Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 25
Звезда Мэра Брундукакиса

Дитя высокой Протекции, последовавший за ними мэр Брондукакис, уже в зрелом возрасте открывший для себя «Большую Клюквинскую Библию» и до глубины души поразившийся открывшимися ему вечным истинам, сразу же отказался жить в домах рядом с грешными людьми, сменил сюртук на вервия и власяницу, стал окуривать окрестности едким ладаном, а всё основное время проводил в кроне большого дуба, смиряя плоть по примерам великих столпников, выкрикивая нечленораздельные звуки и призывая зверей и почту к смирению и посту. Жолуди в качестве еды вкупе с личинками муравьёв и моча в качестве пития пошли ему на пользу, но злые гигантские осы, как и он свившие гнездо в кроне, быстро одолели его. Отбиваясь от их орд, он свалился с великой высоты в густую поросль мака и сразу же исчез. Говорят, после этого его видели в Великобритании, в Гайд-парке. Он призывал людей к покаянию и молитве. Его сменщик в истории не сохранился, и потому не может быть приведён здесь.

Далее престолом овладевали попеременно какие-то отпетые проходимцы, о которых также не осталось никаких сведений. Известно только, что на плече последнего была выгравирована роскошная тюремная татуировка «Орёл, терзающий печень Сизифа», а другого звали Шурик. Последние властители выпустили всех заключённых из тюрем, ввели законы «о Многожёнстве и Мужеложстве», «О благотворности Рэкета» и учредили Коллегию Взяточников при Верховном Коллоквиумерате – верховном органе власти, только что организованном в посёлке Лесном.

Глава 26
Псиное Правление и его последствия

Потом почётным правителем государства оказалась собака Пёс. В народе её прозывали Хвостан Мордан Пузан Первый. Хвостан Пузан по просьбе американских крохоборов воевал с Аль-Кайдой, Хэссбаллой и повсеместным кошачьим засильем, для чего завёл в окрестности пойменные кошачьи живодёрни. Умерщвление кошек при Хвостане Пузане стало национальной программой и проводилось с удивительной непреклонностью, даже поразительной, цельной жестокостью, которая, правду сказать, иногда оказывается очень уместной.

Он умер от бешенства в …8 году, не дав кошкам спуску до последнего мановения своей тревожной жизни.

Глава 27
Человек-Невидимка

Последнего сменил Некто, про которого говорили, что он Рыцарь Печального Образа, так он всё время искал свою Дульцинею Тобосскую в проходном Интернете и в колонке платных объявлений жёлтых газет, искал на улице, в подворотне, вызывал девочек на дом, извращался с ними, ел барбекю, порою томился, грустил и, оставшись один, всегда тяготился своим одиноким положением, чином и обязанностями государственного мужа. Желая отключиться от неприятных фактов, уйти от жизни, он скоро пристрастился помимо женщин к курению целебных грибных трав, выпивке настоев, приготовленных из кактусов и, что самое неприятное, к наркотикам и православию. Правил он недолго. Он уподобился Богам, когда во время полёта на Багамы, обманув спящую охрану весёлой шуткой, на одиннадцатикилометровой высоте вышел из личного самолёта покурить.

Глава 27
Танцы Инородцев в свете новейшей толерантности

И здесь, по волнистым холмам, покрытым густой тёмнозелёною сочной, буйной травою, корявыми неведомыми кустарниками и ползущим всюду дичайшим виноградом и позволили селиться кому угодно – как бывшим ссыльным, чью голову тщательно и любовно выбривали в форме перевёрнутой буквы «М», так и разнополым инородцам, тщетно до того скитавшимся по акватории губернии в поисках селёдочных хвостов и дармовой теплоты чужого очага. В других странах инородцам давали кое-что, кроме приюта, чаще – кулаками по харе, иногда – пинком под зад, и они даже подумать не могли про волшебные раздачи, какие здесь стали немотивированно твориться ввиду общей доброжелательности правящей династии Поднебесной. Ни фига себе! В дополнение к вольному поселению без видов на житьё дилетантским торговым агентам была подарена свободная беспошлинная торговля всем, чем угодно, начиная коломазью и кончая пилеными содомскими брильянтами, что усилило восторги и гомерический трепет. Прослышав про такую незаслуженную милость природы и несказанно возликовав от незаслуженного подарка царицы Фортунаты, донельзя смышлёные инородцы толпами нахлынули в теперь уже почти портовый НежнотраховЪ, распределились с нём и заполонили его сразу же снизу доверху так, что скоро от их шинков и иного зловонного предпринимательства обычному человеку и пропихнуться было некогда. Дело свободы, равенства и братвы зашло столь далеко и безнадёжно, что и беглым цыганам в целях сохранения равновесия и общественного мира на время позволили воровать сельдь из бочек, и беременных куриц на свободной рыночной площади, а также вовсю орудовать у вокзала, что они тут же и не преминули повсеместно воплотить.

