Читать книгу "Сэндвич из Юбари, или Паноптикум трех времен. Книга первая"

С моей стороны поступило предложение выпить за гениального ученого Кауфмана. Профессор одобрил, и мы усугубили еще водочки для сноровочки.

– Кушайте, Фрэнк, – сказал я и положил ему добавки.

Закусив, он продолжил повествование.

– К сорока пяти годам мною была выстроена теория, как с одного носителя переносить сознание на другой, соединив возможности мозга и компьютера, но это была теория, а для практики мне не хватало богатого мецената, поверившего в меня и профинансировавшего создание уникальной лаборатории. Моя репутация к тому времени, скажу честно, не впечатляла, более того в университете за идиота принимали и считали безумным фантастом. В течение двадцати лет, помимо лабораторных исследований, я прошел в поисках нужной информации тысячи километров, сотни непроходимых лесов, тундр и рек. Я искал шаманов и экстрасенсов, умеющих манипулировать своим и чужим сознанием, но в итоге, накопив колоссальную информацию и создав уникальную теорию, оставался изгоем в научном мире. Наконец, мне повезло, когда я случайно встретил на своем пути Питера Флеминга, поверившего в мою теорию.

– С этого момента я в курсе твоей истории, меня Иоганн в нее посвятил.

Фрэнк на мгновение замер и начал было рассказывать дальше, но потом не выдержал и расхохотался. Пила Кауфмана заработала на полную мощь, вгрызаясь в столетний дуб, из-за чего Робби выплюнул кость и с упоением завыл.

Когда профессор успокоился, он стал рассказывать:

– Я вспомнил, он же теперь сотрудничает с МОЗГИПИ. Ух, какой же Рихтер идиот, раз поверил в твои бредни. Значит так, слушай! Прибегает ко мне пару дней назад вечером пьяненький Иоганн, весь трясется и говорит, что его напоил агент какого-то МОЗГИПИ и пытался завербовать, мол, иначе обещал сообщить в «Интерпол», что он с сотрудниками играет на жопах политической элиты. Я в кабинете сидел и включил громкую связь, то бишь трансляцию. Ты же знаешь, что у нас на этаже что днем, что ночью народ работает, и весь коллектив с упоением стал слушать радиоспектакль в исполнении Рихтера. Я вначале не понял, какой агент, какой к чёрту МОЗГИПИ, но когда он сказал, что Майкл Гросс и есть агент этой страшной организации, то сразу въехал, что ты, подлец, за старое взялся и разводишь честных и порядочных людей. Мне от этого, что я не один на твою удочку попался, так стало на душе хорошо, а то всякие идиоты ржут за спиной.

– А что Иоганн?

Заметно повеселевший Фрэнк хряпнул еще водочки и продолжил:

– Я ему говорю: «Попал ты, парень. Это очень серьезная организация, круче ФБР, ЦРУ и КГБ вместе взятых. Говорил же я тебе, не трогай политические жопы». Тут Иоганн взмолился: «Помоги! Что мне делать?» В общем, он у меня час сидел, помирал от страха, а спектакль в прямой трансляции шел на бис. В конце я ему говорю: «Хорошо! Я решу твою проблему, но тебе придется раскошелиться. Я Майкла Гросса нейтрализую, мол, смогу его убедить, и он на тебя не настучит, но только тебе придется в течение трех месяцев по ящику хорошего коньяка на четвертый этаж приносить раз неделю». На том и порешили, – довольный Фрэнк улыбнулся. – Ты еще тот фрукт, Майкл, за тобой глаз да глаз нужен. Кстати, что-нибудь полезное для своего расследования нашел?

– Увы. Слишком много времени прошло. Улик никаких и очень большой круг подозреваемых. Ладно, прорвемся, если удача улыбнется. Вот еще рекомендую, тоже бабушкин рецепт, – предложил я и намазал на белый хлеб нежнейший селедочный паштет, освежив бутерброд мелко нарезанным зелёным лучком.

Кауфман, откусил и одобрительно причмокнул, затем довольный прищурился и закрепил приятное послевкусие рюмкой водки.

– От кофе не откажетесь, профессор? Вы не сильно налегаете на это? – спросил я, постучав по полупустой бутылке.

– Я кремень. Скала. Никогда не пьянею. Тащи кофе.

