Читать книгу "Литература (Русская литература XIX века). 10 класс. Часть 2"

Федор Иванович Тютчев
1803–1873

Художественный мир поэта

1840-е годы отмечены в русской литературе появлением двух великих лириков – Федора Тютчева и Афанасия Фета. Они сошлись в пределах отечественной культуры, как лед и пламень, как противоположно заряженные полюса. Один – нацеленный на философскую глубину, космический масштаб образов. Другой – чуждый абстрактных идей, влюбленный в мелочи окружающего мира, предельно лиричный. Парадоксальным образом обоих читатели поначалу как будто не замечали – их лирические стихи не вписывались в распространенное представление о том, каким должно быть «правильное» поэтическое сочинение. И лишь после того, как в «Современнике», самом авторитетном литературном журнале той поры, появилась статья Н. А. Некрасова «Русские современные поэты» (1850) – о ней речь уже шла, – у читателей словно пелена спала с глаз.

Среди прочих Некрасов написал о выдающемся даровании Федора Тютчева. Он перепечатал двадцать четыре его стихотворения, впервые опубликованных в «Современнике» четырнадцать лет назад. В 1854 году стараниями И. С. Тургенева увидел свет первый сборник тютчевских стихотворений. Незадолго перед этим в виде приложения к третьему тому «Современника» за 1854 год были опубликованы 92 стихотворения Тютчева. А в четвертом томе журнала за тот же год Некрасов поместил восторженную статью Тургенева «Несколько слов о стихотворениях Ф. И. Тютчева»…

На дворе стояла уже середина 1850-х годов. А ведь Федор Иванович Тютчев был всего на четыре года моложе Пушкина и начал свой путь в литературе очень рано. За горацианскую оду «На новый 1816 год» юного поэта приняли в 1818 году «сотрудником» в Вольное общество любителей русской словесности. С В. Ф. Одоевским, о чьей романтической прозе мы уже говорили раньше, Тютчев учился в Московском университете. А в 1836 году Пушкин поместил в двух номерах своего журнала «Современник» большую подборку из 24 тютчевских стихотворений. Ту самую, которую затем перепечатал Некрасов в приложении к своей статье 1850 года.

Подборка была подписана инициалами Ф. Т. и озаглавлена «Стихи, присланные из Германии». В нее входили шедевры, которые потом попадут во все хрестоматии и антологии русской классической поэзии:

 
Молчи, скрывайся и таи
И чувства, и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими – и молчи…
 

(«Silentium!»[6]6
  Молчание! (лат.).


[Закрыть], около 1830)

И все-таки Тютчев не стал поэтом пушкинской или хотя бы лермонтовской эпохи. Не только потому, что равнодушно относился к славе и почти никаких усилий для публикации своих сочинений не предпринимал. Ведь даже если бы Тютчев усердно носил свои стихи по редакциям, ему все равно пришлось бы долго стоять в «очереди» за успехом, за читательским откликом.

Почему так вышло?

Потому что у каждой литературной эпохи есть свои стилистические приметы, «стандарты» вкуса; творческое отклонение от этих стандартов иногда кажется художественной победой, а иногда – непоправимым поражением. (Современники далеко не всегда бывают справедливы в своих оценках.)

Конец 1820-х—1830-е годы в русской поэзии – это эпоха позднего романтизма. Читатели ждут от поэтов изображения человеческих страстей, неразрешимых конфликтов между личностью и обществом. А тютчевская поэзия, одновременно и страстная, и рациональная, была связана с традицией философской оды – жанра, который в те годы почитался умершим. Более того, Тютчев через голову романтической эпохи обращался к просветительским временам. Его усложненная стилистика, выразительно-надломленные ритмы были одинаково чужды как «поэзии действительности» Пушкина, так и романтической, напряженной лирике Лермонтова.

В процитированном выше стихотворении «Silentium!» чуткое ухо читателя легко различит ритмический «сбой». Тот, кто знаком с «нормами» поэзии конца XIX и XX века, не удивится: этот «сбой» на самом деле художественно оправдан, передает чувство тревоги. Мы буквально физически ощущаем, как лирический герой борется с собой, с невозможностью высказать душу – и необходимостью общения. А читатель 1830-х, привыкший к пушкинской ритмической гармонии, музыкальности Жуковского, должен был ежиться, как от фальшивого звука.

