Читать книгу "Литература (Русская литература XIX века). 10 класс. Часть 2"

Кризис, который переживал Толстой на рубеже 1860—1870-х годов, наиболее ярко проявился в сентябре 1869 года, когда писателю пришлось испытать так называемый «арзамасский ужас». Толстой, остановившийся в недорогой гостинице Арзамаса, ночью долго не мог заснуть. Внезапно его невеселые размышления («…я-то, я-то надоел себе, несносен, мучителен себе…») были прерваны страшным ощущением. Сам Толстой позже описывал его так: «Что я тоскую, чего боюсь? – Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут. – Мороз продрал меня по коже». И Толстой сделал из этого переживания вывод, какой мог сделать только он, писатель-моралист, наследник эпохи Просвещения, проповедник общинных идеалов и яростный индивидуалист при этом: «Ничего нет в жизни, а есть смерть, а ее не должно быть».

С тех пор борьба со смертью, с ее торжеством над жизнью, с ее неотвратимостью станет движущей силой толстовской деятельности на ниве просвещения. В 1871–1872 годах он пишет главным образом детские рассказы для своей «Азбуки» (многие из них до сих пор читают маленькие дети: «Косточка», «Три медведя», «Лев и собачка»); в этих рассказах соединены детская простота отношения к миру и умудренность педагога. Они учат взрослых детской ясности, детскому неверию в смерть, а детей – нравственным основам жизни. Тема неприятия смерти, борьбы с ней пройдет лейтмотивом через все творчество Толстого. Звучит она и во втором его великом романе, «Анна Каренина», работу над которым Толстой начал в 1873 году. Спустя два года началась публикация романа в журнале «Русский вестник»; в 1877-м она завершилась.

В центре романа – драматическая история сильной, умной и красивой женщины, Анны Карениной, которая преступает общественный закон, изменяет мужу ради искренней любви к молодому счастливцу Вронскому – и в итоге гибнет, бросаясь под поезд.

Социальные мотивы в «Анне Карениной» звучат явственно, отчетливо; Толстой предпринимает художественный анализ современного ему русского общества, но главное его внимание сосредоточено на ином: на вечных проблемах любви, счастья, нравственного суда, совести. Недаром роману предпослан библейский эпиграф – «Мне отмщение, и Аз воздам». То есть только Бог может быть судьей над людьми; писатель лишь наблюдает за процессами, сострадая всем и понимая каждого.

Он не судит свою героиню, но и не оправдывает ее; он отказывается быть как прокурором, так и адвокатом Анны Карениной.

Роман построен таким образом, что все его герои делятся на две неравные группы. В одну попадают те, кто принял «семейные правила», установленные современным обществом. В другую – те, кто эти правила отверг, переступил через них.

Что же это за правила?

Прочитаем первую фразу романа, которая вошла в пословицу: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Но ведь практически ни одной счастливой семьи в московско-петербургском свете, каким изображает его Толстой, мы не обнаружим! Гармоничны лишь корневая, народная семья крестьянина Ивана Парменова, да с некоторыми оговорками брак Константина Левина, который уехал вместе с молодой женой подальше от столиц. Все остальные так или иначе несчастливы. И Долли с Облонским, и ее родители, и Каренины…

Толстой как бы говорит, обращаясь к современникам: наша с вами жизнь слишком далеко отошла от христианских идеалов, институт брака утратил прямую и непосредственную связь с чувством искренней и чистой любви, превратился в тяжкую социальную необходимость; цепями брака люди прикованы друг к другу пожизненно. Дело не в самом браке, а в современном обществе, которое глубоко больно и которое «заражает» своим тлетворным духом все вокруг, в том числе семью. Ни для кого это не секрет; но никто ничего не хочет менять.