Оставив профессора в одиночестве, я пошел на кухню и пока варил кофе, подумал, что Фрэнк может быть ключом к раскрытию шпиона, поскольку он знает всю подноготную «Альтернативы», и секретов для него здесь не существует, но захочет ли он делиться информацией? Ладно, не знаешь с чего начать, выпей еще с собеседником, и всё образуется…

Фрэнк достал старую трубку и, набив ароматным табаком, раскурил и выпустил в меня, словно дракон-пацифист, безогненную пышную струю дыма.

– Ты же хочешь о чём-то спросить? Валяй, из-за борща я твой должник.

– Ты знаешь о программе лояльности для политиков?

– Как я могу не знать? Я ее создал.

– То есть о возможных переключениях политиков на нового хозяина ты тоже в курсе?

Фрэнк в очередной раз затаился в пых-пых-пыхтящих клубах дыма, откуда поведал:

– Да, конечно, у нас с Питером такая договоренность, что он мне не отказывает в средствах для продвижения моих научных разработок, а я выполняю для него его заказы. Единственное мое условие, что не буду калечить и убивать людей, – он поднял палец вверх. – Предупреждаю, меня не интересуют сопливые нравоучения о том, что такое хорошо и что такое плохо. Я двадцать лет, как Христофор Колумб, оббивал министерские пороги и писал письма руководителям крупнейших государств, умоляя бизнесменов и политиков, чтобы они дали деньги для создания лаборатории, но им всем насрать на меня и на проблемы простых людей. Угрызений совести, что они благодаря мне будут думать жопой, не дождетесь, они и так ею думают. Я сделал прорыв в области познания и манипулирования мозгом. Эта революция в будущем принесет людям невиданные возможности в медицине, психологии и коммуникации. Если бы не Питер Флеминг, я бы сдох у пещеры убитого шамана, и вся моя гениальная теория сгнила бы вместе со мной в лесной глуши. Мне плевать, за кого будут голосовать и чьи интересы лоббировать оттюнингованные политики: за диктатуру, демократию или Питера с его шайкой бизнесменов, поскольку хрен редьки не слаще.

Ага, вот оно, по-моему, я дождался нужной информации.

– Если можно, немного поподробнее о шайке бизнесменов, – попросил я и подумал, что он сейчас упрется и не будет ничего говорить.

Но Кауфман выпустил очередной драконий клуб дыма и ответил:

– Ты же иногда не идиот, Майкл, и должен понимать, что одному человеку не по силам создать многопрофильный уникальный научный центр, деятельность которого помимо науки заточена на дальнейшее влияние и контроль над политическими процессами в мире. Питер собрал команду из крупнейших игроков финансовой сферы и ведущих компаний, связанных с передовыми технологиями в электронике, программном обеспечении и коммуникациях, и эта стая гиперамбициозных акул при помощи нашего аналитического центра разработала программу развития мирового сообщества по сценарию группы компаний «Паноптикум», состоящую из двух этапов – на пятьдесят и сто ближайших лет. Чуешь масштаб, Майкл?

Кауфман разлил водку по рюмкам и провозгласил тост:

– За процветание «Паноптикума»!

– Почему ты не боишься раскрывать мне наполеоновские планы по завоеванию мира? Вдруг я напишу разоблачительную статью в газету.

Кауфман выпил и, зажмурившись, хрюкнул от удовольствия.

– Во-первых, знай, что Наполеон просто грудной младенец, по сравнению с Питером Флемингом. Во-вторых, ты всё-таки идиот, Майкл! Кто поверит в твои фантастические бредни? В лучшем случае тебя посадят в психушку, а в худшем – ты просто покончишь жизнь самоубийством или утонешь пьяным в реке против своего желания. К тому же Питер сказал, что ты человек слова, и он доверяет тебе полностью.

Фрэнк держал в руках пустую рюмку, и мне пришлось принести еще бутылочку сыворотки правды, после чего мы выпили за здоровье Питера Флеминга.

– Тем не менее, Питер сказал мне и Иоганну давать тебе минимум информации касательно политической составляющей нашей деятельности, чтобы тебя не замучили угрызения совести, ибо ты на мир смотришь через розовые очки. На что я ему сказал, что ты всё сам вынюхаешь, уж больно нагл, пронырлив и проницателен.

Кауфман налил еще водки и произнес тост:

– За тебя!

