Читать книгу "Литература (Русская литература XIX века). 10 класс. Часть 2"

Разумеется, мысль народная не переходит у Толстого в сладостное любование всем народным. (Самостоятельно проанализируйте эпизод крестьянского бунта в Богучарове.) И все-таки нравственные искания самого Толстого неуклонно вели его к возрождению традиционных представлений вековой русской культуры о воинском подвиге как о скромном проявлении общенародной энергии и о вражеской силе как о гордой пустоте, обреченной на поражение.

Так величайший русский писатель конца XIX столетия замкнул круг развития отечественной словесности золотого века. Она сделала шаг в новом для себя направлении в тот самый момент, когда восприняла свежие идеи романтизма. Прежде всего идею народности. К этой идее она и вернулась на пике своего развития.

Запомни литературоведческие термины

Всемирная литература; герой положительный; роман-эпопея.

Вопросы и задания

1. Объясните, как вы понимаете главный принцип поэтики Толстого: «диалектика души». Обоснуйте свой ответ примерами из прочитанных вами произведений писателя, в которых этот принцип проявляется с наибольшей силой.

2. Найдите в повести «Детство» примеры столкновения точек зрения взрослого рассказчика и маленького героя. В чем заключалось принципиальное открытие Толстого-художника, сделанное в этой автобиографической повести?

3. В чем смысл заглавия романа-эпопеи «Война и мир»? Какое значение имело написание слова «мир» через «и» или через «i»?

4. Что такое роман-эпопея? Каковы особенности этой жанровой разновидности?

5. На какие разряды делятся многочисленные герои «Войны и мира»? Можно ли отнести к какому-нибудь из них образ Наташи Ростовой? Подтвердите свою точку зрения примерами из текста.

6. Объективен ли повествователь в романе «Война и мир»? Попробуйте описать, какой образ повествователя незримо проступает сквозь страницы книги? Почему Толстой завершает эпопею не художественным эпилогом, а историософским трактатом?

Вопросы и задания повышенной сложности

1. Чем отличается психологический портрет Наташи от психологических портретов героев-правдоискателей? Почему ей не нужен ум, чтобы обладать знанием истины? В чем ее неожиданное сходство с Платоном Каратаевым? В чем проявляется истинная народность Наташи? Сопоставьте образ Наташи Ростовой с образом пушкинской Татьяны Лариной.

2. Сопоставьте образы Николая I, Шамиля в повести «Хаджи-Мурат» и образы Александра I и Наполеона в романе «Война и мир». Как принципы художественного изображения связаны с философскими и политическими идеями Толстого, с его взглядами на историю?

Темы сочинений и рефератов

1. «Мысль народная» в романе «Война и мир» и «мысль семейная» в романе «Анна Каренина».

2. Герои-правдоискатели в прозе Л. Н. Толстого.

3. Проблема идеала в творчестве Л. Н. Толстого (на материале романов «Война и мир», «АннаКаренина»).

4. Первый бал Наташи Ростовой: художественные средства изображения индивидуального человеческого характера.

Рекомендуемая литература

• Бабаев Э. Г. «Анна Каренина» Л. Н. Толстого. М., 1978. В книге кратко проанализирован роман, описаны его основные художественные принципы, а также кратко изложена история создания и публикации.

• Бочаров С. Г. Роман Л. Н. Толстого «Война и мир». М., 1978.

Эта небольшая брошюра дает целостный и глубокий анализ самого сложного произведения Льва Толстого. Автор исходит из того, что все художественные элементы в четырехтомном романе так или иначе соотносятся между собой, и пытается прочертить эти связи. Книга будет неоценима при подготовке к экзамену школьному и вступительному.

• Гусев H. Н. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого. 1828–1890. М., 1958.

• Он же. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого. 1891–1910. М., 1960.

Самый авторитетный на сегодняшний день свод биографических данных великого писателя.

• ОпульскаяЛ. Д. Роман-эпопея Л. Н. Толстого «Война и мир»: Книга для учителя. М., 1987.

Просто написанное и специально адресованное школе литературоведческое пособие.

• Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. Л., 1989.