Хуже того: общество давно уже молчаливо согласилось закрывать глаза на отступления от норм семейной жизни, если это касается женатого мужчины. Ему не поставят в особую вину измену, даже если отец семейства не особенно скрывает свои сторонние связи. Но замужней женщине будет предъявлен самый жесткий, самый бескомпромиссный счет. Особенно если речь идет не о флиртах и ни к чему не обязывающих романах, а об искренней любви, о неподдельной страсти, о стремлении к личному счастью.

Эти неписаные правила в равной мере принимают и Стива Облонский, который любит Долли, но бегает за каждой юбкой, и сама Долли, и Бетси Тверская, и мать Вронского, и Каренин. Только два героя сознательно бросают вызов царящей лжи изнутри образованного слоя – Анна Каренина и Константин Левин. (Отвергает ее и брат Левина, разночинец и полуреволюционер, у которого есть любящая его сожительница; однако он и так изгой общества, ему попросту нечего терять.)

Две линии, каренинская и левинская, развиваются параллельно, почти нигде не пересекаясь; судьба Анны решительно не зависит от Левина, как судьба Левина совершенно не зависит от Анны. И тем не менее именно эти герои «назначены» автором на роль сюжетных антагонистов; они в той же мере противостоят обычаям образованного общества, в какой противостоят и друг другу.

Анна Каренина, добродетельная мать и послушная жена, избирает путь бунтарский, индивидуалистический. Полюбив Вронского, она заявляет обществу свои права на личное счастье, на страсть, на разрыв с мужем. Рассказчик изображает Анну предельно объективно и в то же самое время предельно субъективно. Прочитайте сцены ее приезда в Москву и встречи с несчастной Долли; перед нами не просто красивая и умная, но искренняя, открытая женщина. Именно ненависть к неестественному устройству света и лживости образцовой, так называемой правильной семьи толкает Анну на решительный шаг; рассказчик это всячески подчеркивает.

Но он же обращает наше внимание и на другое. Вронский, в которого Каренина влюблена, насколько пылок, настолько и пуст; в нем легко узнаются черты типичного героя – великосветского любовника. Он плоть от плоти той социальной системы, которую отвергает Анна.

Более того: автор в одно и то же время сочувствует Анне и не приемлет ее выбор; понимает мотивы, толкнувшие ее на столь серьезный шаг, как измена мужу, и отказывается закрывать глаза на оборотную сторону этого решения.

Чтобы лучше в этом противоречии разобраться, самостоятельно проанализируйте словесный портрет сановника Алексея Каренина, укажите на те художественные средства, с помощью которых автор создает у читателей отталкивающее впечатление от героя. Вдумайтесь в сцену бала, когда Анна противостоит «тюлево-ленто-кружевно-цветной толпе» светских дам и рассказчик ею любуется, а к остальным участницам бала откровенно не расположен. Найдите и другие примеры, когда точка зрения рассказчика на московско-петербургское общество, на столичный брак почти во всем совпадает с точкой зрения Анны.

А затем для сравнения внимательно прочитайте сцену родов, во время которых Анна чуть не умерла, а в Каренине, этой «министерской машине», сострадание пробуждает человеческие чувства. Разберите сцену скачек, особенно тот эпизод, в котором Вронский жестоко загоняет прекрасную лошадь Фру-Фру.

Тут точка зрения рассказчика и точка зрения Анны расходятся предельно далеко. Повествователь не может скрыть своей глубочайшей неприязни к избраннику Карениной, который загубит ее так же, как загубил Фру-Фру. А героиня романа не видит ничего; она лишь понимает: с Вронским что-то случилось, и любовь ее ослепляет в самом прямом смысле.

Нечто подобное в русской литературе XIX века нам с вами уже встречалось. Так, в начале пушкинского «Евгения Онегина» Татьяна видит в герое совсем не то, что видит в нем автор. Она смотрит на Онегина словно сквозь призму прочитанных книг. И лишь потом прозревает, задаваясь вопросом: «Уж не пародия ли он?»

