Читать книгу "Литература (Русская литература XIX века). 10 класс. Часть 2"

Анализ произведений

Это один из самых характерных рассказов позднего Чехова. В нем действует типично чеховский герой (земский врач), воспроизведена типично чеховская атмосфера (провинциальный город, однообразная жизнь, семейный дом), поставлены типично чеховские проблемы (постепенная деградация яркой личности, забвение о неизбежной смерти и неуклонное приближение к ней). Использована в нем и типично чеховская кольцевая композиция.

Подобно одному из главных героев «Палаты № 6», доктору Рагину, доктор Старцев тоскует в затхлой атмосфере губернского городка: ему не с кем поговорить о серьезных вещах. Единственное семейство, которое выделяется (по крайней мере, так кажется герою) из общего ряда – семья Туркиных. Отец семейства – записной весельчак, хозяйка дома сочиняет романы, а дочь, Екатерина Ивановна, Котик, музицирует. Дмитрий Ионыч Старцев очарован Екатериной. Однако она намерена делать музыкальную карьеру в столицах и выходить замуж за уездного доктора не собирается. Проходит четыре года. Дмитрий Ионыч становится все более похож на тех самых обывателей города С, которых он так презирал в начале своего пути. В компании он лишь закусывает и играет в винт; возвращаясь домой, разглядывает купюры, заработанные за день. Трагический «выбор» доктора Рагина не для него.

И тут возвращается Катя. Она тоже надломлена жизнью, музыкальная карьера ее не сложилась и не могла сложиться. О своем давнем отказе доктору она внутренне глубоко сожалеет, тем более что восприняла в Москве модные идеи близости к народу, обыденного подвига, который совершают земские врачи… По существу, она переносит на Старцева свою неосуществившуюся мечту о правильной, возвышенной жизни, видит в нем то, чего в нем давно уже нет. «Перенос» качеств с одного человека на другого, который ведет к страшной и непоправимой подмене, – частый мотив в прозе Чехова. Прочтите хотя бы рассказ «Попрыгунья».

Екатерина Ивановна делает шаги навстречу Дмитрию Ионычу, но теперь уже сам обрюзгший и разбогатевший Старцев страшится мысли о браке.

Герои старятся, любовь не приходит, смысл жизни утрачен.

Композиционное решение, использованное в рассказе «Ионыч», было многократно «опробовано» русской литературой: вспомните принцип построения «Евгения Онегина», где сначала Онегин отвергает Татьяну, затем Татьяна отвергает Онегина. Но герои Чехова, в отличие от героев Пушкина, не взрослеют душевно; между одним отказом и другим пролегает не путь страданий, а история личностного надлома. Сломлены и Екатерина, и сам Старцев; да и отказа никакого нет: просто испугавшись возможного объяснения, Дмитрий Ионыч перестал к Туркиным ездить…

Как же рассказчик относится к своим героям, доктору Старцеву и семейству Туркиных? Сочувствует им или осуждает? Кого винит в том, что жизни их не состоялись: социальные условия, «среду», Провидение или самих героев? Попробуем разобраться. И для начала определим: из какого «пункта» художественного времени смотрит рассказчик на события? Ведь сначала мы видим Старцева только что приехавшим в город С, затем по прошествии четырех лет, наконец, по истечении еще какого-то длительного срока («Прошло еще несколько лет»). Смотрит ли рассказчик на происходящее одновременно с героями, которые еще не знают, что с ними случится, или оглядывается на события издалека, как, например, рассказчик-герой в «Доме с мезонином»?

Вот описание семейства Туркиных, которое мы находим на первой же странице. Старцев в их дом еще не попал, Туркиных никогда не видел, а значит, описание это не может выражать точку зрения героя. Оно предельно объективное и скорее доброжелательное.