Краткость, как погляжу, тоже сестра профессора Кауфмана, куда ни плюнь одни таланты да гении в «Паноптикуме» собрались.

– А на людях из «Челопарка», вы какие опыты ставите? – сменил я тему. – Зомбируете? Кодируете? Ты их в качестве кроликов подопытных используешь?

– Живы и здоровы твои люди, – усмехнулся Кауфман, – по крайней мере, которые через мою лабораторию прошли. За других я не в ответе. Проживают они в Средневековом поселении. Можешь с ними сам пообщаться. В «Челопарке» находится большое количество бывших пациентов из психлечебниц. Они слышат голоса, разговаривают со своим я, общаются с космосом. Эти люди с различной формой шизофрении и прочими психическими отклонениями являются превосходными экземплярами для наблюдения и изучения. Им предлагают жить в свободном от предрассудков сообществе «Челопарка», где они не будут себя чувствовать белыми воронами, плюс, проживая у нас, граждане получают хорошее пособие и постоянный медицинский контроль, так как их чипируют и регулярно снимают показания состояния здоровья. Я получаю полезную информацию и на следующих этапах предлагаю некоторым переезд и исцеление в «Альтернативе». Здесь они получают оклад как младшие научные сотрудники, поверь, это хорошие деньги, и никакого насилия по отношению к ним нет. Наши граждане рады быть полезными обществу, – подытожил он и вновь наполнил рюмки. – Удовлетворил ли я твое любопытство? Учти, я был абсолютно честен перед тобой и, с твоего позволения, хочу поднять тост. За нас!

Мы чокнулись и выпили, затем он подцепил вилкой кусочек паштета и закусил.

– Ох! Хорошо! Давно я так душевно не сидел, – помолчав, он сказал: – Теперь я тебя спрошу, Майкл. Если не хочешь, ты не отвечай, но знай, что лучшего мозговеда и мозгоправа в мире не существует. Майкл, из-за твоего родимого пятна ты должен отличаться от обычных людей. Может быть, ты слышишь голоса? Непонятные сигналы, звуки? Учти, мы тебя не потащим обследовать против твоей воли. Подумай, а я пока отойду в туалетную комнату.

Честно говоря, у меня не было желания раскрывать душу перед профессором, но он правильно сказал, что лучше него нет никого в мире, тем более он что-то знает о моем «осетре», а я потом всю жизнь буду раскаиваться в упущенной возможности познать себя.

В этот момент меня начал опутывать плед из одуванчиков.

– Здорово, полтергейст! – приветствовал я его и поймал себя на мысли, что первый раз сам пошел на контакт с виртуальным незнакомцем. – Чего нового расскажешь, какие инструкции? Борща не желаешь? Может, водочки налить?

– Ты чего бормочешь? – удивился Кауфман, незаметно подошедший к столу. – Пьяный, что ли? Вроде еще десять минут назад сидел молодцом. Ох, молодежь пошла, ох, мельчают люди! Да, не кремень ты, парень!

«Молчи, Майкл, молчи, – произнес голос, – опоссуму ничего не говори. Опоссуму не говори!»

– Заткнись, гад, достал ты! – вскрикнул я, ударив себя по лбу.

Поначалу Фрэнк опешил и открыл рот, так как сначала подумал, что ругательство адресовано ему, но потом понял в чём дело, и пришел в дичайший мозгоправский восторг.

Профессор засучил ногами от нетерпения, потер ладони в предвкушении и восторгом воскликнул:

– Отлично, сейчас посмотрим вас, голубчик, посмотрим, отлично, хо-хо! Какой экземпляр! Хо-хо! – наконец, он успокоился и сказал: – Тихо-тихо, голубчик, сейчас разберемся с твоей головкой, не ты первый, голубчик, не ты последний! Профессор Кауфман не такое видел и слышал!

Мне было очень неприятно, что из-за спиртного потерял контроль над собой.

– Пойдемте, голубчик, в дом! Вы ляжете на диванчик и всё мне расскажете.

Он влюбленными глазами смотрел на незапланированного, идущего бонусом к борщу и паштету, подопытного кролика. Вереницей все пошли в дом. Первым шел я, за мной следовал вдохновленный Фрэнк, держа в руке крепкую дубину, за ним ковылял Робби, неся в пасти увесистую кость. Со стороны казалось, что гости очень недовольны приемом и сейчас начнут нехило мутузить хозяина.