Толстой писал «Анну Каренину» с явной оглядкой на пушкинский роман в стихах. На это указывает все, вплоть до названия; и в том и в другом случае в заглавие вынесено имя и фамилия заглавного персонажа. Просто Пушкин сосредоточил внимание читателя на образе героя, а Толстой – на образе героини. В Анне есть многое от пушкинской Татьяны. Она тоже «русская душою», «без подражательных затей»; семейную судьбу Анны, подобно Татьяне, устроили по расчету, без учета ее мнения – и она точно так же возвышается над общим уровнем «света», как Ларина в последней главе «Евгения Онегина».

Но если отвлечься от подробностей и деталей, если сосредоточиться на сюжетной схеме, то станет ясно: история Анны Карениной начинается в той самой точке, где завершилась история Татьяны Лариной. Героиня Пушкина отвергла любимого ею Онегина – «Но я другому отдана, / И буду век ему верна». Она, страдая, все же приняла правила общества и отказалась от счастья ради верности и покоя; Анна эти правила отвергла и переступила запретную черту. Она, в начале романа похожая на умудренную Татьяну, отказалась от своей мудрости ради любви. И проиграла собственную жизнь.

А Вронский с его столичным лоском недаром похож на Онегина, каким тот представал в начале пушкинского романа, до полного душевного переворота, какой мы наблюдаем в финальной сцене «Евгения Онегина». Толстой предельно обостряет коллизию своего романа, отказывается облегчать героине ее судьбу и ее выбор. Избранник Анны не лучше, не выше, не чище любого другого светского человека, хотя и он (подобно Каренину) иной раз способен на истинные чувства и смелые шаги. Так, Вронский ради любви готов пожертвовать карьерой; предпринятая им попытка самоубийства указывает на силу его страсти. И все же он типичный представитель «золоченой молодежи петербургской». И вот ради такого героя-любовника Анна отказывается не только от нелюбимого мужа, но и от обожаемого сына Сережи: в пятой части романа описано, как фотографией Вронского она выталкивает из альбома Сережину фотографию.

Получается, что Анна разрывает с моральными устоями лживого общества, чтобы попасть в сети еще большей лжи. Она ничего не изменила вокруг себя – ив себе; просто взяла и дерзко повела себя так, как «дозволено» было поступать лишь мужчинам. То есть поменяла «знаки» в жесткой формуле социальных отношений. Она нарушила правила опасной игры, но саму игру приняла. В этом беда Анны и причина ее обреченности.

Давайте спросим себя: меняется ли образ героини от начала романа к его концу? И если да, то как? Когда мы задаем себе этот вопрос, то начинаем обращать внимание на то, что прежде ускользало от нас или казалось несущественным. Например, на то, что в первой части романа героиня говорит в основном по-русски; во второй, окончательно вступив на путь измены, она все чаще изъясняется по-английски и по-французски. Таким образом, с помощью речевой характеристики автор показывает удаление Анны от идеала естественности, ее нарастающую неискренность.

И самоубийство, страшный, смертный грех, которым завершается ее жизнь, увы, единственный выход из той неразрешимой ситуации, в которой героиня оказалась по воле обстоятельств и по своей собственной вине. Вернуться в холодный светский мир, отвергнутый ею и отвергший ее, она уже не может; остаться наедине со своим горем не в силах. А иного, третьего пути Анна Каренина не знает.

Идею обреченного движения по заданной траектории, по безысходной колее символизирует в романе железная дорога. Железнодорожные рельсы проложены раз и навсегда; ни свернуть, ни даже избрать другое направление невозможно. Можно лишь броситься наперерез паровозу и погибнуть. Так и социальная жизнь, жертвой и виновницей которой стала Анна, исключений не знает. Мы знакомимся с Карениной в купе в тот момент, когда она приезжает в Москву; мы прощаемся с ней, когда она бросается под колеса поезда.