Собрание основных критических статей, посвященных великому роману; емкие комментарии.

• Скафтымов А. П. Нравственные искания русских писателей. М., 1972.

Толстой, как вы знаете, был не только крупнейшим русским писателем, но и претендовал на роль учителя жизни. Именно на эту сторону толстовского дарования обращает внимание А. П. Скафтымов.

• Хализев В. Е., Кормилов С. И. Роман Л. Н. Толстого «Война и мир». М., 1983.

Это пособие поможет при сдаче выпускных и вступительных экзаменов.

• Эйхенбаум Б. М. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л., 1960.

• Он же. О литературе. М., 1987.

Б. М. Эйхенбаум занимался изучением творчества Л. Н. Толстого на протяжении долгих лет, посвятил ему несколько исследований, которые не утратили своего значения по сей день.

Антон Павлович Чехов
1860-1904

Художественный мир писателя

Вы уже знаете, что рождение одних жанров и смерть других, преобладание лирики или эпической прозы не бывает случайным. Литературный процесс, как мощный магнит, вытягивает на поверхность именно те художественные формы, которые соответствуют современному содержанию.

В 1890-е годы внезапно поменялся ритм времени, оно лихорадочно убыстрялось, устремлялось навстречу XX веку с его катаклизмами и его динамикой. А главное, пик развития русской литературы XIX столетия был пройден, золотая эпоха осталась позади, бурлящая лава начала остывать. Романы Достоевского и Толстого, как безразмерная воронка, втянули в себя энергию столетнего развития отечественной словесности. Они переработали ее, дали великий результат, но за перенапряжением последовал неизбежный спад. Разумеется, потом вулканический процесс возобновится, движение продолжится, однако пока нужно было остановиться, оглядеться, подвести предварительные итоги.

Жанр рассказа подходил для этих целей как нельзя лучше. Он дал русским писателям возможность перевести дыхание, сосредоточиться; он не требовал того размаха, той душевной силы, которую предполагало романное творчество. Зато он нуждался в утонченной проработке художественных деталей, в психологической достоверности. Картина жизни, которая воссоздавалась в жанре рассказа, проще, обыденнее и потому достовернее, чем та, что изображалась в романе. А чувства и мысли, которые владели рассказчиком, были не так философичны, как чувства и мысли романиста, зато ближе к умонастроениям большинства его рядовых современников.

Поэтому есть неумолимая историческая и литературная логика в том, что «замыкающим» в цепи русских классиков золотого века стал именно рассказчик Антон Павлович Чехов.

Вспомните, что представляет собой рассказ как жанр. Почему в 1890-е годы главенствующее место в русской литературе занял жанр рассказа? А почему в начале XIX века лирика преобладала над повествовательной прозой?

Биография Чехова – и житейская, и литературная – характерна. Писатель, которому выпало завершить огромный этап в развитии русской культуры, происходил из самой простой семьи.

Родился он в многодетной купеческой семье на юге России, в Таганроге. Мать, внучка выкупившегося на волю крепостного, была женщиной мягкой; ее душевность передалась сыну. Отец, напротив, был строг до жестокости, зато разносторонне одарен. Чехов считал, что разнообразные таланты он унаследовал от отца. Юный Чехов учился в классической гимназии, вместе с четырьмя братьями и сестрой помогал отцу в бакалейной торговле и пел в церковном хоре, организованном отцом. Но деспотизм, разговор на языке розги не просто осложнили отношения Антона Павловича с родителем; детская обида и неприязнь распространились на все, что было с отцом связано. В том числе и на буржуазный мир торговых отношений, и на традиционную православную церковность.

В 1876 году отец разорился и бежал от долговой ямы в Москву; вместе с ним уехала мать, взяв с собою младших детей. Антон Чехов остался в Таганроге доучиваться в гимназии. Он не просто зарабатывал себе на жизнь уроками, но и посылал деньги родителям. Так, уже в детстве сформировался его характер, тип его личности: сосредоточенный труженик, предельно далекий от вольных нравов богемы. К гимназическим годам относятся первые литературные опыты Чехова – он писал водевили, сцены, юморески; некоторые из них посылал в редакции столичных юмористических журналов.