«Отец семейства, Иван Петрович, «полный, красивый брюнет с бакенами, устраивал любительские спектакли с благотворительною целью… любил шутить и острить, и всегда у него было такое выражение, что нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно». Его жена, Вера Иосифовна, «писала повести и романы и охотно читала их вслух своим гостям… Одним словом, у каждого члена семьи был какой-нибудь свой талант. Туркины принимали гостей радушно и показывали им свои таланты весело, с сердечной простотой».

Но говорит ли это рассказчик «от себя» или он просто обобщает обывательское мнение жителей города С, где все «указывали на семью Туркиных как на самую образованную и талантливую»? Настораживают чуть казенные обороты («с благотворительной целью», «писала повести и романы»). Так чеховский рассказчик не изъясняется, поэтому мы вправе сделать вывод: здесь он «ретранслирует» точку зрения обывателей города С. Пока нам неизвестно, как ко всему этому относится рассказчик и его главный герой.

Но вот мы вместе со Старцевым попадаем внутрь туркинского дома.

«Потом все сидели в гостиной с очень серьезными лицами, и Вера Иосифовна читала свой роман… читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно… Подняли у рояля крышку… Екатерина Ивановна села и обеими руками ударила по клавишам… она упрямо ударяла все по одному месту, и казалось, что она не перестанет… А за ужином уже Иван Петрович показывал свои таланты. Он… все время говорил на своем необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: большинский, недурственно, покорчило вас благодарю…»

Согласитесь, что это описание несколько отличается от того, что было в самом начале рассказа; появляется ирония и раздраженные нотки. Чувствуется, что самоощущение обитателей туркинского дома, обывателей города С. и взгляд говорящего не до конца совпадают. Чья точка зрения здесь запечатлена? Видимо, и рассказчика, и героя одновременно: пока взгляд Старцева, которого огорчает пошлость окружающей жизни, близок к ощущениям рассказчика. Лишь в самом конце эпизода, когда Дмитрий Ионыч уже засыпает, появляется первое тревожное (для рассказчика) предзнаменование: Старцев, засыпая, вспомнил: «Недурственно…» – и засмеялся. Ведь словечки Туркина-старшего – это образец пошлости, которую рассказчик ненавидит, а герой невольно принял.

Первый шаг навстречу пошлому «городу» сделан; лиха беда начало. И все же до печального итога еще очень далеко; когда Екатерина Ивановна в шутку назначает Старцеву свидание на кладбище, тот не только принимает все за чистую монету, но и переживает сначала особый душевный подъем, а затем безысходное чувство при мысли о жизни и смерти: «…он на минуту подумал, что это не покой и не тишина, а глухая тоска небытия, подавленное отчаяние…»

Подавленное отчаяние – это чувство, которое в конце концов охватывает и рассказчика, наблюдающего за неуклонной деградацией своих героев. Через четыре года мы вновь оказываемся вместе со Старцевым в доме Туркиных. И вот что видим его глазами: «Вера Иосифовна… манерно вздохнула… Потом… читала вслух роман, читала о том, чего никогда не бывает в жизни…» Опять и опять повторяется одно и то же: знакомые шутки, знакомое поведение, знакомое времяпрепровождение… Только раздражение становится сильнее как раз потому, что все слишком уже знакомо, слишком предсказуемо.

Совпадает ли теперь точка зрения рассказчика с точкой зрения героя? Да, совпадает. Но рассказчик видит шире, чем герой, больше, чем герой. И понимает, что сам Дмитрий Ионыч стал уже частью того мира, который он на словах отвергает. Недаром Старцеву при встречах с Екатериной то и дело приходит на ум мысль: «А хорошо, что я на ней не женился». Герой страшится любой перемены – он принял правила игры и внутренне доволен своим нынешним положением.

Финал страшен.

«Когда он, пухлый, красный, едет на тройке с бубенчиками… то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог». Больше нет у человека ни фамилии, ни имени, есть только отчество, ставшее прозвищем, кличкой – Ионыч. Опытный читатель должен при этом вспомнить сюжет из Библии о пророке Ионе, который провел три дня во чреве кита и чудесным образом вышел оттуда живым и невредимым. Чудо с Ионой предвещает воскресение Иисуса Христа после трех дней во гробе. А история с Ионычем ничего доброго не сулит; воскресения заживо умершей личности, которая погребена в душной атмосфере города С, не будет.