Издатель Толстого, владелец журнала «Русский вестник», где печаталась «Анна Каренина», решил, что на этом роман кончился, и не стал публиковать финальную главу, посвященную деревенскому счастью Константина Левина. Для Толстого же было принципиально важно, чтобы его новое сочинение завершалось не трагической смертью, а картиной торжества жизни. Левин, подобно князю Андрею на поле Аустерлица, созерцает вечное небо, движение облака, похожего на перламутровую раковину. Если железная дорога проложена раз и навсегда, то облако все время изменяется, сохраняя при этом свою неизменность, как сама народная жизнь.

Почему же Левин победил, а Каренина катастрофически проиграла? Главная причина в том, что в отличие от Анны Левин не только отказывается от соблюдения условностей «большого света», но и противопоставляет им свой идеал. В первом томе Толстой подробно описывает приезды Константина в столицу. Левину неуютно там, где Стиве Облонскому весело; он чувствует себя естественно лишь в деревне, занимаясь хозяйством, общаясь с «мужиками». Когда Левину кажется, что Кити Щербацкая, в которую он безнадежно влюблен, навсегда для него потеряна, то он всерьез мечтает жениться на крестьянке. Почему? Да потому, что этот автобиографический герой, которому автор дал «говорящую» фамилию, образовав ее от своего собственного имени Лев, понял истину, скрытую от Анны и от всего общества «образованных». Он не желает более жить, как Стива Облонский, как Алексей Каренин, и хочет уподобиться старому крестьянину Фоканычу, который, по словам мужиков, «для души живет. Бога помнит».

Вы знаете, что сам Лев Николаевич прошел через двойной искус – усложненного самоанализа и «опрощения»; тот же путь он предлагает рупору своей позиции, герою-идеологу Левину. Левин не нарушает лживые правила семейной жизни, придуманные «хорошим обществом», как Анна Каренина; он учится соблюдать истинные правила, созданные и хранимые простым народом. Ее отрицание заканчивается катастрофой; его утверждение, в конечном счете, – победой.

Почему? Прежде всего потому, что вместе с автором романа он противопоставил образованному обществу крестьянскую общину. То есть систему одинаковых для всех, незыблемых жизненных правил, которым подчиняются русские крестьяне. Правила эти выработаны на протяжении веков. И эти вечные нравственные принципы, утраченные образованными людьми, сохранены народной средой.

Обратившись к мужицкому опыту, Левин нашел свой путь к семейному счастью. Почему же тогда он так часто бывает мрачен, почему его (подобно Вронскому, подобно Анне) иногда посещает мысль о самоубийстве? Неужели все дело в том, что крестьяне с недоверием относятся к левинским революционным идеям о совместном владении землей, об «артельном» хозяйстве?

И да и нет. Нет, потому что главная причина в ином; Левин, несмотря на всю свою тягу к народу, слишком много перенял у «помещичьей» культуры, у светской традиции. Он тянется к естественности, к простоте, тоскует по ней, но не обладает ею в той же мере, в какой она открыта мужику. Ему предстоит долгая и мучительная работа над собой, настоящее семейное творчество, чтобы дорасти в этом отношении до простого народа. Лишь в самом конце романа, обретя простую и тоже очень народную веру в Бога, Левин выходит из душевного кризиса, обретает наконец-то внутреннюю цельность.

И все-таки да. Ведь Левин не случайно, не по собственной барской прихоти создает настоящую утопию о новом типе хозяйствования, о совместном с крестьянами владении землей. Для него в этой утопии заключено то недостающее звено, без которого его жизнь не соединится с общенародным опытом, а дворянство не примирится с крестьянством. Без этого звена настоящую семью, по образу и подобию народному, создать тоже не удастся.

Если Анна похожа на Татьяну Ларину, только отрекшуюся от верности мужу, то Левин отчетливо напоминает одного из персонажей второй части «Мертвых душ», положительного, хотя и прижимистого, помещика Костанжогло. (Недаром имя его, Константин, перекликается с фамилией гоголевского героя.) Но у Левина есть существеннейшее отличие от Костанжогло. Он, подобно другим любимым героям Толстого, Болконскому, Безухову, правдоискатель. А потому никогда не удовольствуется хорошим ведением хозяйства, не остановится в развитии; он будет мучительно и радостно торить свою дорогу к истине, ошибаясь и исправляя ошибки.