Расположившись в кресле, я собрался с мыслями и, сбиваясь, стал рассказывать:

– Раньше… раньше я никогда не слышал внутренние голоса… но на территории «Паноптикума» они стали звучать довольно часто. Серьезных травм головы, Бог миловал, у меня нет. Что касается родимого пятна… то оно предупреждает меня об опасности. В эти моменты оно начинает зудеть и становится горячим.

Фрэнк, взяв мою руку, внимательно ее осмотрел и сказал:

– Теперь мне понятно, почему у тебя шизофрения. Всего скорее, это у тебя наследственное. У людей эмоциональных с подвижной психикой это случается часто.

– У меня с психикой всё нормально, в отличие от профессоров с дубинами, – обиделся я.

– Ты не понял, я говорю о генетической предрасположенности. Сейчас объясню, так как слышал одну легенду. У древних славян был языческий бог Рыбич, покровитель водных тварей, а рыба у твоих предков – это символ воли, опора земли, и также она могла обладать и другими свойствами, например, превращаться в птицу. Так вот, встречаются люди, живущие на реках и морях, отмеченные знаком осетра. Кто рождается с таким пятном, тот понимает животных, духов, и они обладают различными уникальными способностями и, как правило, у меченых очень подвижная психика. У моего бывшего коллеги Оуэла на руке тоже имелось родимое пятно, только в виде совы, и с башкой у него было не всё в порядке, собственно, как и у тебя, да и бог у него, естественно, другой. Суть здесь в том, что люди, отмеченные такими пятнами, получают сверхспособности от каких-то потусторонних сил.

– Но я не могу разговаривать с животными. Меня только собаки понимают и не бросаются на меня. Вы, профессор, что, в языческих богов веруете и духов?

– У тебя контакт с природой потерян, поэтому способности не развиваются. Что касается богов, если бы ты видел, что творят шаманы, когда общаются со своими духами, то заодно поверил бы и в дьявола, – пояснил Кауфман. – Ладно, об этом мы еще поговорим, так давай, рассказывай о твоих голосах, – сказал он и словно в предвкушении интересной сказки удобно расположился в кресле.

– Особо рассказывать-то и нечего. Было всего несколько контактов.

Вспоминая, я перечислил и описал все случаи, начиная от первого пришествия пледа из одуванчиков у бунгало до сегодняшнего вечера. С каждым новым словом лицо Фрэнка багровело всё сильнее и еще более сочеталось с его элегантным ярким галстуком. Профессор несколько раз вставал и трясущейся рукой вливал в себя очередную порцию водки. Сейчас он сам больше походил на пациента, чем на мозгоправа.

Когда же Кауфман услышал в последней фразе – об опоссуме, то его глаза остекленели, и он, мутным взглядом посмотрев на меня, наклонился к моему уху и завизжал, как пожарная сирена:

– Ублюдок, тварь, скотина, выродок! Будь проклят ты и твой род во веки веков! Подлая и мерзкая Сова! Убью! Удушу!

Несмотря на внезапность атаки (хвалиться не буду, но реакция у меня отменная), я вмиг катапультировался из кресла, как пилот подбитого истребителя, а Робби, стервец, при первых же агрессивных звуках, для приличия немного поколебавшись, схватил кость и деловитой походкой ретировался в лесные угодья по неотложным делам, оставив меня на растерзание взбесившегося гения.

Ничего не соображая, я отскочил в сторону и попытался вразумить мозгоправа, но толку мои увещевания не принесли. Невменяемый Кауфман стал атаковать меня, размахивая дубиной, с явным намерением расколотить мой череп и добраться поскорее до моего мозга с целью более детального исследования.

Мне пришлось старательно увертываться, так как мои планы категорически не совпадали с профессорскими, но Фрэнк упорно продолжал нападать, выкрикивая:

– Предатель, говнюк, я из тебя человека сделал, неблагодарная мерзкая Сова! Идиот! Сволочь! Тварь! Мерзавец!

Отбиваясь при помощи стула, я отступил на кухню и занял оборонительную позицию с одной стороны стола, а Кауфман встал с другой и попытался достать меня, тыкая дубинкой, как бильярдным кием.

– Доктор, хочу отметить ваши передовые методы лечения шизофрении! Теперь я уверен в их эффективности, и готов вас заверить, что меня вполне устраивает состояние моей головы. Также я согласен изредка общаться с моим внутренним голосом.