Среда заела героя, поскольку он сам стал частью среды. Жизнь затянула его, как трясина, и потому, что она неправильно устроена, и потому, что он позволил ей затянуть себя.

Какова главная причина деградации Дмитрия Ионыча Старцева? В чем повинна социальная среда, в чем он сам?

Рассказ «Человек в футляре» открывает своеобразную трилогию «о любви», написанную А. П. Чеховым в 1898 году. Формальной сюжетной рамкой для всех трех рассказов – «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви» – стала охота, на которую отправились «высокий, худощавый старик с длинными усами» Иван Иваныч Чимша-Гималайский, служащий ветеринарным врачом, и учитель гимназии Буркин, «небольшого роста», толстый, совершенно лысый, с черной бородой чуть ли не по пояс». Охотники рассказывают друг другу истории, причем не вполне охотничьего свойства; один сюжет цепляется за другой, так и возникает цикл рассказов.

В центре каждого из них стоит любовная история. Но посвящены ли они любви на самом деле?

Герой «Человека в футляре» – гимназический учитель Беликов; в роли рассказчика-героя на сей раз выступает Буркин.

Образ Беликова в рассказе Буркина приобретает гротескно-аллегорические черты. Он олицетворяет собою косность, омертвение индивидуальности, почти полное исчезновение человеческих чувств.

«Этот учитель, державший лет пятнадцать в страхе и гимназию, и весь город, «был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле… и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый воротник… Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление… создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний… и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни».

И лишь внезапная полувлюбленность в веселую, часто хохотавшую сестру нового учителя истории и географии Коваленко Вареньку подействовала было на Беликова, как живая вода на мертвое тело. «Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и все ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьезный». И все равно: образ жизни (подобный смерти) он не переменил, начавшаяся было в нем душевная работа не дала результата: «он похудел, побледнел и, казалось, еще глубже ушел в свой футляр».

История неожиданной любви Беликова к Вареньке венчается столь же неожиданной развязкой: однажды Беликов встречает Вареньку и ее брата катающимися на велосипедах; приходит в ужас; предупреждает Коваленко о последствиях; будучи изгнанным из дома и спущенным с лестницы, идет домой и через месяц умирает от потрясения. Фантасмагорический, почти неправдоподобный финал у этой реалистической истории! И тут – как было и в случае с рассказом «Смерть чиновника» – грамотный читатель ловит себя на мысли, что он эту историю уже читал. Правда, в другом, зеркально противоположном изложении.

Еще раз вспомним одно из самых известных произведений русской классической литературы, повесть Н. В. Гоголя «Шинель». Несчастный Акакий Акакиевич был изгнан из кабинета «одного значительного лица», после чего простудился и умер. Правда, похоже? И с Беликовым у Акакия Акакиевича вроде бы сходство есть: он в своем роде тоже человек в футляре, всего боится, боготворит мертвую букву, нивелирован социальной системой. Но кто выступал в «Шинели» виновником трагедии, кто – жертвой? Черты безличной бюрократической системы аллегорически воплощало в себе «одно значительное лицо». Напротив, Акакий Акакиевич на самом деле в душе сохранял человеческие чувства, которые, как в нервном окончании, были сосредоточены для него в мечте о новой шинели.

А что у Чехова?

У него все обстоит прямо противоположным образом. Беликова с лестницы спускает живой и энергичный Коваленко, а умирает чиновный «человек в футляре». Причем умирает не от того, что его лишили мечты, а оттого, что он соприкоснулся с чересчур живой жизнью.