Пейзажные стихотворения раннего Тютчева не просто метафорически изображали жизнь человеческого сердца, как это было принято в поэзии первой половины века. Нет, у него все обстояло куда серьезнее. Самые подробные и «жизнеподобные» образы природы могли в стихах Тютчева обернуться деталями античного мифа, наполниться космическим смыслом.

Именно так происходит в сравнительно раннем стихотворении «Весенняя гроза» (1828, переработано в начале 1850-х), первые строфы которого все вы читали в младших классах. Картина весенней природы, которая безмятежно радуется молодой грозе, важна для Тютчева не сама по себе. Она служит лишь переходом к главному, финальному четверостишию:

 
Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.
 

Тютчев смотрит сквозь реальность весеннего пейзажа и видит жизнь античных богов: Гебу, богиню юности, дочь Зевса и Геры, которая на Олимпе во время пиршеств подносила им нектар и амброзию. По своему мироощущению он пантеист, то есть воспринимает природу как одушевленное существо. И в каждой травинке, в каждом листке видит присутствие Бога.

Недаром Тютчеву так близко было учение немецких натурфилософов (то есть создателей философии природы) о близости царства природы и царства истории; он во всем обнаруживал борьбу вечных космических начал – гармонии и хаоса: «О, бурь уснувших не буди, / Под ними хаос шевелится!»

В первой части учебника вы уже сравнивали стихотворения Пушкина «Туча» («Последняя туча рассеянной бури…») и «Тучки» Лермонтова. А теперь попробуйте сопоставить их с тютчевской «Весенней грозой». При этом постарайтесь проследить, как в каждом из сопоставляемых стихотворений проявляется художественная картина мира – Пушкина и Лермонтова, с одной стороны, и Тютчева – с другой.

Федор Иванович Тютчев происходил из старинной дворянской семьи; его раннее детство прошло в усадьбе Овстуг Орловской губернии (ныне – Брянская область). Первоначальное образование, как полагалось в хороших семействах, было домашним; одним из первых наставников юного Тютчева стал поэт и переводчик Семен Егорович Раич. Благодаря ему уже 12 лет от роду Тютчев переводил Горация. Мать, урожденная графиня Толстая, души не чаяла в Феденьке.

Вообще Тютчеву повезло с семьей, детство у него было по-настоящему счастливое и безмятежное; роскошные южнорусские пейзажи запали ему в самое сердце. Затем семейство Тютчевых перебралось в Москву; Федор в качестве вольнослушателя посещал в университете лекции о русской словесности знаменитого профессора А. Ф. Мерзлякова, жил частью в Москве, частью в подмосковном имении Троицкое.

В 1821 году Тютчев окончил Московский университет и уехал в столицу империи Петербург. Здесь молодой поэт приступил было к чиновной службе в Коллегии иностранных дел, но вскоре благодаря родственной протекции получил место сверхштатного чиновника русской дипломатической миссии. И в июле 1822-го отбыл в Мюнхен, где ему суждено было провести 22 года.

Казалось бы, тут заключено серьезное противоречие между биографией поэта и его творчеством. В многочисленных стихотворных откликах Тютчева на современные события, в описаниях природы, в философских элегиях постоянно звучит один и тот же мотив. Это мотив любви к Отечеству, восхищение Россией, вера в ее особое мистическое предназначение: «Умом Россию не понять, / Аршином общим не измерить. / У ней особенная стать: / В Россию можно только верить». Даже в описании «бедных селений» у Тютчева может возникнуть образ Христа, благословляющего Русь:

 
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа —
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
 
 
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
 
 
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя.
 

И вот так случилось, что автор этих строк, резко противопоставляющий русское смирение «иноплеменной» гордости, лучшую часть своей жизни практически безвыездно провел в «иноплеменных» краях. Сразу на память приходит пример Гоголя, который писал пронзительно-русские главы «Мертвых душ» в Риме. Но в том и дело, что для Тютчева реальная Россия, настоящие русские пейзажи были не так важны, как великая идея России, ее обобщенный образ. Будучи убежденным славянофилом, он мечтал о грандиозном будущем славянских народов с Российской империей во главе; именно поэтому в процитированном стихотворении он призывает в Россию верить. Для того, чтобы верить, совсем необязательно видеть; скорее наоборот. Да и зачем верить в то, что видишь вокруг себя?..