В качестве ответа Фрэнк издал звериный рык и, угрожающе махнув посохом, выпустил его из рук, и, лишь благодаря моей реакции, он не размозжил мне голову. Пролетев надо мной, дубина с грохотом снесла с полки десяток банок со специями. Браво, профессор! Страйк!

Кстати, это тот случай, когда палка, правда, не без помощи водки, враз обнулила на десятки тысяч лет счетчик эволюции и сделала из человека гениального – неандертальца неадекватного. Что является наглядным примером анти (бедный Дарвин отец ее) эволюции.

Внезапно Кауфман схватил со стола блестящий металлический поднос и на мгновение застыл изваянием. Гений-буян как будто впал в транс и тупо смотрел на свое отражение, абсолютно забыв о «мерзком ублюдке и скотине». Очнувшись, профессор с протяжно завывающим криком ударил в бубен, и от пронзающего насквозь воя мне стало настолько муторно, что захотелось спрятаться под стол и надеть на голову мусорную корзину.

Продолжая отбивать то ли похоронную, то ли праздничную (поди разбери с перепугу) песнь шамана, Кауфман совершенно забыл об одиноком ничтожном пациенте, так как, судя по его действиям, теперь профессора интересовал иной масштаб и иные цели. Завывая, он выскочил на середину зала и закружил в диком неистовом танце. Фрэнк с пугающим упоением носился по кругу, при этом его туловище напоминало трансформер, имеющий несколько степеней свободы. Протяжный, искренний, исходящий из самых глубин души вопль и удары в поднос ладно сочетались с завораживающими пластичными движениями.

Мозг гениального ученого за годы экспедиций впитал в себя сотни шаманских ритуалов, и теперь он синтезировал увиденное и, раскрепощенный обильной порцией спиртного, заработал на полную мощь. Кауфман почувствовал в себе всю силу заклинаний, передававшихся из поколения в поколения, способных очистить мир от безумства. Профессор долго шел к цели, и теперь он осознал, что готов… созрел.

К моему удивлению, скорость перемещения танцора значительно увеличилась, а завывания и заклинания становились настолько пронзительнее и заунывнее, что у меня по коже пошел озноб, а яички скукожились до кубической формы, как будто я нырнул в ледяную прорубь, или к ним приставили кольт сорок пятого калибра.

Магический танец шамана Кауфмана возымел действие, и округу покрыла тишина. В лесу затихли неугомонные цикады и тревожные ночные птахи с суетливыми зверушками. От греха подальше скрылся за горами осторожный ветерок, а листочки на деревьях настороженно замерли в предчувствии то ли беды, то ли бури. Скоро на озерах замолчали лягушки, прекратив свою раздухаристую какофонию, а большая болотная выпь так вообще поперхнулась на высокой ноте и, растерявшись, окончательно заткнулась. Замолчал, воющий на луну, стоящий на скале, одинокий старый матерый волк. Зверь с удивлением смотрел вокруг и не мог понять, и вспомнить, чем он тут занимается на склоне лет.

Тем временем магический танец Кауфмана стал действовать на более далекие расстояния, и радиус поражения безумства расширялся со скоростью ветра. Занервничали и стихли смущенные магией шамана свободные граждане «Челопарка», а Мари Антуанет Стюарт Кюри так вообще потерялась, ибо предкоитусная гармония, собранная по крупицам за день, рассыпалась горохом по спальне Даниеля Клемана.

В психбольницах стало раздражительно тихо. Стены лечебниц спешно покинули все виды шизофрении, депрессии, паранойи и прочих фобий, а одуревшие безработные санитары, приняв изрядно таблеток вместо больных, с философским смирением и добрейшей улыбкой созерцали на спокойных пациентов с осмысленными взглядами.

Молодой поэт в маленькой чердачной квартире на Монмартре остановился на полуслове и с недоумением смотрел красными от бессонницы глазами на гениальную строфу, мысль, зараза… зараза улизнула шустрой ящеркой, и он не знал, о чём писать дальше. Тупик! Ту-упик… а бессмертие находилось так близко. Эх, куда ж ты умчалась своенравная муза на своей птице-тройке, запряженной мыслью, вдохновением да куражом?