Для полного гуманизма на время у полицейских изъяли протазаны, бердыши и серпы, показав вектор общего остролиберального направления.

Всё усугубилось прискорбным и совершенно неожиданным фактом – несмышлёный император, проигравшись вдрибодан в карты Остзейскому курфюрсту Фридриху Аргентулу Поноссе, объявил Гурмании войну и полную мобилизацию членов. То ли сленов, то ли чехов… Это был чисто катарсис. Потрясённые случившимся существа мужеского пола из числа траховских обывателей построились в регулярное персидское каре, Ать-два, и в чём мать родила, то есть в поналуальных лаптях и светленьких фиксовых ночных рубашечках, ушли на фронт под громкую песню и марш «Выдь, качур, на Сопки Гнилурские», ушли, чтобы никогда больше не вернуться на родную, постылую уже до рвоты земь. Тыкву не стало кому снимати, просо валить давешнее… Часть из них была убита на театре боевых действий, при Таннеберге, а часть вброд перешла Ла Манш и канула в срединной Англии, в вересковых пустошах Бермингема, где увлеклась чисткой обуви и тоговлей сладким, как сказал Аммоний Мандельштам, английским керосином.

Несколько пейсатых дядюшек Римусов рассказывали обывателям затёртые политические сказки, и продавали тайную древесную водку в утлых берестяных бадьях. Основной народ слушал песни кастрированного муэдзина по имени Джамбо и послушно ходил в трёх соснах с «Перемышленской Пиплией» под мышкой, распевая «Шесть-Пятнадцать» и разучивая ставшую родной «Шпиль-Балаклайку» – великие культурные достижения моисеевых прапрапращуров. Какой музыкальной при ближайшем рассмотрении оказалась эта немыслимая шушера! Сколько это могло продолжать под пологом оливковой покорности бедных обывателей Фиглелэнда, одному Богу известно, да закончилось всё равно справедливым воздаянием и штучной раздачей кровавых слоников.

Скоро малолетний придурок, даже будучи не в своём уме, понял, куда встрял, и какая скверная история надвигается на Гнилоурскую Харистианскую Империю. Твердолобые крестияне жизни свои, разумеется, не жалели, но так как их снабжали только картонными сапогами и сырыми влагалищными патронами, стрелявшими поперёк ствола, а шомпола были чаще соломенные, чем уставные, стали поневоле задаваться различными каверзными вопросами, на которые даже умнейший прапорщик Филипп Дробатюк не знал внятных ответов.

Испытанная тактика закидывания врага эфесами и шапками на сей раз ощутимых результатов не дала, только рассмешила грубую, стойкую в бою немчуру, предпочитавшую хороший пулемёт плохой молитве.

Как стойкие оловянные солдаты, примкнув шаткие оловянные штыки, стояли недвижно потрясённые воины посреди белого поля, не зная, куда им теперь податься на родине.

Глава 28
Гибель Фрустрального Дворца

А балы в Изюмном дворце продолжались своим излюбленным чередом.

Царь в белых перчатках влезал на белую лошадь и, выпятив грудь, выкрикивал команды, придворные важно шествовали вслед за ним, как гуси на кухню, народ вопил славословия и здравницы.

Барышни бросали шляпки, а карманники потрошили карманы.

Гвардия щекотала подмышки графинь завитыми усами, а графини в благодарность тоже были готовы на всё, если не больше. Это была невиданная идиллия!