В 1879 году Чехов поступил на медицинский факультет Московского университета. А спустя год приобрел известность пародийными рассказами, напечатанными в журнале «Стрекоза». Один из этих рассказов – «Письмо к ученому соседу» – стал общепризнанной классикой, а цитаты из «Письма…» вошли в сборники афоризмов. («Этого не может быть, потому что не может быть никогда» и др.) Правда, Чехову в эти годы не удалось избежать общей болезни большинства писателей-юмористов: в его забавных этюдах то и дело появляется нарочитый, неестественный рассказчик. У такого рассказчика нет скрытой или явной для читателя жизненной позиции, нет своей биографии, нет очевидной социальной «прописки» (человек из народа, образованный человек или представитель высшего общества…).

С той поры Чехов начал публиковаться регулярно под разнообразными псевдонимами – Антоша Чехонте, Человек без селезенки… Литературный труд стал для него основным источником существования. А сама литература оказалась не столько таинственной областью «звуков сладких и молитв», сколько профессией, способной прокормить, но требующей работы на износ.

Жанры, в которых работал молодой Чехов, относились к разряду литературной «мелочи», к области поденной журналистики. Они не давали ему возможности раскрыть настоящее литературное дарование. Это были шуточные «фразы», подписи к карикатурам, пародийные календари, даже объявления. Самые объемные из его публикаций этого времени – забавные сценки. То есть небольшие произведения, в основу сюжета которых положено забавное происшествие, смешной случай, а комический эффект достигается прежде всего за счет диалога персонажей.

Как из множества мелких осколков не сложишь цельное зеркало, так из этих мелочей нельзя было сложить цельное художественное произведение, которое бы объемно отражало окружающую жизнь. Но, как ни парадоксально, именно с «Осколками» связан ключевой поворот в литературной биографии Чехова, его постепенный переход из разряда многочисленных писателей-юмористов в разряд писателей-сатириков. (Вспомните, в чем заключается принципиальное различие между юмором и сатирой.) Именно так – «Осколки» – назывался петербургский журнал, издатель которого Н. И. Лейкин привлек Антошу Чехонте к сотрудничеству и дал ему шанс состояться как самобытному писателю.

Здесь в 1883 году были опубликованы знаменитые чеховские сценки-рассказы с их подчеркнуто-общественным звучанием «Смерть чиновника» и «Толстый и тонкий».

В чем разница между юмористической сценкой и полноценным рассказом? Каким образом ранний Чехов соединил художественные задачи, стоявшие перед этими жанрами?

Вспомните эти короткие рассказы – вы изучали их в младших классах. Ведь что-то в них есть знакомое, верно? Нас не оставляет ощущение, что мы все это уже читали, но давным-давно.

Вот, например, история о мелком чиновнике Червякове, который чихнул на лысину генералу, страшно перепугался, попробовал оправдаться, не поверил тому, что генерал не придал этому событию никакого значения, стал надоедать, ввел генерала в гнев и тотчас умер от ужаса… Да ведь это странное подобие гоголевской «Шинели», с одной стороны, и «Повести о капитане Копейкине» – с другой!

Тот же тип героя, «маленького человека», униженного и оскорбленного своей социальной ролью, разменявшего собственную жизнь на страх перед сильными мира сего. Вспомните визит Копейкина к важному министру, «поход» Башмачкина к «одному значительному лицу», после которого несчастный Акакий Акакиевич, подобно Червякову, заболел и умер…

А вот сюжет о встрече двух старых приятелей, бывших соучеников, толстого и тонкого. В нем тоже просматриваются знакомые – гоголевские! – черты. Сразу вспоминается и майор Ковалев, который превратился в функцию собственного положения в обществе. И герой «Записок сумасшедшего» Поприщин…

Тонкий, по имени Порфирий, служит коллежским асессором, получает немного, жена дает уроки, сам он в свободное от службы время делает деревянные портсигары. Толстый, которого зовут Михаил, стоит на несколько социальных ступенек выше – он тайный советник. Пока толстый и тонкий ничего не знают друг о друге, они проявляют себя как люди («Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слез»). Но стоит им обменяться «анкетными данными», как тут же между ними возникает непроходимая социальная граница. Причем, как то было и в «Смерти чиновника», вышестоящий сохраняет хоть какие-то человеческие черты: «Ну, полно! – поморщился толстый. – … к чему тут это чинопочитание!» А нижестоящий, напротив, без всякого принуждения начинает раболепствовать и пресмыкаться.