Шаман Кауфман продолжать бить в бубен и кружить в неистовом магическом танце. Тишина накрыла города, деревни, поля и леса. Стало безмолвно и неуютно на Земле. Безумие раненой птицей металось по планете, пытаясь скрыться от преследующих колдовских мантр неистового профессора. Но тщетно… страшно… безысходно.

Потеряло покой безумие и решило навсегда покинуть планету. Сбилось оно в сумасшедший клин и полетело вокруг земного шара. По ходу движения стая увеличивалась, подбирая по пути потерянных изгоев, ставших лишними и невостребованными. Сделав виток над планетой, гигантский шальной клин совершил круг над «Паноптикумом» в надежде, что, может быть, одумается или устанет Кауфман, но не останавливался профессор и, казалось, что от его могучей энергии в помещении загремит гром, засверкают молнии, и взлетит околдованное бунгало, и понесется шаман навстречу отщепенцам, чтобы неистовым ковбоем гнать-гнать-гнать с планеты сумасшедшее стадо.

Испугался безумный клин и, не сговариваясь, печально курлыкая, взял курс к звёздам. Мрак и тишина накрыли Землю. Разом перестали выть, верещать, свистеть, дребезжать, пищать, орать, петь, кукарекать, улюлюкать, бренькать и блямкать твари земные. Уныло и неуютно стало на планете…

Скажите, господа, где находится эталон меры безумного? В международном бюро мер и весов в Париже? В чём безумие содержится и чем измеряется? Или же оно хранится в психлечебнице, в сейфе у самого главного мозгоправа?

Привезли очередного пациента в больницу.

Достал главный психиатр эталон безумия и приложил к голове человека, и поставил диагноз:

– Э, да вы, голубчик, безумец! Ну-ка быстренько накиньте на него смирительную рубашечку и укольчик сделайте! Мы вас, дорогой, излечим, вы не волнуйтесь.

Выведут очередного сумасшедшего от врача, а тот, оглянувшись, тайком приложит к своей голове эталон безумия и обескуражится, и вздохнет в очередной раз. Хорошо, что никто не знает, что по нему самому плачет смирительная рубашка. Тогда приложится чокнутый доктор к фляжке с коньяком, так просто, для профилактики и успокоения больной души.

– А ну-ка, санитары, подавайте сюда следующего психа, сейчас лечить будем!

В этот момент профессор, выполнив свою миссию, резко остановился. Поднос с грохотом выпал у него из рук, он пошатнулся, сделал два неуверенных шага вперед и рухнул, воткнувшись головой в кресло, затем запрокинул руки назад, как ястреб крылья, камнем падающий за лупоглазым зайчишкой, после чего надолго замер нелепой статуей прыгуна в воду. Затих шаман Кауфман, оставили его силы, заправленные водочкой и борщецом. Эх, где твои молодые годы, Фрэнк? Ускакали, улетели, сбежали дезертиры.

Тем временем разогнавшаяся сумасшедшая стая, жалобно курлыкая, мчалась к звёздам, и вдруг чу-у-у… вожак – самое безумное безумие из всех безумий – почувствовал облегчение, так как с него стали спадать чары, и рушиться оковы, навешанные шаманом Кауфманом, после чего он вздохнул свободно и раскованно, а за ним и все изгнанники выдохнули, и стало им легко и весело. И тогда вожак вдохновенно запел безумный гимн свободы, подхваченный миллионами голосов, и, сделав мертвую петлю, развернулась сумасшедшая эскадрилья и рванула счастливая назад, домой, к людям, и через минуту жизнь вернулась на Землю, и разом начали выть, верещать, свистеть, дребезжать, пищать, орать, петь, кукарекать, улюлюкать, бренькать и блямкать твари земные.

Жизнь вернулась! Жизнь продолжается! Жизнь безумно прекрасна!

И только одинокий старый волк не завыл, он оглянулся и увидел за собой длинную, нескончаемую, вьющуюся лентой очередь из людей и зверья, и тогда он, наконец, вспомнил, что пел прощальную песню, и ему пора освободить место на скале.

Хищник усмехнулся звериным оскалом и сказал:

– Ты прожил достойную жизнь, Акела. Пришел срок. Пора, брат, пора. Не задерживай очередь.

Волк, прочитал тайную звериную молитву и троекратно поклонился Батюшке-Свет Лесу, потом, сочно матюгнувшись на прощание, оскалился и разбежался, и бесстрашно прыгнул с вершины, а его место занял следующий…