Читать книгу "Литература (Русская литература XIX века). 10 класс. Часть 2"

Анализ произведений

В 1830 году, когда на политическом горизонте Европы сгустились тучи, когда по России прокатилась череда бунтов в военных поселениях, а в Польше начались брожения, которые привели к началу польского восстания 1830–1831 годов, Ф. И. Тютчев написал трагическое стихотворение:

 
Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
«Я поздно встал – и на дороге
Застигнут ночью Рима был!»
Так!., но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всем величье видел ты
Закат звезды ее кровавый!..
 
 
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!
 

Прежде чем попытаться понять глубинный смысл этого стихотворения, давайте поясним некоторые исторические детали. «Кровавым закатом Римской Славы» принято было называть финал гражданской войны 48–45 годов до Рождества Христова. Война эта привела древнюю Римскую империю к самой настоящей катастрофе; фактически после нее римская аристократическая республика перестала существовать. «Оратор римский» – это великий Цицерон, который неизменно отстаивал идеи республики и потому особенно тяжко переживал ее конец. Его знаменитая речь «Брут, или Диалог о знаменитых ораторах» завершается словами, которые и перефразирует Тютчев: «Скорблю, что, вступив на жизненную дорогу с некоторым опозданием, я прежде, чем был окончен путь, погрузился в эту ночь Республики».

Если «вычитывать» из стихов их непосредственное содержание и ограничиваться этим, то получится, что Тютчев пишет о трагических переживаниях Цицерона. Великий оратор прощается со славой Рима «с Капитолийской высоты» (то есть с центрального из семи римских холмов, на котором находилось главное из святилищ – храм Юпитера Капитолийского). И испытывает смешанное чувство отчаяния и восторга.

Но мы с вами давно уже знаем, что хорошие стихи без умысла не пишутся, что в них часто проступает второй смысл. И он-то как раз бывает главным.

Обратите внимание: в первой строфе тютчевского стихотворения и впрямь все напоминает о риторическом искусстве – она звучит чеканно. Предельно четко, просто, логически выверенно строится поэтическая фраза, стихи хочется читать, отбивая ясный ритм ладонью. В результате возникает ощущение, что герой Тютчева как бы находится в тени лирического сюжета, на обочине, а в центре – фигура римского оратора Цицерона.

И звуки в этой строфе тоже построены четко, как солдаты на параде.

В первых четырех строчках безраздельно царит рокочущий, жесткий звук «р»: «ОРатоР Римский говоРил / СРедь буРь гРажданских и тРевоги…» Ему в поддержку приходит твердое, печатающее армейский шаг сочетание звуков «ст»: «вСТал», «заСТигнут». Такая звукопись создает драматичный настрой, передает тревожное и в то же самое время торжественное чувство.

А в следующих четырех строках мы постепенно различаем новую «мелодию». Все активнее звучат «в», «т» и «д»: «…С КапиТолийской ВысоТы / Во Всем Величье ВиДел Ты / ЗакаТ зВезДы ее кроВаВый!..» Звуки тоже достаточно жесткие, но они не разрывают стих своим резким звучанием. И этот переход из одного звукового регистра в другой полностью соответствует движению поэтической мысли. Сначала «оратор римский» говорит о безысходности, затем – о трагическом величии Рима перед самой его кончиной.

Но вот мы обращаемся ко второй строфе. Мысль поэта, дошедшая до высшей точки Капитолийского холма, вдруг взмывает с этой точки и уносится в вечность.

«Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые! / Его призвали всеблагие / Как собеседника на пир…» Разве это только о Цицероне сказано? Разве только о Риме? Нет, конечно, тут речь идет уже обо всех трагических временах человеческой истории. Обо всех сразу. В том числе об эпохе, которой принадлежит лирический герой Тютчева. Это он видит вокруг себя мощный закат современной цивилизации, это он испытывает при мысли о близких потрясениях чувство трепета, ужаса и восторга; это он ощущает себя причтенным к бессмертному лику «всеблагих» ценой великого душевного потрясения.