Так намечается содержательное расхождение между Чеховым и Гоголем, между чеховскими чиновниками и чиновниками гоголевскими. Автор «Шинели» создает такую картину социального мира, в которой все построено на жесткой иерархии. Поднимаясь по ней, начальники теряют лицо, начинают третировать подчиненных; подчиненные восстают против собственного униженного положения. Если не в реальной жизни, то хотя бы в лживых мечтах, как Хлестаков, или в посмертной фантасмагории, как тень Акакия Акакиевича, или в мареве безумных видений, как Поприщин.

Чехов видит чиновную реальность совсем иначе. Он выводит на авансцену сюжета «маленьких людей», которые никогда не восстают против царящего миропорядка и унижают сами себя без всякого требования свыше. Просто потому, что жизнь уже сформировала из них рабов. Важная и характерная подробность: в первой редакции рассказа «Толстый и тонкий» герой, которому повезло в жизни больше, сам вынуждал бывшего приятеля пресмыкаться. «Тэк-с… Так это вы, стало быть, секретарем ко мне назначены? – сказал басом толстый, надувшись вдруг, как индейский петух. – Поздно, милостивый государь, на службу являетесь…» Но Чехов понял, что при таком повороте сюжета замысел его рушится; дело ведь вовсе не в том, что человека рабом быть заставляют, а в том, что он рабом хочет быть. Недаром Чехов однажды сказал, что сам всю жизнь по капле выдавливал из себя раба…

Рассказчик в его ранней прозе – объективный свидетель, почти хроникер; он лишь сообщает о происходящих событиях, вводит нас в курс дела, расставляет необходимые акценты.

Вот, например, ремарка в рассказе «Толстый и тонкий»: «Толстый хотел было возразить что-то, но на лице у тонкого было написано столько благоговения, сладости и почтительной кислоты, что тайного советника стошнило. Он отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку». Кто это говорит? Рассказчик. Чью точку зрения он выражает? Героя, толстого, который смотрит на тонкого с возрастающим отвращением. Правда, тут есть словесная формула, которая не может принадлежать деловому человеку, каким является статский советник: словосочетание «почтительная кислота» чересчур выразительно для чиновника. Но нельзя сказать, что этот образ выражает особую позицию рассказчика; рассказчик лишь переводит на свой, литературный, язык точку зрения одного из героев, стилистически усиливает ее.

Другое дело – рассказчик-герой. Во многих рассказах Чехова этого периода повествование ведется от имени одного из непосредственных участников события. Например, в рассказе «Устрицы» к читателю обращается голодный мальчик, которого отец заставляет просить милостыню и который в полуобмороке кричит: «Хочу устриц!» Мальчика очень жалко, его голодные видения переданы более чем достоверно, но никакого сатирического «комментария» (как, например, в прозе Салтыкова-Щедрина) здесь нет и быть не может.

Получается какая-то непривычная сатира: без образа страстного обличителя-сатирика, без ярко выраженной язвительной интонации. За счет чего в таком случае автор воздействует на читателя, каким образом обличает несовершенство жизни? Давайте задумаемся. И вот на что обратим внимание. Мы не случайно употребили слово «ремарка», когда приводили цитату из «Толстого и тонкого». Это театральный термин. Так вот, повествовательная проза Чехова тех лет во многом близка драматургии, использует многие ее принципы. И драматургическими средствами решает задачу сатирического изображения жизни.

В драме, в произведениях сценического искусства на зрителя воздействуют сами события, происходящие у него перед глазами. О героях, об их характерах он судит на основании диалогов, реплик, которыми они обмениваются, или монологов, в которые, по сути, превращается рассказ «Устрицы». В сатирических комедиях отрицательные герои саморазоблачаются без всякой помощи автора, без его насмешливых пояснений и публицистических выпадов; то же мы наблюдаем и в сатирических рассказах Чехова начала 1880-х годов.