Анна очень сложна и противоречива, Левин тоже сложный герой. Сложны и Каренин, и Вронский, и даже Долли. Но чем сложнее оказываются герои романа, тем проще и назидательнее становится позиция рассказчика. Принципиально отказавшись в «Анне Карениной» от «пафоса» и «рассуждения», Лев Николаевич тем не менее постарался сделать свой роман назидательным, поучительным.

Эта задача решена принципиально иным способом, нежели в «Войне и мире». Там, начиная с третьего тома, рассказчик все чаще и чаще отступал от последовательного повествования; он прямо и подробно разъяснял читателю свою позицию, свои взгляды. Пока, наконец, не отодвинул героев в сторону и не вышел в самый центр художественного пространства в историософском эпилоге. А в «Анне Карениной» рассказчик старается сохранять объективность и отстраненность. Его позиция проявляется не в прямых монологах, а в том, с какой настойчивостью, неизменностью, последовательностью противопоставляются страдающая главная героиня и положительный герой Константин Левин.

Каждому шагу, каждому жесту Карениной соответствует принципиально иной шаг, противоположный жест Левина. Причем положительные герои в «Войне и мире» лишь проявляли заинтересованность в основах народной жизни, приобщались к ней «теоретически». Теперь Толстому этого мало: чтобы его персонаж стал положительным, он должен трудиться вместе с крестьянами, непосредственно участвовать в народном опыте.

Однако многие читатели, критики обратили внимание на важное противоречие в творческом методе Льва Толстого, впервые возникшее именно в «Анне Карениной». Чуткий художник вступил в незримую борьбу с суровым педагогом. Толстой, как писатель, творец, стремился предельно правдиво, реалистически ярко и выпукло изобразить нравы современного общества. Толстой, как педагог, хотел наставить читателя на путь исправления. В результате картины реальной жизни со всеми ее недостатками оказывались подчас куда убедительнее, чем образцы «правильного» миропорядка. Несмотря на всю свою положительность, Левин кажется менее достоверным, чем «грешная» Анна, и менее обаятельным, чем весьма обычный Стива Облонский.

Пока это был только первый, слабый симптом; впоследствии противоречие между реалистическим характером писательского дарования Льва Толстого и «учительным», назидательным, моралистическим пафосом, который пронизывает его прозу, стало нарастать.

Так, в конце 1880-х годов Толстой еще раз обратится к теме семьи, к трагической участи замужней женщины. Он напишет повесть «Крейцерова соната» и в ней жестко противопоставит «чувственному» браку, в котором женщина становится жертвой мужской похоти, безбрачие и целомудрие. Воззрения писателя на брак, на семью разойдутся не только с общепринятой социальной традицией, но во многом и с отношением церкви к институту семьи. Повесть вызовет бурную полемику, но спорить будут прежде всего о взглядах писателя, а не о его мастерстве; публицистическое начало выйдет на первый план.

Прочитайте стихотворение Ф. И. Тютчева «О, как убийственно мы любим…». Что роднит это короткое лирическое стихотворение с объемным романом Л. Н. Толстого «Анна Каренина»?

Ищут правду и восстают против смерти практически все ключевые персонажи значимых произведений Толстого, которые он написал после «Анны Карениной», в 1880—1890-е годы. При этом заглавный персонаж самой известной повести этого времени «Смерть Ивана Ильича» (1882–1886) подчеркнуто-зауряден; в отличие от Болконского, Безухова, Левина, он всего лишь один из множества обывателей. Это-то и привлекает в нем рассказчика; тот поистине грандиозный переворот, какой переживает Иван Ильич перед лицом смерти, затрагивает любого человека. И никаких особых дарований, чтобы приобщиться к этой великой тайне, не требуется.