И обратите внимание, как меняется звукопись стихотворения при переходе от первой строфы ко второй. Мы больше не можем выделить одну какую-то «мелодию» – ни «р», ни «в» более не претендуют на звуковое господство в пределах отдельной строки или периода. Поэту важно теперь совсем другое. Он стремится не к изощренной звуковой игре, а к тому, чтобы стих его звучал торжественно и неколебимо. Чтобы звукопись передавала внутренний настрой лирического героя, его готовность мужественно встретить испытания судьбы. Поэтому так важны ему звуковые повторы, усиливающие общее впечатление цельности: «ЗРелищ ЗРитель», «ЗаЖиво, как небоЖитель»…

В результате зрительные образы, звуковой строй стихотворения и философские размышления поэта сливаются воедино и мощно воздействуют на читателя.

Стихотворение это, как вы, наверное, и сами догадались, связано с «последней любовью» Тютчева к Елене Денисьевой. Но не этим (по крайней мере в первую очередь) оно интересно читателям последующих поколений. Перед нами ведь не дневниковая запись, хотя бы и зарифмованная, а лирическое обобщение. Тютчев вроде бы рассказывает о своем личном чувстве, а на самом деле говорит о любой «последней любви», с ее сладостью и печалью.

Противоречивые переживания лирического героя передаются смещенным, «неправильным» ритмом стихотворения. Вы уже сталкивались с таким художественным приемом – вспомните цитату из стихотворения Тютчева «Silentium!». В момент высшего душевного напряжения ритм в его стихах начинает мерцать, возникает очень выразительная аритмия.

Попробуем проследить за движением ритма в стихотворении «Последняя любовь», услышать его прерывистое дыхание. Это будет непросто – нам придется использовать сложные литературоведческие термины. Но иначе анализировать стихи нельзя, они сами устроены достаточно сложно (потому и интересны).

Чтобы облегчить предстоящую работу, заранее восстановите в памяти некоторые понятия, с которыми вы уже давно знакомы. Что такое метр, чем он отличается от ритма? Что такое метрическое ударение? Чем двухсложные размеры отличаются от трехсложных? Что такое ямб, дактиль, амфибрахий? Воспользуйтесь словарями, энциклопедиями, своими учебными записями, попросите учителя дать вам необходимые пояснения.

После проведения подготовительной работы приступим к чтению и анализу тютчевского стихотворения.

 
О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней…
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!
 

Начинается «Последняя любовь» исповедальным признанием лирического героя в нежности своего чувства и в страхе перед возможной утратой: «Нежней мы любим и суеверней…» В первой строке двухсложный размер ямб выдержан подчеркнуто правильно. Здесь нет неполных стоп, венчает строку мужская рифма. (Кстати, вспомните также, что такое усеченная, мужская, женская, дактилическая рифма.) И вдруг без предупреждения во второй строке откуда ни возьмись появляется «лишний» слог, не предусмотренный размером – союз «и»: «…и суеверней».

Если бы не это «и», строка читалась бы привычно, звучала бы без всяких сбоев: «Нежней мы любим, суеверней». Но, стало быть, поэту для чего-то нужен этот сбой; пока не станем спешить с ответом на вопрос – для чего именно. Тем более что в третьей строке размер вновь строго выдержан, а в четвертой вновь «сбит». Но «сбит» очень аккуратно, с почти ювелирной точностью: «Сияй, сияй, прощальный свет / Любви последней, зари вечерней».

Разумеется во всем этом «непорядке» заключен особый, высший порядок. Посмотрите внимательно, ведь противоречив не только ритм стихотворения, но и система его образов. Чтобы передать весь сладостный трагизм положения своего лирического героя, всю безысходность его внезапного счастья, поэт использует взаимоисключающие образы. Задумайтесь, с каким светом он сравнивает последнюю любовь? С прощальным, закатным. Но при этом обращается к закатному свету так, как обращаются к полуденному яркому солнцу: «Сияй, сияй!» Обычно мы говорим о вечернем свете: меркнущий, гаснущий. А тут – сияй!

Так что ритмический рисунок стихотворения неразрывно связан с его образным строем, а образный строй – с напряженным переживанием лирического героя.

Но только мы успеваем настроиться на определенный лад, привыкнуть к последовательному чередованию «правильных» и «неправильных» строк, как во второй строфе все снова меняется:

 
Полнеба обхватила тень,
Лишь там, на западе бродит сиянье, —
Помедли, помедли, вечерний день,
Продлись, продлись, очарованье.
 