Прочтите другое пейзажное стихотворение Тютчева «Летний вечер» («Уж солнца раскаленный шар…»). Проследите, как, в какой момент подробное описание заката перетекает в образ природы, уподобленной живому существу.

В Германии Тютчев общался с философом Фридрихом Шеллингом, с поэтом Генрихом Гейне, стихи которого именно он впервые перевел на русский язык.

На самом деле Германия, с ее философией, с ее культурой обобщения, с ее любовью к отвлеченным понятиям, была предельно близка убежденному славянофилу Тютчеву. Именно поэтому он так близко к сердцу – а не только к уму! – принял идеи немецких натурфилософов. Особенно дорога была ему мысль, что именно искусство соединяет природу и историю. Мы уже перечитали давно знакомое вам стихотворение «Весенняя гроза», в котором реальный пейзаж становится отражением таинственной жизни богов. А в стихотворении «Сны» («Как океан объемлет шар земной…»), написанном в начале 1830-х годов, звездное небо уподоблено океану человеческих снов.

Такова картина мира, созданная в поэзии Тютчева. Его лирический герой один на один предстоит целой вселенной и различает в мелких деталях повседневности, в милых подробностях пейзажа черты незримого мистического существа – природы. Ее жизнь полна противоречий, подчас таит в себе угрозу для человечества, под покровом ее гармонии таится романтический хаос: «О, страшных песен сих не пой / Про древний хаос, про родимый! / Как жадно мир души ночной / Внимает повести любимой! / Из смертной рвется он груди, / Он с беспредельным жаждет слиться!.. / О, бурь заснувших не буди – / Под ними хаос шевелится!..» («О чем ты воешь, ветр ночной?..», 1835). Но и в момент самого страшного катаклизма природа исполнена величия: «Когда пробьет последний час природы, / Состав частей разрушится земных: / Все зримое опять покроют воды, / И Божий лик изобразится в них!» («Последний катаклизм», 1829).

Натурфилософским учением Шеллинга навеяно и другое классическое стихотворение Тютчева «Не то, что мните вы, природа…». Споря с незримым собеседником, лирический герой исповедует веру во всеживую природу, как верующий исповедует Бога:

 
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…
………………………………
 
 
Вы зрите лист и цвет на древе:
Иль их садовник приклеил?
Иль зреет плод в родимом чреве
Игрою внешних, чуждых сил?..
………………………………..
 
 
Они не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах,
Для них и солнцы, знать, не дышат,
И жизни нет в морских волнах…
 

В этих строчках легко различить отголосок стихотворения Г. Р. Державина «Властителям и судиям»: «Не внемлют! видят – и не знают! / Покрыты мздою очеса: / Злодействы землю потрясают, / Неправда зыблет небеса». Державин перелагал 81-й Псалом (вспомните, что такое Псалтирь), он смотрит на пороки земных властителей сквозь призму Библии с точки зрения вечности. Державинское социальное обличение навеяно глубоко религиозным чувством. И Тютчев обличает своих оппонентов так, как церковный проповедник обличает грешников. Для него тот, кто не разделяет учение натурфилософов о «божественной», живой сущности природы, – вероотступник, еретик.

А что же человеческая жизнь? Она в художественном мире Тютчева мимолетна, ее хрупкость особенно заметна на фоне вечной и нескончаемой жизни природы:

 
Как дымный столп светлеет в вышине! —
Как тень внизу скользит, неуловима!..
«Вот наша жизнь, – промолвила ты мне, —
Не светлый дым, блестящий при луне,
А эта тень, бегущая от дыма…»
 

(«Как дымный столп светлеет в вышине/..», 1848 или 1849)

Прочтите стихотворение Тютчева «О, как убийственно мы любим…» (1851). Постарайтесь связать его лирический пафос («И долговечен ли был сон? / Увы, как северное лето, / Был мимолетным гостем он!») с общей картиной мира, созданной в поэзии Тютчева.