Неизлечимо заболевший герой внезапно понимает, что вся его прошедшая жизнь была сплошной ложью, что сейчас лгут его близкие, что только буфетному мужику Герасиму и сыну-подростку по-настоящему жаль его. И еще он открывает в последнюю секунду своей земной жизни, что никакой смерти нет, что есть только ослепительный свет…

Можно сказать, что Иван Ильич, опять же в отличие от Болконского, Безухова, Левина, не «правдоискатель», а «правдооткрыватель». Он ведь ничего не ищет; просто однажды пришел его час, и правда сама открылась ему. И когда-нибудь этот час наступит для каждого… Напротив, отец Сергий из одноименной повести (1890–1898), персонажи незавершенной драмы «Живой труп» (1900), повествователь из уже знакомого вам рассказа «После бала» (1903) ищут правду осознанно и подчас самозабвенно. Их не смущает, если обретенная ими правда расходится с общепринятыми воззрениями и даже с церковной традицией.

Не смущало это и самого Толстого.

Чем дальше, тем чаще выступал он с прямыми публицистическими проповедями своих взглядов: они изложены в «Исповеди» (опубликована в 1884, в Женеве), в статьях «О голоде» (1891), «Что такое искусство?» (1897–1898). Здесь жестокой критике были подвергнуты все главные учреждения современного государства – суд, брак, экономическая политика; церковь Толстой тоже не оставил без внимания. Разумеется, все это не могло вызывать восторга у власти; многие публицистические, «учительные» сочинения писателя той поры были запрещены в России к печати. Они впервые были изданы за границей: в Швейцарии, в Англии…

Мы уже привыкли к тому, что Толстой обладал бесстрашным характером, что на протяжении всей своей жизни он бросался на любые амбразуры, если считал, что прав, что истина на его стороне. Он очень остро реагировал на несправедливость, ложь, бюрократическое болото, в которое постепенно превращалось российское самодержавное государство; он предчувствовал глобальные катаклизмы, которые взбухали на историческом горизонте. И бил в набат.

Наибольший общественный резонанс вызвала его статья «Не могу молчать» (1908), созданная в ответ на газетное сообщение о казни через повешение двадцати крестьян Херсонской губернии. Военно-окружной суд приговорил их к смерти за нападение на помещичью усадьбу. Толстой протестовал не только против конкретного решения суда, но и против смертной казни в принципе, точно так же, как резко осуждал деятельность революционеров-террористов.

Пророческое самосознание Толстого подкреплялось той особой социальной ролью, которую в конце XIX – начале XX века играла литература в России. Год от года, от десятилетия к десятилетию литературные занятия приобретали все более весомый статус. А после появления сочинений Достоевского и Толстого, в которых обсуждались самые важные, самые сложные вопросы человеческого бытия, литература стала воздействовать на умы с той же силой, с какой воздействует на них церковная проповедь. От нее ожидали рецептов истинной жизни, разрешения реальных проблем. А писателей воспринимали как проповедников, как политиков, как учителей жизни.

Так же воспринимал себя и поздний Лев Толстой. Он считал, что государство – это орудие бесконечного насилия над народами; что православная церковь исказила учение Христа, оторвалась от основ народной жизни, срослась с государством и тоже встала на путь оправдания зла. Народы, предоставленные сами себе, лишенные государственной защиты и религиозного просвещения, заблудились на путях истории. Всему этому Толстой предполагал противопоставить «новое старое» миропонимание, очистить принципы христианства от всех наслоений, превратить его из религиозного, мистического учения в чисто этическое. Иными словами, сосредоточиться не столько на «божественной», сколько на «человеческой» природе Христа, отыскать в притчах Сына Божьего зерно вполне земного содержания. А на этой основе пересоздать все устройство жизни, вплоть до политического.