В результате многие современные ему читатели не сумели различить в чеховском творчестве особую содержательную основу, авторскую позицию. Они объявили Чехова литературным «фотографом», который делает мгновенные снимки с реальности, но не способен преобразовать их в произведение искусства.

Чем отличается картина чиновничьего мира, созданная в творчестве Гоголя, от картины мира чиновников, которая возникает в рассказах Чехова 1880-х годов? Какую роль играет в этих рассказах образ рассказчика? Какое влияние на них оказала драматургия?

По окончании Московского университета (1879–1884) Чехов работал врачом в Воскресенске, в Звенигороде; он лечил больных, участвовал во вскрытиях, его приглашали в качестве медицинского эксперта в суды. Все эти жизненные впечатления ложились в основу бесчисленных рассказов (позже он станет писать куда медленнее, публиковаться реже).

Сотрудничество с «Осколками» имело важное значение для литературного становления Чехова. И все же это был всего лишь промежуточный этап между юмористическими безделушками первых лет и теми произведениями, которые составили Чехову мировую славу. Недаром он продолжал печататься под псевдонимами, словно чувствуя: не эти рассказы обессмертят его литературное имя.

Впервые свою настоящую подпись, Антон Чехов, он поставил под произведениями, опубликованными в беллетристическом разделе газеты А. С. Суворина «Новое время». Сотрудничество с Сувориным началось в 1886 году, а в 1887-м была поставлена чеховская пьеса «Иванов», которая подытожила его ранние поиски в области сценического искусства. С того момента Чехов, по его собственному признанию, и начал вхождение «в литературу».

В рассказах этого периода («Верочка», «Счастье», «Поцелуй», многие другие) присутствует и беззаботный юмор, и жесткая сатира; но главное качество, которое в них появляется и постепенно нарастает, – глубокий лиризм. Как же так? Разве лиризм и юмор совместимы? Разве может читателю быть одновременно и смешно, и грустно, и язвительно, и горько? Да, может. Все эти чувства совмещаются подчас в нашей жизни, а в литературе совмещаются разные виды пафоса: сатирический, лирический, юмористический, трагический, трагикомический… Их соединение и образует ту глубину, создает тот объем, который мы ценим в литературе.

Но все-таки высшим достижением Чехова в этот период его творчества стала небольшая повесть «Степь (История одной поездки)», опубликованная в 1888 году в журнале «Северный вестник». Здесь впервые в полной мере проявилось своеобразие чеховской поэтики, были сделаны его главные художественные открытия.

Какой сюжет положен в основу этой повести? Да как будто и нет тут никакого особенного сюжета. Просто описывается день за днем, как едут по бескрайней степи купец Иван Иваныч Кузьмичов, «бритый, в очках и в соломенной шляпе», отец Христофор Сирийский, «маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе», а главное – племянник Кузьмичова Егорушка. Его везут «куда-то поступать в гимназию».

Взрослые, которые хотят продать шерсть, преследуют непонятную для мальчика цель: они ищут по всей степи таинственного откупщика Варламова, все время говорят о нем. И друг с другом, и с теми, кого встречают на пути – например, с еврейским семейством Моисей Моисеича и его брата Соломона. Мальчик никаких «задач» перед собой не ставит, просто во все глаза смотрит вокруг себя, переживает встречу с природой, с людьми, даже с болезнью, к которой он относится как к живому существу. И постепенно переходит из детского, младенческого состояния в подростковое. Последняя фраза повести прямо говорит об этом: «Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, все то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь началась для него… Какова-то будет эта жизнь?»

Для Чехова главное отныне заключено не в динамизме, не в неожиданном повороте событий. Перед нами яркий образец психологической прозы, с ее напряженным вниманием к внутреннему миру человека, к тончайшим оттенкам переживаний и потому с несколько ослабленной сюжетной тягой. Рассказчик сплетает свою, взрослую, точку зрения печального и при этом весьма начитанного человека с точкой зрения простонародного старого весельчака (каков о. Христофор). А сквозь все полотно повествования, как золотую нить, «пропускает», «продергивает» точку зрения своего маленького героя.

