерь и гамлетовского страха перед смертью». И многочисленные подробности, социальные характеристики, которые дает рассказчик местному начальству, портреты сумасшедших и врачей – все это постепенно слабеет и теряет смысл на фоне главного: тайны неизбежной смерти, которую ценой своей свободы и даже своей жизни разгадали только два персонажа, Громов и Рагин.

Это важная и очень сложная философская проблема, над которой будут размышлять многие европейские писатели XX века. Но ведь мы сказали, что никто из чеховских героев самостоятельных философских выводов не делает. Его рассказчик – и об этом мы подробнее поговорим в следующем разделе – тоже воздерживается от лукавого мудрствования. А кто же их делает? Сам читатель, которого подспудно подводит к этим выводам ход сюжета.

Какого героя мы считаем типично «чеховским»? В чем были правы читатели-современники, когда интерпретировали повесть «Палата № 6» в социальном ключе, а в чем они заблуждались?

В 1892 году Чехов поселился в небольшом подмосковном имении Мелихово вместе с родителями. Здесь он не только писал, но и лечил местных крестьян, построил несколько школ, открыл медицинский пункт.

В отличие от большинства русских писателей, Чехов не был гуманитарием по складу ума, по образованию. Он учился в то время, когда свежим и модным было учение Чарлза Дарвина о происхождении видов и о ходе эволюции животного мира. Писатель не только верил, что человек произошел от обезьяны, но и хладнокровно наблюдал за процессами, протекающими в человеческой душе, как естествоиспытатель наблюдает за процессами, протекающими в организме.

И как у доктора не может быть выраженного отношения к той или иной болезни (лишь трезвое понимание ее причин и следствий), так нет ярко выраженной оценки у чеховского рассказчика. Он выражает лишь самое общее ощущение от реальности с помощью все той же печальной, чуть насмешливой, чуть скептической интонации.

Читатели позднего Чехова не всегда готовы были смириться с этой подчеркнутой объективностью. Одни искали скрытую авторскую позицию в высказываниях тех или иных героев. Так, Чехову часто приписывали точку зрения главного персонажа «Скучной истории» (1889), старого профессора-медика, который полагал, что ему не хватает «общей идеи» и в этом причина всех его жизненных проблем. Если внимательно вчитаться в рассказ, станет ясно: рассказчик сочувствует герою, но никак не дает понять читателям, что его мнение совпадает с профессорским.

С аналогичной ситуацией мы сталкиваемся в другом известном рассказе конца 1880-х годов, «Студент». В центре его сюжета герой, совершенно несхожий с профессором из «Скучной истории».

Студент духовной академии Иван Великопольский возвращается домой «заливным лугом по тропинке». Действие приурочено к страстной пятнице – дню, когда христиане вспоминают распятие Христа и особенно остро ощущают свою беззащитность и бесприютность на грешной земле. Рано стемнело, стало холодно; студента охватывает тоскливое чувство: «точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и… при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, – все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше».

История тоскливо повторяется из поколения в поколение, она неизбывна.

Но вот Иван встречает знакомых – вдову Василису и ее дочь Лукерью и, погревшись у костра, решает «попробовать» на них навыки семинарского искусства проповеди. Но, едва начав говорить об апостоле Петре, который в точно такую же холодную ночь почти две тысячи лет назад грелся у костра, а потом отрекся от своего Учителя, – семинарист незаметно увлекается сам и увлекает своих слушательниц (женщины плачут)… И теперь, продолжая путь, он думает совсем о другом: «то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему – к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям…»

История передается из поколения в поколение, она грандиозна…

Как рассказчик относится к своему глубоко верующему герою? Несомненно, с симпатией; переживания Ивана переданы взволнованно, эмоционально. Близка ли рассказчику мысль о том, что прошлое «связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого»? Видимо, да. Но ведь мысль эта в сознании героя меняет свою окраску в зависимости от настроения минуты. Когда ему тоскливо и холодно, он видит в сквозной связи исторических эпох проявление безысходности («все эти ужасы были, есть и будут»). Когда он согревается у костра и ощущает свою причастность евангельским событиям, та же самая идея его вдохновляет («ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой»).

А рассказчик не меняет своего ровного сочувственного тона независимо от того, какое направление принимает мысль героя. Почему? Не потому ли, что ему, рассказчику, близки оба этих ощущения сразу – и чувство безнадежной тоски, и чувство согревающей радости? Он, рассказчик, смотрит и на историю, и на отдельную человеческую жизнь совсем по-другому, чем наивный студент-семинарист; он видит ее целиком, сразу, различает в ней и тоску, и радость. Тоску – безысходную, а радость – мгновенную.

Прочтите внимательно последние строки рассказа.

«Иван «думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там в <Гефсиманском> саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, – ему было только двадцать два года, – и невыразимое сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья, овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной, полной великого смысла».

Фраза – очень длинная, очень эмоциональная – построена так, что поначалу кажется очень цельной и духоподъемной. Но постепенно сквозь нее проступает второй план смысла. Рассказчик словно невзначай «вклинивает» в переживания героя свой краткий, но горьковатый комментарий; он поясняет с высоты своего опыта: «ему было только двадцать два года… жизнь казалась… восхитительной, чудесной, полной высокого смысла».