Потом были и плохие знаки. Ровно через неделю весь день с неба шла чёрная горькая мана и маца с горчицей. Архимандрил Еромах Фрокин запутался в фалде и упал в притворе Ерокезовской церквы на савок и швабру, повредившись многими членами и головой.

Новости мира не заставили себя ждать.

Император покинул плетёную люльку, сжёг Хрустальный Дворец и стал во вретище скитаться по стране, призывая всех переписанных неандертальцев к скорейшему Харистову покаянию и воскресной молитве, чем толико подлил масла в жаркий империалистический огонь дискуссии.

Коллоквиум продолжался в том же составе ещё пару лет.

И через некоторое время он как бы случайно подавился французским пирожным «Аля Уфре», в котором оказались остро заточенные барсучьи когти, ядовитые верблюжьи копыта и целая коллекция мировых канцелярских кнопок, заточенных под абсолютную диверсию и также аккуратно отравленных проклятым ядом кураре. Осанна!

Такого совпадения каверз не ждали.

Дышали семь раз изо рта в рот.

Спасти его не удалось, хоть общее старание было.

Все столичные живцы тотчас в ужасе разбежались по кильдимам и хижинам, а через два года разбежался в никуда и сам НежнотраховЪ-Жлобский-Ворожлобский, куда вести доходили много позднее иных мест.

Первыми закрылись ломберные заведения и склады.

Так как воевать со стойкими Тевтолийцами было хлопотно и абсолютно безнадёжно, решили воевать промежду собой.

Для этого, помимо вяканья властей в разных районах родины сами собой построились и с божьей помощью сформировались отменные лесные банды-отряды, которые мало прислушивались к голосу правдивой логики и законного конформизма и применяли страшные по силе клёпаные боевые совки и раскалённые добела старые ёнькины палицы.

Их боялись.

Власти пытались собрать ополчение под знамёна двух хренов, вроде бы при бандитских наклонностях всё равно демонстрировавших известную лояльность к царю и отечеству.

Это не принесло желанного удовлетворения, но много сумятицы и холодных тел.

По полям проносились современные боевые колесницы, названные тачанками, влача смазные английские пулемёты – лучшее средство от погони и потливости.

Прошлое правление потеряло всякую привлекательность и сопровождалось повсеместными насмешками и гуканьем в кулачок.

Бронзовый император Адольф Первый Мавр, немало сделавший в своё время для утеснения инородцев, теперь по их нахальному требованию был удалён с Песочной Площади, что знаменовало собой фатальную и далеко зашедшую победу степного либерализма. Тогда же драконовскими уговорами власть установила твёрдую нерушимую дружбу между укоренёнными гражданами и ушлыми инородцами, под страхом смерти запретив подпольную хулу, косые взгляды из-под кулака и битьё различными предметами по голове.

Город наводнили заезжие обтрёпанные циркачи, выделывавшие в своих шатрах неприличные акробатические трюки и устроившие отовсюду собачьи и тараканьи бега, названные ими «Великим Королевским Тотализатором Тау-Ту». Шоу карликов и двуголовый мавр Никиша потеснили тараканий тотализатор, но справиться с ним полностью не смогли. Скоро стал выступать как будто бы окончательно вымершие Человек-Волк и трерукая весталка Анисья.

Шоу называлось «Шатено де Упри» и требовало небывалой техники вольтижировки и больших мясных крюков, на которых коптили аппетитных и увесистых бойцов сумо.

Тогда одной тёмной ночью цирк в одночасье сгорел, и порядок более по традиции не нарушался.

Глава 29
Позднее Прозрение Сивиллы

Летанием на помеле и разговорами со святыми многоголовыми птицами дело не кончилось…

Появилась сивилла, предугадывавшая будущее по форме ягодиц, персей и ушных раковин граждан.

Сивилла требовала для опытов и прозрений много конопли и мака.

Она предупредила любопытных о грядущих бедствиях и медным крылом разворотила капище.

Однако через некоторое время массовые огнестрельные и погромные протесты рядовых граждан навсегда завершили сливочный рай провинциального дружного либерализма и позволили полиции на какое-то время ввести общее положение в обозреваемое из сторожки русло.

Тут кое-что и шмякнулось.