Но отличия этим не ограничиваются. Как всегда у Чехова (и мы на это уже не раз обращали внимание), герой превращается в раба не только и не столько потому, что его вынуждают к этому социальные обстоятельства. Страх его перед жизнью до конца необъясним, невыводим из внешних причин. Кто вынуждает Беликова всего опасаться, прятаться в футляр? Атмосфера гимназии? Но он же эту атмосферу и создает. Начальство? Но директриса гимназии сама боится Беликова больше всего на свете; недаром именно она оказывается во главе учительского «заговора», направленного на женитьбу «человека в футляре». Ведь если он влюбится, женится, то поневоле выйдет из своего футлярного затвора и его можно будет не так страшиться. И учителя, и, насколько можно судить по рассказу Буркина, даже директриса, сами по себе настроены весьма либерально.

Чего же они в таком случае боятся? Почему Беликов оказывается сильнее их?

Казалось бы, ответ содержится в размышлениях собеседника учителя Буркина, Ивана Иваныча Чимши-Гималайского:

«Видеть и слышать, как лгут, – проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, – и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше жить так невозможно!»

Но мы с вами уже знаем, что путать точку зрения героя, даже самого симпатичного, с точкой зрения автора не следует. Разве власть заставляла городских дам отказаться от субботних спектаклей? Разве социальные условия жизни вынуждали горожан «бояться громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, бояться помогать бедным, учить грамоте…»? Разве не в той же самой Российской империи сформировались веселые, свободные и открытые (при всех их сложных взаимоотношениях) брат и сестра Коваленко? И разве слова учителя Коваленко, обращенные к коллегам, не звучат как самый суровый суд над ними, над их добровольной трусостью: «Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния».

Что же делать? Ответа в рассказе нет, есть только вопрос. Потому что Чехов, как врач-диагност, указывал на причину болезни: человеческую душу. А рецептов излечения болезни он никогда не предлагал. Недаром в цикле рассказов о любви автор прячется за спинами героев-рассказчиков.

В «Крыжовнике» Буркин и его собеседник Чимша-Гималайский меняются местами. Теперь Иван Иваныч рассказывает историю своего брата, Николая Иваныча, мечтавшего о «маленькой усадебке где-нибудь на берегу реки или озера», и, главное, о собственном крыжовнике, из которого можно варить чудесное варенье. Крыжовник символизирует для дворянина-чиновника Николая Иваныча идиллическую, пасторальную жизнь, которая во всем противоположна жизни социальной, основанной на лжи. Он влюбляется в свою мечту о крыжовнике, как влюбляются в женщину. Эта мечта постепенно вытесняет все другие желания, становится самодостаточной целью. Ради ее осуществления Николай Иваныч готов платить любую цену, копит деньги, живет как нищий, женится по расчету, а после смерти нелюбимой жены (которая во многом стала жертвой его скаредности) покупает именьице, сажает двадцать кустов крыжовника и превращается в барина.

Именно в барина! Он-то надеялся вырваться за пределы чиновного мирка и стать человеком, человеком вообще, свободным от сословных ограничений. А превратился в раба собственной мечты; из одной сословной «ниши» он перескочил в другую, был чиновником, стал помещиком. Служа в палате, он (подобно человеку в футляре) боялся иметь свое мнение; теперь, поселившись в усадьбе, провозглашает пошлые истины «таким тоном, точно министр»: «Образование необходимо, но для народа оно преждевременно». Свободным человеком Николай Иваныч так и не стал.

Как и в рассказе «Человек в футляре», центром реалистического, жизнеподобного описания становится гротескная сцена. Герою подают полную тарелку крыжовнику, в первый раз собранного с кустов: «Он не мог говорить от волнения, потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку и сказал: – Как вкусно!». Цель жизни достигнута. Самой жизни – не осталось. Недаром рассказчик полуязвительно замечает: «Было жестко и кисло, но, как сказал Пушкин, «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман».