«Казалась полной смысла…» А какова она на самом деле? И что будет, когда юный герой повзрослеет? По-прежнему ли он сохранит эту наивную веру в счастье, будет ли ему по-прежнему казаться, что счастье есть и смысл тоже есть? Рассказчик не дает ответа. Он лишь отделяет свой холодноватый взгляд от точки зрения верующего героя и оставляет читателя наедине с его размышлениями…

Те, кто приписывал Чехову воззрения его героев, не учли, что чеховский рассказчик склоняется над персонажами, как врач над постелью страдающего пациента; он напряженно всматривается: как протекает болезнь? что можно прописать для облегчения неизлечимого недуга? А точка зрения доктора не может полностью совпасть с точкой зрения больного. Если же совпадет, значит, доктор сам вскоре окажется на месте своего пациента: вспомните финал «Палаты № 6».

Те же, кто обвинял писателя в безыдеальности, в циничном, равнодушном отношении к жизни, слишком невнимательно и предвзято читали чеховскую прозу. Она-то как раз одушевлена тоской по идеалу – далекому, возможно, недостижимому и все равно желанному.

Вот один из самых характерных, самых известных и самых печальных чеховских рассказов последних лет – «Анна на шее» (1895). Прочтите его.

С формальной точки зрения сюжет рассказа очень прост. В основу зеркальной композиции положена анекдотическая ситуация (сначала муж третирует жену-бесприданницу, затем они меняются местами).

Если читать этот рассказ, скользя по его сюжетной поверхности, можно решить, что критики Чехова были правы. Рассказчик и впрямь смотрит на жизнь холодно, не противопоставляя привычному ходу вещей свой собственный идеал. Общество цинично; оно относится ко всему, в том числе к физической красоте женщины, как к товару – и когда герой, Модест Алексеич фактически покупает себе жену, Аню, и когда она отыгрывается, превращая его в своего лакея. Рассказчик относится к этому как к данности: ничего тут не изменишь, бесполезно и пытаться.

Но не будем спешить с выводами. Ведь на анекдотическую историю о превращении гордого чиновника в жалкого подкаблучника, как на стержень, нанизан психологический рассказ о деградации личности, о страдании, о любви. Формальной завязке примитивного «семейного» сюжета предшествует экспозиция, которая на самом деле завязывает куда более сложную и куда более важную смысловую интригу. Поезд с молодыми вот-вот отправится (не в свадебное путешествие, а на богомолье за двести верст: Модест Алексеич показывает жене, что и в браке «отдает первое место религии и нравственности»). С Аней, дыша перегаром, прощается любящий ее несчастный отец Петр Леонтьич:

«И крестил ей лицо, грудь, руки; при этом… на глазах блестели слезы. А братья Ани, Петя и Андрюша, гимназисты, дергали его сзади за фрак и шептали сконфуженно:

– Папочка, будет… Папочка, не надо…»

Затем, в первой части, мы видим, как Анна, которой невыносима жизнь в мужнином доме, тайком ходит в отцовский дом, делит с Петром Леонтьичем и с мальчиками их более чем скромный, полунищенский ужин. Но вот уже герои танцуют на том самом балу, где Анна превратилась из бедной бесприданницы в холодную светскую даму; впервые в ее отношении к пьяненькому отцу появляется не жалость, а смущение. Ей неловко за него и за себя, она стыдится Петра Леонтьича.

А в самом последнем абзаце (который следует за развязкой формального сюжета и по отношению к нему является эпилогом) зеркально повторяется эпизод из первой сцены рассказа:

«…когда во время катанья на Старо-Киевской им встречалась Аня на паре с пристяжной на отлете… Петр Леонтьич снимал цилиндр и собирался что-то крикнуть, а Петя и Андрюша брали его под руки и говорили умоляюще:

– Не надо, папочка… Будет, папочка…»

Сюжетная линия, связанная с бедным отцом и братьями, с формальной точки зрения боковая, дополнительная. А на самом деле ради нее рассказ и написан. Причем – заметьте! – эта содержательная, психологическая линия организована точно так же, как формальная, анекдотическая. Вновь использована кольцевая композиция: начало рассказа повторено в его конце. Но семейная история строится на том, что от завязки к развязке меняются лишь социальные роли жены и мужа; человеческих отношений между ними как не было, так и нет. А в истории с отцом и братьями все обстоит ровным счетом наоборот. Социальные роли не меняются. Как были эти бедные люди несчастными и вызывающими жалость, так несчастными и остались. А вот человеческие отношения изменились полностью.

За свою «победу» над мужем Анна заплатила слишком дорогую цену. Сначала она все время думала о пьющем несчастном отце и маленьких братьях, которым нечего есть и ради которых она вышла замуж за чиновника; в конце, унесенная вихрем света, почти о них забыла. Поэтому последний абзац рассказа звучит почти как приговор героине.

Но разве может быть приговор там, где нет представления о нравственном законе? Нанизав на стержень формального сюжета куда более важную социально-психологическую историю, Чехов прямо выразил свое отношение к происходящему. Изобразив мир, в котором женская красота становится инструментом, средством борьбы за выживание и разлучается с сердечностью, с любовью, он поделился с читателем своим душевным переживанием, своей болью.

Никаких поучений и моральных выводов в прозе Чехова мы не встретим. Но это не значит, что писатель не имел своих представлений об идеале. Просто он доносил их до читателя с помощью иных художественных средств, избегая прямолинейности.

С помощью каких художественных средств Чехов отделяет точку зрения своего объективного рассказчика от точки зрения героя? Самостоятельно проанализируйте рассказ «Скучная история».