Первая строка этой строфы вроде бы соответствует своей метрической схеме. Ямб он и есть ямб… Но что-то уже неуловимо поменялось в ритме; это «что-то» – пропущенное ритмическое ударение. Попробуйте прочесть строчку вслух, скандируя и отбивая ритм ладонью – и вы сразу почувствуете, что в слове «обхватила» словно чего-то недостает. Такой эффект объясняется просто: метрическое ударение падает здесь на первый и третий слоги, а языковое – только на третий («обхватИла»). Пропуск метрического ударения стиховеды называют «пиррихий»; пиррихии как бы растягивают звучание стиха, облегчают и чуть размывают его.

А в следующей строке ямб просто-напросто «отменяется». Сразу после первой – ямбической! – стопы стих перескакивает из двухсложного размера в трехсложный, из ямба в дактиль. Прочтите эту строку, разбив ее на две неравные части. Первая часть – «Лишь там». Вторая часть – «На западе бродит сиянье». Каждое из этих полустиший само по себе звучит ровно и гармонично. Одно – как положено звучать ямбу (стопа состоит из безударного и ударного слогов), другое – как положено звучать дактилю (стопа состоит из ударного и двух безударных слогов). Но едва мы соединяем полустишия, как они тут же начинают «искрить», словно противоположно заряженные полюса, отталкивают друг друга. Этого-то поэт и добивается, ведь чувства его лирического героя тоже перенапряжены, тоже «искрят», тоже исполнены внутренних столкновений!

Дальше – еще интереснее и еще запутаннее.

Третья строка этой строфы тоже написана трехсложным размером. Но уже не дактилем. Перед нами – амфибрахий (стопа состоит из безударного, ударного и вновь безударного слогов). Мало того – в строке весьма ощутим очередной «сбой»: «Помедли, помедли вечерний день». Если бы Тютчев хотел «сгладить» ритм, он должен был бы добавить односложное слово после эпитета «вечерний» – «мой», «ты» или любое другое. Попробуйте мысленно вставить «пропущенный» слог: «Помедли, помедли, вечерний ты день». Ритм восстановлен, а художественное впечатление разрушено. На самом деле поэт сознательно пропускает слог, отчего стих его спотыкается, начинает биться в ритмической истерике.

Чувство тревоги и муки нарастает. Это заметно не только по ритмическому рисунку, но и по движению образов: яркий закат блекнет, уже полнеба в тени. Так постепенно истекает и время внезапного счастья, подаренное поэту напоследок. И чем ярче разгорается чувство, тем ближе холод неизбежного финала. Но все равно —

 
Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность…
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.
 

По мере того как успокаивается сердце лирического героя, который смиряется с краткосрочностью своего блаженства, «выравнивается» и ритм стихотворения. Одна за другой следуют три ямбические строчки. Лишь в последней строке ритм вновь на мгновение смещается, словно краткий вздох прерывает монолог лирического героя.

Запомни литературоведческие термины

Амфибрахий; дактиль; лирический сюжет; метрическое ударение; пиррихий; поэтический цикл; строфа; философская ода; ямб.

Вопросы и задания

1. Почему Тютчев, который дебютировал в 1820-е годы, по праву считается поэтом второй половины XIX века?

2. Как бы вы определили пафос тютчевской лирики, ее сквозную тему, главенствующее настроение?

3. Что было главным в пейзажной лирике Тютчева – подробное изображение природы или мифологический подтекст?

4. Что такое утопическое мировоззрение и как оно проявилось в политической лирике Тютчева? В чем преимущество утопического мировоззрения и в чем его опасность?

5. Самостоятельно проанализируйте стихотворение Тютчева по выбору учителя.

Вопросы и задания повышенной сложности

1. Как повлияли на творчество Тютчева немецкие натурфилософы?

2. Прочтите еще раз тютчевский перевод стихотворения Гейне «Сосна и пальма» (у Тютчева он назван «С чужой стороны»). Почему у Тютчева сосна заменена на кедр? Вспомните, как это же стихотворение Гейне перевел Лермонтов: «На севере диком…». Чей перевод кажется вам выразительнее? А какой из них, по вашему мнению, ближе к немецкому оригиналу? Попробуйте обосновать свой ответ примерами из обоих переводов.