В мировой истории так бывало не раз: гениально одаренные, но чересчур горделивые люди видели вокруг себя реальные отступления церкви от ее собственных идеалов, реальные проблемы государства, общества и делали из этого радикальные выводы. Они незаметно для самих себя начинали приписывать Христу и апостолам свои собственные идеи. Так рождались новые религиозные учения, которые христианская церковь называет ересью; на их основе возникали многочисленные секты. По существу, в 1890-е годы Лев Николаевич Толстой встал на тот же самый путь: он создал собственное религиозно-этическое учение, которое позже назовут толстовством. Вокруг него, как вокруг духовного наставника, сплотились преданные ученики – адепты новой «веры»; толстовство приобрело все признаки секты.

Суть толстовства заключалась в ярком и анархическом требовании: в основу жизни должен быть положен принцип непротивления злу насилием. То есть следует отбросить общепринятую систему государственного принуждения, перестать участвовать в войнах и вообще в армейской службе, как противоречащей задачам нравственного самосовершенствования; нужно пересмотреть общепринятые взгляды на экономику, поставить во главу угла общинное землевладение, перестать платить государственные подати. А для этого каждый должен изменить всю свою жизнь вплоть до питания: толстовцы были убежденными вегетарианцами, они отказывались принимать в пищу мясо насильственно убитых животных.

Со свойственной Толстому страстью правдоискателя он тут же принялся приводить теоретический замысел в исполнение. Напечатал несколько трактатов, в которых изложил учение Христа на свой, толстовский манер: «Соединение и перевод четырех Евангелий» (1880–1881), «В чем моя вера» (1884). Затем стал писать нарочито упрощенные, «безыскусные» рассказы для народа, в которых, по его признанию, выражал «в художественных образах учение Христа», «чтобы можно было прочесть эту книгу старику, женщине, ребенку и чтоб и тот, и другой заинтересовались, умилились и почувствовали бы себя добрее»… Рассказы эти, в которых популярно излагались идеи толстовства, выпускало специально созданное издательство «Посредник»; они широко расходились среди малообразованных слоев населения и оказывали серьезное воздействие на умы.

В 1901 году орган управления Русской православной церкви Синод пришел к выводу, что толстовское учение полностью расходится с православным миропониманием, что сам всемирно известный писатель, переставший исповедоваться и причащаться, отошел от православия. И тогда по решению Синода Толстой был отлучен от православной церкви. На самом деле это была всего лишь констатация свершившегося факта: Толстой действительно к этому времени перестал уже быть церковным «чадом», причем по своей собственной воле. Когда митрополит Антоний пробовал найти возможность примирения писателя с церковью, тот ответил: «О примирении речи быть не может».

Но конфликт между радикальной русской интеллигенцией и консервативной Русской православной церковью, нараставший на протяжении всего XIX столетия, в начале XX века достиг своего апогея. Поэтому прогрессивная общественность в большинстве своем восприняла решение Синода не как церковное, а как политическое, как приговор самодержавного государства всемирно известному писателю. Раздались возмущенные голоса; посыпались публичные протесты; вождь революционного движения Владимир Ульянов (Ленин) написал нашумевшую статью «Лев Толстой как зеркало русской революции». Большевики использовали тему отлучения Толстого от церкви для пропаганды своих идей, для усугубления конфликта между государством и обществом. И в конечном счете для приближения пролетарской революции.

Между тем Лев Толстой, как создатель нового этического и социального учения, обрушивался с жесточайшей критикой не только на государство, не только на церковь. Жертвой его публицистического гнева пало и европейское искусство. Толстой обличал его за «бесполезность», за неучастие в пересоздании мира на истинных началах; особенно ярко эти идеи прозвучали в статье «О Шекспире и драме» (1906), где писатель полемически заявил, что хорошо смазанные сапоги важнее Шекспира.

Что такое толстовство? Какие идеи позднего Толстого легли в основу этого течения русской общественной мысли?