В 1841 году Тютчев посетил Прагу, где познакомился с Вацлавом Ганкой, одним из вождей чешского национального движения. Ганка был не только общественным деятелем, но и поэтом. Кстати, он перевел на чешский язык «Слово о полку Игореве». В те годы славянские народы, порабощенные турками и австрийцами – болгары, сербы, чехи, словаки, – начали пробуждаться от политической спячки, росло их национальное самосознание. На Российскую империю многие из них смотрели с надеждой: только при поддержке России и в культурно-политическом союзе с ней они могли рассчитывать на освобождение и самостоятельную государственную жизнь.

Встреча с Ганкой довершила процесс формирования тютчевского мировоззрения. Поэт с самого начала отверг любую возможность революционного переустройства мира. Тютчев воспринимал самодержавие как несовершенную, но естественную опору России в современном распадающемся мире, который уже вступил в первый акт вселенской катастрофы. Она же – революция. И, как болото замерзает лишь зимой, так политический «холод», жесткая внутренняя политика, должны «подморозить» Россию. А вслед за ней весь мир.

Но чем холоднее были политические взгляды Тютчева на современность, тем жарче разгоралась в его сознании утопическая мечта о будущем России. Той самой невидимой России, в которую «можно только верить».

Так, в своей «бытовой» жизни поэт не считался с церковными установлениями. Но как политический мыслитель, как идеолог, он последовательно противопоставлял православие католичеству. Католическая церковь и ее глава, Папа Римский, были для него символами Запада, который вечно грозит русскому мироустройству. А православие – символом самой России, последним островком консервативного покоя в бунтующем море европейских революций. Парижские революционные катаклизмы 1848 года окончательно убедили его в этом. И потому тема восточного славянства естественно заняла в поэтических размышлениях Тютчева особое место. «Предательской» Западной Европе он окончательно противопоставил Европу восточную, славянскую:

 
…О, какими вдруг лучами
Озарились все края!
Обличилась перед нами
Вся Славянская земля!
………………………….
 
 
И наречий братских звуки
Вновь понятны стали нам, —
Наяву увидят внуки
То, что снилося отцам!
 

(«К Ганке», 1841)

Политический союз славянских земель во главе с Россией – вот идеал Тютчева. Союз этот должен стать всемирным и расшириться «от Нила до Невы, от Эльбы до Китая» и включить в себя три столицы – Москву, Рим и Константинополь. Потому с особым драматизмом воспримет поэт весть о поражении России в Крымской войне 1853–1856 годов; он до последнего надеялся, что революционные заговорщики в Европе изнутри подорвут ее мощь, но эти надежды не оправдались.

Мировоззрение Тютчева можно назвать утопическим. Что это значит? Слово утопия происходит от названия фантастического диалога об острове Утопия; этот диалог, похожий на роман, в 1516 году написал английский гуманист Томас Мор. В своей «Утопии» он изобразил гармоничное общество, которое основано на принципах справедливости, законности и очень жесткого порядка; в подтексте читалось, что жизнь Утопии – это образ будущего, цель развития европейской цивилизации, как ее представлял себе Мор. С тех пор людей, которые проектируют несбыточное будущее и устремляются к нему, как бы жертвуя настоящим, называют утопистами.

Утописты могут быть сторонниками самых разных партий, предлагать обществу самые разные, даже взаимоисключающие идеи. Социалистическую утопию создал в своем романе «Что делать?» Н. Г. Чернышевский; как вы помните, в четвертом сне Веры Павловны представлен образ будущей жизни в коммунах, царство всеобщей справедливости, равенства и братства. Тютчев был убежденным противником коммунистических идей, от рассуждений о социализме его бросало в дрожь. Но при том собственные взгляды Тютчева тоже были утопическими. Просто краеугольными камнями его утопии были не социализм, интернационал и равенство, а православная империя, всеславянское братство, которое должно было противостоять католическому Западу. Но если в политической лирике Тютчева нередко слышны обличительные нотки, содержатся чересчур язвительные характеристики, то в его философской лирике все эти размышления поднимались на совершенно другой смысловой уровень, звучали пронзительно и трагично:

 
Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует…
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.
 