3. Прочтите стихотворный перевод Тютчева из поэтического наследия великого художника Возрождения Микеланджело Буонарроти:

 
Молчи, прошу, не смей меня будить.
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать – удел завидный…
Отрадно спать, отрадней камнем быть.
 

Свяжите этот перевод старинного четверостишия с постоянными мотивами тютчевской лирики.

Темы сочинений и рефератов

1. Философская лирика Тютчева.

2. Традиции русской пейзажной лирики в поэзии Ф. И. Тютчева.

3. Политическая лирика Тютчева и славянофильские идеи.

4. Любовная лирика Тютчева.

Рекомендуемая литература

• Аксаков И. С. Биография Ф. И. Тютчева. М., 1997.

• Аксаков И. С. Федор Иванович Тютчев //Аксаков К. С, Аксаков И. С. Литературная критика. М., 1981.

Один из лучших публицистов и литературных критиков славянофильского лагеря, И. С. Аксаков написал о Тютчеве краткий очерк и небольшую монографию «Биография Ф. И. Тютчева», которая положила начало научному изучению тютчевского творчества.

• Мережковский Д. С. Две тайны русской поэзии: Некрасов и Тютчев. Вечные спутники. М., 1995.

Замечательный поэт, писатель, литературный критик и философ серебряного века размышляет над поэзией двух великих русских поэтов.

• Григорьева А. Д. Слово в поэзии Тютчева. М., 1980. Автор книги – не литературовед, а лингвист, историк русского литературного языка, показывает, каким образом в поэтическом языке Тютчева соединились разговорные выражения и книжные риторические обороты.

• Гиппиус В. В. Ф. И. Тютчев // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока. М.; Л., 1966.

Литературный критик начала XX века размышляет о поэтической эволюции Тютчева.

• Осповат А. Л. «Как слово наше отзовется…». М., 1980. Краткий, но исчерпывающий очерк истории создания и выхода в свет первой книги тютчевских стихотворений.

• Соловьев Вл. О поэзии Тютчева // Соловьев В. С. Литературная критика. М., 1990.

Интересно прочитать, что думает поэт второй половины XIX века о своем старшем современнике.

• Тынянов Ю. Н. Пушкин и Тютчев // Тыняков Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968.

• Тынянов Ю. Н. Вопрос о Тютчеве // Тынянов Ю. Н. Литературный факт. М., 1993.

Выдающийся литературовед и писатель Ю. Н. Тынянов считал, что общепринятая в науке начала XX века точка зрения на взаимоотношения Пушкина и Тютчева не более чем легенда. В отличие от И. С. Аксакова, Тынянов был убежден, что Тютчев не был продолжателем пушкинской линии в поэзии, что он наметил совсем другую линию ее развития.

• Чагин Г. «О ты, последняя любовь…»: Женщины в жизни и поэзии Ф. И. Тютчева. СПб., 1996.

Подробный документальный рассказ о музах Ф. И. Тютчева.

• Шайтанов И. О. Ф. И. Тютчев: поэтическое открытие природы. М., 1999.

Небольшой сборник статей, в которых в доступной форме говорится о связи Тютчева с немецкой натурфилософией, о его поэтическом споре с предшественниками.

Афанасий Афанасьевич Фет
1820–1892

Художественный мир поэта

Великий русский лирик, обессмертивший стихами свое имя, Афанасий Афанасьевич Фет почти всю сознательную жизнь посвятил борьбе за право носить другую фамилию – Шеншин. Стихотворчеству он всегда отводил второстепенную роль. Но так получилось, что Шеншиным он в конце концов стал благодаря именно поэзии.

Дело в том, что он был незаконнорожденным. Мы уже встречались с такими биографическими обстоятельствами; незаконнорожденным был, например, Василий Жуковский. Но отец Жуковского помещик Бунин сумел устроить дело таким образом, что Василий был «записан» сыном бедного дворянина Андрея Жуковского и получил все дворянские права. Судьба Фета оказалась в этом смысле куда драматичнее.

Его мать, Шарлотта-Елизавета Фёт, бежала из родного дома с орловским помещиком Афанасием Неофитовичем Шеншиным, оставив в Германии отца, мужа и дочь. Бракоразводный процесс затянулся, и, видимо, поэтому Фёт и Шеншин обвенчались только спустя два года после рождения сына Афанасия. Подкупив священника, мальчика записали Шеншиным, и до четырнадцати лет будущий поэт считал себя потомственным дворянином. Но в 1834 году эта тайна раскрылась: орловское губернское правление учинило следствие и лишило отрока фамилии. То есть ему не только запретили именоваться Шеншиным, но и вообще отобрали право носить какую бы то ни было фамилию!