«Шесть минут сорок восемь секунд до распятия. Большая туча над городом. Тьма. Картёжные игры и многоходовый секс запрещены».

Электричество уменьшилось до размеров церковного фитилька и трепетно погасло.

«Айсипатл, Морской Змей! Это ты пришёл распевать оперные арии на виду небес! Это ты почтил меня своим визитом в годину испытаний! Это ты вернул мне оптимизм! Ты!»

Глава 30
«Прощание с Морзушкой»

Но к делу!

Я тогда не жил, но представляю всё это с рассказов своей бабушки совершенно отчётливо.

Всё разложилось и пахло зловонием и запахом.

Народ наклал на презумпцию, и законы повсеместно понимал превратно.

Ничто не стоит на месте. Я уже говорил, что с вмешательством полиции и нескольких залпов стомиллиметровых гаубиц со шрапнелью на время всё как будто бы угомонилось.

Падших похоронили у дороги, живые продолжили жаркое кровообращение и полёты на вороньих крылах с древней Изборзской церкви.

Цыгане с площади были изгнаны по жопе, ибо их посчитали недостаточно компетентными в принятии хрыстьянства, с которым в тот время все насались, как с описанной торбой, инородцы рассосались как кофе в тумане, и вместо них на площади Часов и Мер целыми днями и ночами неистово играл неусыпный полковой оркестр, изображая полюбившиеся военные мелодии, в частности «Прощание с Морзушкой» и «Спуск в Долину Мазо».

Вот тогда бы нам и попрощаться под эти марши с поднадоевшей родиной, Гнилоурским фатерляндом, но пороху не хватило, поэтому и остались мы гнездиться со своими жлобами и воевать с милыми инородцами здесь.

После ужасных по натуральным последствиям налётов армии, касаков и сводных полицейских пожарных бригад, оставшиеся в живых инородцы, поминая библейской ик-котой сссслучившееся, свои походные шшшшшшатры и ммммммолельни свернули спешно и бббббережно в подпол, также ужаснулись, и на время задумчиво попритихли, с тем, чтобы дддддолгое время тихо-тихо размножаться под бжжжжжжж – псалмы при благотворной засечной черте и свете чахлого церковного фитилька. Это не понизило их феноменальной плодовитости, но упростило дело переписи и подушного учёта. Чтение свитков во мраке невозбраняемо продолжалось, хотя многие книги были протёрты до рваных дырок и прискорбных замасленностей по краям. На время ввиду тихости происходящего они перманентно утекли в тенёк и тихо торговали резными тухлотомскими ложками, фартовым луговым коровьим помётом, маленькими имперскими флажками и деревянным запрещённым спиртом ввиду тяжёлых рабочих окраин города.

Вторичный шанс, впрочем, у них скоро появился, когда вконец потерянный духом, опять совсем масинький император Анаксагор II Травник, прославившийся тут же своим великолепным поэтическим образованием и говоривший исключительно на светской латыни перловыми верлибрами, решил спуститься с дерева и сплестись с кровосмесительным либерализмом в могучем и страстном танце.

Власть винилась, как могла, но не перед основным страдающим населением, которое признавала, как всегда, с трудом и кисло, а перед пришлыми инородцами, новоторами-страдальцами, которых стала шугаться сразу и навсегда.

Те же били в груди потными кулачками и всем показывали нарисованные стигматические порезы на ляжках, нанесённые при погромах торгового мелкотоварного хозяйства и подзаконных колиберных шинков.

К тому же оказалось, что все воевали, и даже поголовно награждены тряпицами из рук императора и иных. Один по бумагам командовал танком в трёхлетнем возрасте. Другой громил врага в агитбригаде «Дикой Дивизии» и целых два раза выезжал выступлять к солдатам в ямки, четвёртый купил для парома недостающие колодки и валенки.

Третьи о своих подвигах ничего не сообщали, но совокуплялись вовсю и перекрёстно.

Сочувствию аборигенов не было абсолютно никаких границ.

Местный знаменитый пиит Гога Маногокка сочинил стихотворение, которое долго нравилось и тем, и другим:

 
«Раз ковыряя в ж… пальцем,
Сказал угрюмый пилигрим:
«Раз суждено мне быть скитальцем,
Что ж, я готов, и буду им».
 