 
Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит…
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры… но о ней не просит.
 
 
Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! – Я верю, Боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..»
 

(«Наш век», 1851)

Попробуйте самостоятельно проанализировать философскую элегию Тютчева «Наш век». При этом обратите внимание на то, как организована звукопись, как она связана с настроением поэта, с его мыслями. Постарайтесь самостоятельно выяснить, откуда в стихотворение Тютчева пришла фраза «Приди на помощь моему неверью». Для этого обратитесь к комментариям в изданиях тютчевской лирики. На основе проделанной работы подготовьте сообщение.

Тютчев не отличался «монашеским поведением», он до поздних лет сохранил вкус к светской жизни, к салонному блеску; его остроумные словечки передавались из уст в уста; о его влюбчивости знали все окружающие.

Сразу после первого приезда в столицу Баварии Мюнхен (1822) у него завязался бурный роман с Амалией Лерхенфельд, в замужестве баронессой Крюденер. Но уже в 1826 году он женился на Элеоноре Патерсон, урожденной графине Ботмер (она была вдовой русского дипломата). А в 1833-м у него начался новый роковой роман – с Эрнестиной Дёрнберг, урожденной баронессой Пфеффель, вскоре овдовевшей.

В результате всех этих любовных приключений стал назревать международный скандал. И Тютчева, который не особенно усердствовал в службе, было решено отправить в Турин старшим секретарем русской миссии – от греха подальше.

Но грех алчный все равно гнался за ним по пятам. В 1838 году умерла жена Тютчева, которая не перенесла потрясения, пережитого во время морского путешествия вместе с тремя дочерьми из России в Германию. (Пароход «Николай I» загорелся и чудом избежал затопления.) Федор Иванович, узнав о смерти жены, поседел за одну ночь, однако связь с Эрнестиной Дёрнберг не оборвал. За самовольную отлучку из туринского посольства (он отправился в Швейцарию, чтобы обвенчаться с возлюбленной) поэт-дипломат был в конце концов отчислен с государевой службы и лишен звания камергера.

При всем том, как это ни покажется странным, любовная лирика была в тютчевской поэзии редкой гостьей. По крайней мере до поры до времени. Лирические стихи о любви трудно было совместить с установкой на космизм и философичность. Поэтому лирическая страсть билась в самой глубине творчества Тютчева, почти не выходя наружу. А когда она все-таки прорывалась сквозь рациональные заслоны, то облекалась в очень спокойные формы. Как в стихотворении «Я помню время золотое…» (1836).

 
…И солнце медлило, прощаясь
С холмом, и замком, и тобой.
И ветер тихий мимолетом
Твоей одеждою играл
И с диких яблонь цвет за цветом
На плечи юные свевал.
 

Пройдет 34 года, и Тютчев напишет стихотворение «Я встретил вас…», которое позже станет знаменитым романсом. Здесь он повторит многие образы, уже встречавшиеся нам в стихотворении «Я помню время золотое…». (Самостоятельно укажите на художественные параллели между двумя этими произведениями, примеры выпишите в рабочую тетрадь.) И вновь тема неизбежного увядания, тема всепоглощающей смерти (отжившее сердце) преобразуется в тему легкой и сладкой печали, в тему живительной силы памяти, в тему исцеляющей силы любви: «Как поздней осени порою/ Бывают дни, бывает час,/ Когда повеет вдруг весною/ И что-то встрепенется в нас…». Разумеется, есть у Тютчева и другие примеры любовной лирики, пронизанные трагическими мотивами (в разделе «Анализ произведения» мы с вами разберем одно такое стихотворение, «Последняя любовь»). Но в целом закономерность именно такова: тютчевский «космизм» находил для себя выражение за пределами любовной лирики.

Насколько же резче, контрастнее, жестче звучит мысль о скоротечности земной жизни, о неразгаданности ее главных тайн в стихах, не связанных с любовной темой!

 
Природа – сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.
 