Казалось бы, перед нами еще одна история деградации человеческой личности, добровольно растворившейся в социальных обстоятельствах. Герой-рассказчик Иван Иваныч Чимша-Гималайский так и считает:

«Уходить из города, от борьбы, от житейского глума, уходить и прятаться у себя в усадьбе – это не жизнь, это эгоизм, лень, это своего рода монашество, но монашество без подвига. Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа».

Согласен ли с точкой зрения рассказчика, с его оценкой автор? Видимо, да: Чехов никак не дистанцируется от этих слов Чимши-Гималайского, а мы с вами знаем, что у любого писателя есть такая стилистическая возможность. Более того, в размышлениях Ивана Иваныча о неизбежности и непонятности смерти, помнить о которой следует ежеминутно, звучат мотивы, пронизывающие позднюю чеховскую прозу.

Но как и в рассказе «Человек в футляре», совпадение точки зрения автора с точкой зрения героя или рассказчика не означает их полного тождества; автор смотрит на жизнь глубже и во многом трагичнее, чем Иван Иваныч. В отличие от Чимши-Гималайского он не пытается объяснить царящее неблагополучие ближайшими социальными причинами. Поэтому историю о любителе крыжовника Николае Иваныче, рассказанную его братом, автор встраивает в рамку рассказа о молодом помещике Алехине, у которого охотники заночевали. Алехин попросту одичал, редко моется, зарос, не видит жизни, окружающей его: герои потрясены красотой алехинской прислуги, Пелагеи, ему же словно и дела до нее нет. Отчего вполне состоятельный помещик Алехин превратился в дикаря? Мы вновь задаем себе этот вопрос и вновь не получаем конкретного ответа. Потому что жизнь так устроена – звучит в подтексте рассказа. Любая жизнь. Во все времена. «От… трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал, и все никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах». А это и есть тяжелый дух самой человеческой жизни, разгадать мрачную тайну которой чеховские герои не в состоянии. Они могут лишь исповедаться друг перед другом, что и делают персонажи маленькой трилогии. В замыкающем ее рассказе «О любви» в роли героя-рассказчика выступает Алехин.

История, которую он рассказывает, по-чеховски печальна и по-чеховски безысходна. Окончив университет, герой, белоручка и кабинетный человек, осел в имении и стал заниматься хозяйством, поскольку на его образование было потрачено слишком много и на имении висел долг. Но однажды Алехин попал в дом товарища председателя окружного суда Лугановича и влюбился в его жену Анну Алексеевну. Он скрывал свое чувство, боясь (как он думал поначалу) вторгнуться в «счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома», хотя догадывался об ответном чувстве Анны Алексеевны. И лишь спустя годы, когда Лугановича перевели в другой город, прощаясь с любимой женщиной навсегда, Алехин наконец-то открыл ей свое сердце. И понял, что главной причиной, удерживавшей его от этого шага до сих пор, была элементарная трусость, страх отдаться счастью вопреки обстоятельствам.

Так в финальном рассказе цикла Чехов окончательно расставляет все по своим местам и окончательно дистанцируется от точки зрения симпатичного и во многом близкого ему Ивана Иваныча, склонного во всем видеть следствие общественных болезней, которыми заражена Россия. Да, первоначальный толчок к нивелированию личности, к драме ее неосуществленности дает социальная жизнь. В случае Алехина – финансовые условия. Но довершает все сам человек. И обстоятельства тут уже ни при чем.

Недаром алехинская история, завершающая маленькую трилогию, рифмуется с историей беликовской, которая трилогию открывает. И там и тут любовь, нечто «высшее», более важное, «чем счастье или несчастье, грех и добродетель в их ходячем смысле», могла оживить омертвевшего героя, разрушить скорлупу, в которую он сам себя загнал. Но не разрушила. Метафизическая, почти религиозная привычка к обыденному существованию оказалась сильнее.

Трясина засосала человека. Чавкнула, вздохнула и покрылась ровной ряской.

Зачем в трилогию введена боковая сюжетная линия о любви красавицы горничной Пелагеи к пьянице-повару? Как эта история связана с общим замыслом чеховской трилогии?