Нужно было срочно что-то предпринимать. В конце концов опекуны его единоутробной немецкой сестры Лины прислали из Германии соглашение, по которому Афанасий признавался сыном первого мужа Шарлотты-Елизаветы, дармштадтского чиновника Иоганна-Петера-Карла-Вильгельма Фёта. Так будущий лирик вновь обрел «законный» статус. Но зато он утратил дворянство и лишился наследственных имущественных прав. (Буква «ё» выпала из фамилии поэта, превратилась в «е» случайно; просто наборщик его стихов однажды перепутал литеры – а Афанасий Афанасьевич после этого так и стал подписываться: Фет.)

Разумеется, перемена статуса потрясла сознание Афанасия Фета; на пороге юности им овладела всепоглощающая идея: вернуть утраченное дворянское достоинство. То есть стать обычным русским помещиком Шеншиным.

К счастью, студенческие годы Фета совсем не походили на отроческие. Поступив в Московский университет на словесное отделение, он сразу сдружился с будущим критиком и поэтом Аполлоном Григорьевым. Жил в его патриархальном, радушном замоскворецком доме. И начал писать стихи.

Почему Фет так хотел носить фамилию Шеншин?

Первая книга Фета «Лирический пантеон», выпущенная под инициалами «А. Ф.» в 1840 году, была отмечена множеством влияний. Вплоть до В. Г. Бенедиктова, которого Фет с Григорьевым читали, «завывая» от восторга. Как и положено начинающему поэту, автор «Лирического пантеона» изъяснялся восторженно-романтически, на том стертом общепоэтическом языке, который возобладал в русской лирике послепушкинской эпохи.

Но вскоре он находит свой собственный путь в литературе. И подборки его стихотворений, которые в 1840-е годы время от времени появляются в самых разных журналах, от «Москвитянина» до «Отечественных записок», постепенно начинают обращать на себя внимание читающей публики. В предгрозовой атмосфере той эпохи было разлито напряжение, идейные лагери враждовали друг с другом (вспомните о спорах западников и славянофилов). А Фет с подчеркнутым равнодушием относился к «направлениям» и политической окраске журналов, с которыми сотрудничал. Многие даже считали это «соглашательством», чуть ли не беспринципностью. Тогда как на самом деле подобная литературная позиция Фета была предопределена философией, питавшей его стихи.

Краеугольный камень этой философии – идея красоты, которая одухотворяет природу, весь мир. И которая облегчает человеку его неизбежное страдание, мучительный опыт жизни. Но и сама красота тоже внутренне надломлена скепсисом, она слишком мимолетна, слишком хрупка, чтобы защитить человеческое сердце от чувства трагической неизбежности смерти. Недаром ранний Фет, подобно Майкову, много работал в особой жанровой традиции, которую принято называть антологической. Стихи, написанные в этой традиции, напоминали по своему характеру античную лирику.

Пройдет три десятилетия, и он скажет: «Целый мир от красоты». Эта поэтическая формула станет крылатой фразой. И мало кто будет замечать, что в художественном мире Фета верно и обратное: красота не от мира, она мгновенна, как вспышка божественного огня, в ожидании которой может пройти вся жизнь:

 
…Кто скажет нам, что жить мы не умели,
Бездушные и праздные умы,
Что в нас добро и нежность не горели
И красоте не жертвовали мы?
 
 
…Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что́ жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.
 

(«А. Л. Брежской», 1879)

Но если так, если одна только красота и имеет смысл, да и она так ненадежна, то какое могут иметь значение политические, философские, религиозные разногласия? Поэтому для Фета было безразлично, какому «лагерю» принадлежать, быть новатором или архаистом, почвенником или западником, прогрессистом или реакционером. Он закрывает общественным бурям дорогу в свою поэзию. В его художественном мире должна царить тишина, чтобы не спугнуть отблески прекрасного. Ведь если их спугнуть, жизнь вернется к своему изначальному горестному состоянию.

Что такое красота для Фета?