В 1844 году Тютчев вернулся в отечество, получив место старшего цензора. (В 1858 году он станет председателем комитета иностранной цензуры.) Ему было возвращено звание камергера, Николай I с одобрением отзывался о патриотической публицистике Тютчева; Федор Иванович уповал на торжество славянской идеи, верил в близкое учреждение Великой греко-российской Восточной империи.

Но в 1850 году Тютчев вновь влюбился. На этот раз в Елену Денисьеву. Она была ученицей Смольнинского института, где воспитывались и дочери поэта. Тютчеву к тому времени исполнилось уже 47 лет, но, как вспоминают современники, «он сохранил еще такую свежесть сердца и цельность чувств, такую способность к безрассудной, не помнящей себя и слепой ко всему окружающему любви…».

От внебрачного союза Тютчева и Денисьевой родилось трое детей. Двусмысленность положения, однако, угнетала возлюбленную поэта; в довершение ко всему у нее развилась чахотка, и в августе 1864 года Денисьева умерла. Впав в отчаяние, Тютчев уехал за границу и соединился с прежней семьей (благо формально развод с женой так и не был оформлен). Но сразу по возвращении из Женевы и Ниццы весной 1865 года он пережил одно за другим несколько страшных потрясений: умерли двое детей, прижитых им от Денисьевой, сын и дочь; вскоре после этого скончалась его мать; спустя некоторое время – сын Дмитрий, дочь Мария, брат Николай. Последние годы жизни Тютчева прошли под знаком бесконечных утрат…

Цикл стихотворений, адресованных Денисьевой, стал одним из высших достижений русской любовной лирики. Благодаря этой встрече, которая так трагически закончилась в жизни, лирическая стихия прорвалась наконец в поэзию Тютчева, усилила ее драматизм, одушевила глубоким личным чувством.

 
Любовь, любовь – гласит преданье —
Союз души с душой родной —
Их съединенье, сочетанье,
И роковое их слиянье,
И… поединок роковой…
 

(«Предопределение», между 1850 и 1851 годом)

Здесь Тютчев остается верен себе – любовная драма переведена у него в философскую плоскость. В центре стихотворения – не образ самой возлюбленной, а проблема любви. Лирический герой не рассказывает о событиях и переживаниях, он словно бы анализирует их. Но внутрь этой проблемы, как в тонкую оболочку, заключено глубоко личное чувство лирического героя; сквозь отвлеченные, предельно обобщенные слова («союз», «роковое слиянье», «поединок») проступает неразрешимость, невыносимость положения, в которое он поставил любимую женщину, – и в то же время нежданное счастье, подаренное ему жизнью перед самым ее закатом.

Тот же пафос отличает стихотворение «О, как убийственно мы любим…» (1850 или 1851), которое по праву считается одним из шедевров русской любовной лирики:

 
О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепости страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!..
 

Перечитайте еще раз раннее стихотворение Тютчева «Я помню время золотое…» и затем сравните его ключевые образы с образным строем стихотворения «О, как убийственно мы любим…».

Обратите внимание, что на уровне отдельных слов, отвлеченных образов – все то же самое. В центре – тема мимолетности, краткосрочности счастливой любви, неизбывности страдания:

 
Жизнь отреченья, жизнь страданья!
В ее душевной глубине
Ей оставались вспоминанья…
Но изменили и оне.
 

Но как меняется сам тон лирического высказывания! Из расслабленного, утонченного он становится резким, почти надрывным. Лирический герой мечется между чувством воодушевления, которое приносит любовь, и трагизмом обстоятельств, в которые она ставит человека…

После смерти Денисьевой Тютчев писал все реже. Да и слава, поздно к нему пришедшая, недолго нежила его самолюбие. Второй тютчевский сборник 1868 года был встречен куда прохладнее, чем первый. Старость донимала поэта; во время предсмертной болезни он обратился с покаянно-прощальным четверостишием к своей жене Эрнестине, которая сохранила ему верность вопреки всему:

 
Все отнял у меня казнящий Бог:
     Здоровье, силу воли, воздух, сон,
Одну тебя при мне оставил Он,
     Чтоб я Ему еще молиться мог.
 

Что такое философская лирика? Какие темы и мотивы проходят через все поэтическое творчество Тютчева?