В дополнение был сочинён и другой вариант, более приличный:

 
«Раз, ковыряя пальцем в ж…,
Сказал угрюмый пилигрим:
«Раз суждено мне жить в Европе,
Что ж, я готов, мы победим!»
 

Над кем планировалась победа, так и осталось неизвестным, ввиду стремительной смерти Автора.

Инородцам в связи с былой компенсацией по особому приказу опять выдали все конфискованные ранее смоляные типографии, соляную и водочную торговлю, рваный гужевой транспорт, а также повсеместное уличное сутенёрство, фанерные игорные агрегады и чаеразвес, а… в полдник – изготовление праздничной коломази для смазки поповских тугих тележек, всё заполонивших в округе.

Так как им этого показалось недостаточно, срочно разрешили также осуществление приличествующих религиозных отправлений, в коих раньше отказывалось, ввиду чего шатры были сразу кардинально улучшены, а молельням выделили места древних капищ основного потрясённого народа.

В придачу к этим свободам объявили свободными зонами места компактного проживания их, забыв про крестиян, которым всё равно ввиду пьянства и общего упадка духа ничего было поверху и не надо, кроме влажного болотного воздуха и фигового листка на бледные ноги.

Когда открылась знаменитая тутомская золотая лихорадка, инородцы и тут были в первых рядах с черпаками и марлей.

«С ранешнего так-скать утра до самой велией ночи червлёной шум велик на реке Хазе долбоевской стоял! – докладывал в районной летописи историк Бозар Крикичевский, – Рыли злато по туклети! Фреди крюг посеял близ тутолицы! Стало неоч! Гомнисто кругом! Верибед обуял пипл!»

Предприимчивые до омерзения, вдоль быстрой речки Коломянки руками славянских дураков настроили умелые инородцы кособокие промывные кильдимы и прилепили кривые вращательные бачки к ним – мыли жёлтый металл упорно, жёлтое касторовое золото искали, невесть откуда здесь взявшееся, «боговдохновленное», как его называли сдельные Патрикеевские столпники, и только туда-сюда ездили на бричках проверять неуклонность потной работы своих славянских глуповатых в предпринимательстве рабов быстрые конопляные егеря.

 
Войда! Войда! Войда Ех!
Поработать нам не грех!
 

Вот честно скажу, как геолог, не должно было тут быть золота, ни в дугу не должно было быть, все слои располагались так классически, как во всех учебниках геологии. Никаких кимберлитовых трубок не должно было быть здесь! При таком раскладе и ни грамма золота не должно было бы быть тоже. А его было если не навалам, то вполне чуть-чуть предостаточно.

Сначала золото прятали по подворьям, а потом, по сытости, стали менять у пиндосов на сало, писальные перья и игральные кости, а излишки складывали у губернской заставы ровными штабельками. Обили золотом все шатры и церковные кумпола, а потом и курные избы покрыли, а оно всё не кончалось.

Золото не кончалось три года, три месяца и три дня, несмотря на пессимистичность прогнозов знаменитого ганзейского химика Ганца Болеро, приехавшего исследовать феномен, а потом вдруг оборвалось, как будто его и не было вовсе.

Не успели опомниться и осознать неприятные факты, как ночью кто-то прибрал совсем не охранявшиеся штабельки у заставы, а днём сорвал позолоту с куполов, телеграфных столбов и курных изб.

Закупки французского коньяка, шоколада и устриц для губернского игорного заведения «Монплезир» пришлось сократить, что вызвало общее недовольство губернатора.

Основной поэтический народ стал повизгивать не то от радости, не то от горя и, не способный к регулярным конституционным формам твёрдого народного протеста, вскорости запил беспробудно, горько удивляясь похожем на сон событиям, богоподобному новоявленному юнцу-императору, успехам ушлых скитальцев-мормонов и не надеясь уже и на себя и отечество.

Все бродили в кромешной темноте на заплетающихся, ветхих ногах и искали золотую пыль. Никто не мог узнать себя и окружающих. Древняя Бабидалонская Башня, которую строили всем миром в ознаменование годовщины основания городского самосознания, утратила потребную прочность и рухнула при великом порыве сквозняка.