Вспомните: начиная свой путь в литературной журналистике, молодой Чехов долго не мог найти самостоятельный образ рассказчика и пользовался заемной маской записного шутника. Затем он отодвинул речевой образ рассказчика в глухую тень, позаимствовал для повествовательной прозы принципы драматургического искусства, заставил события и героев раскрываться самостоятельно. А теперь он вновь возвращает фигуру рассказчика в свою прозу. И с самого начала подчеркивает, усиливает его присутствие в тексте.

Вот первая фраза «Степи»: «Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники». Фраза эта дает нам не только информацию о происходящем (герои отправляются в путь). Она прежде всего задает ритм повествования и его интонацию.

До сих пор мы применяли термин ритм (вспомните его определение) лишь к поэтическим произведениям. Но если внимательно присмотреться, вслушаться в звучание каждой чеховской фразы, то легко обнаружить своеобразный ритм прозы. Он может быть рубленым: «Фонарь вспыхнул и потух. В углу скороговоркой забредила богомолка. Малый с рябым лицом вслух помолился Богу и растянулся на прилавке. Кто-то еще подъехал… А дождь лил и лил…» (рассказ Чехова «Осенью», 1883).

Фразы короткие, четкие, без сложной системы дополнений; из-за того возникает ощущение нервной пульсации. А может быть и протяженным, даже чуть заунывным, как в приведенной цитате из «Степи».

Такая протяженность, заунывность создает особое настроение, особую интонацию рассказчика – печального, чуть скептического, влюбленного в красоту окружающей жизни и слишком хорошо понимающего, что она не вечна, что и красоте, и самой жизни придет конец, и непонятно, для чего человеку дана преходящая, обманчивая радость… Рассказчик подмигивает «своему» читателю-другу, призывает и его задуматься о том, о чем прямо в «Степи» почти не говорится, но чему уделено важное место в ее подтексте. О суровой и прекрасной родине, России, о ее пути и ее непонятной, волнующей бескрайности, которая восхищает любого русского человека – и все же подчас бывает сродни страшной безысходности…

Эта интонация печального знания о несовершенстве жизни станет отличительной чертой поздней прозы Чехова. Эпиграфом к ней можно было бы поставить финальную фразу гоголевской «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»: «Скучно жить на этом свете, господа!» Интонация чеховского рассказчика выражала миросозерцание грустного (при всем своем чувстве юмора) писателя, который сомневался во всем, и прежде всего – в вечной жизни, в существовании Бога. Этим жизненная позиция Чехова в корне отличалась от позиции большинства великих писателей XIX столетия, прежде всего позднего Пушкина, Достоевского, Толстого.

Вспомните хорошо знакомый вам сюжет рассказа о Ваньке Жукове, который пишет жалостливое письмо «на деревню дедушке». На первом плане этого рассказа – социальные проблемы, несправедливость, несовершенство, жестокость современного российского мироустройства. Обратиться «маленькому человеку» за помощью и защитой не к кому, адреса у письма нет. Но ведь возможно и более глубокое, более сложное толкование хрестоматийного рассказа. Ванька жалуется «дедушке» так, как верующие люди жалуются Богу, прося у неба помощи и защиты, когда никто на земле понять и помочь не хочет. Далекий, добрый, всемогущий «дедушка» в глазах Ваньки и впрямь подобен Богу. Но его жалоба-молитва не дойдет до адресата; слышит ли Бог тоску человека, да и есть ли Он, этот далекий Бог, сам автор не знает. Он лишь отзывается всем своим творчеством на тоску человеческого существования. И пишет, пишет – «На деревню, дедушке. Наверное, дойдет».

Самостоятельно сопоставьте повесть А. П. Чехова «Степь» с повестью Л. Н. Толстого «Детство». Как эти разные авторы соединяют в художественное целое точку зрения ребенка-героя и точку зрения взрослого рассказчика?