Крестьяне искоса стояли вдоль чахлых изношенных полей и вытирали одинокие дубовые слёзы при сильном северном ветру.

Грусть обнимала всех верноподданных граждан.

А потом прорвало запруды, и карась ушёл.

Театр «Королевские Жирафы» сгорел в одночасье.

Местный модернист от болезненного отчаянья сгандобил великую поэму «Писька над пропастью», но не дописал, оттого, что запил и почувствовал оголтелое одиночество существования. Его метания, сомнения и разные виды рефлексии запечатлены в памяти космического пространства, нам, впрочем, недоступного.

Он осознал вскорости всё отчаяние своей слабой бездарности, и бросил сочинение помпезного сочинения про собачку Письку, на которое уже истратил львиную половину своей пропащей жизни.

А тут ещё и остатки припрятанного злата в кильдимах иссякли по произволению. Кончилось запретное счастье.

Не помогли великие жертвоприношения и постоянная экспансионистская экономия пищи в желудке.

Провидение как будто давало понять, что уже готово отвернуться от своих чад. Ещё чуть-чуть – и отвернётся. Надоели ему его чада. Обрыдли, суки!

Но когда над городом пролетела хвостатая семивершковая комета, и все услышали от неё не только шипение, но и «Марсельезу», в души обывателей стал просачиваться холодный ужас.

В армии потихоньку и не без влияния пятой колонны разлагался принцип неукоснительной верности. Младенцы-полковники прекратили умильные команды из люлек, и теперь вовсю улепётывали вдоль колей и разбитых колодками каторжников шляхов. Матери теряли их из виду и грудями больше не подчевали.

Поражённые в правах студенты, прокажённые блажные и прочие прохожие калики стали вдруг в своих действиях насмешливы и непреклонны, что наблюдалось повсеместно в их колких речах и самолюбивом горделивом нежелании брать медные и гнутые монеты у серых старух.

Однако Фридрих Эхсмашкин – уполномоченный эквалайзер Фиглелэнда, гнул всё в том смысле, что надо подождать презумпции и дело не торопить.

Агроном Млекоспенко писал книги о бескрайних просторах родины с колышащимся кое-где ковылём, и родину любил вопреки наветам и событиям, как в то время полагалось – насмерть.

Даунтрейдер Бавыкин потерял две сотни тысяч гренцыпуллеров на акциях «Второй Пароходной Компании» и, уткнувшись лицом в стену, вторую неделю тихо сидел в туалете, ритмично покачиваясь, как старый пейсовик, ничего уже не понимая ни в запоре, ни в поносе. Он смотрел в стену и напевал негромко, но упористо «Вышли мы все из народа – дети земли трудовой!»

Нищие у церквей стояли без штанов, задорно играя выцветшими на солнце причиндалами, и помимо того, стали хватать обывателей за грудки и повсеместно требовали пожертвований ассигнациями венгерского банка, облигациями и весовыми золотыми клеймёными кусочками.

Все стали дерзки и непреклонны. Дух подчинения и почтительности ускользал от всевидящего ока провидения и властей.

Вопреки здравомыслию, в большие города строем вошли суда присяжных, куда набирали исправившихся высельных рецидивистов и праздных соломенных вдов.

Полицмейстер махнул рукой на городское благоустройство и уехал к деверю в Старую Кучлому торговать спитым контрабандным чаем, и таким образом к порядку на вверенной территории интерес утратил.

Разбой процвёл несказанно.

И гордыня, с которой боролись веками, уже не каралась ничем, разрастаясь как на дрожжах в обывательской зависти.

Бацилла гордыни перекинулась и в среду негоциантов и нуворишей, норовивших накормить колониальной икрой своих дизельных лошадей и прилошадных конюших.

В среде богатых негоциандеров стало модно купаться в юном козьем молоке, а потом и в игристом шампанском вине.

А затем стали натурально купать в шампанском женщин и коней.

Господь на небесах замялся, не зная, что возмутительнее.

И не решил сразу.

Появился дух народного собирательства. Интеллигенты двинули с тонкими просветительскими книжонками в дебри народные. «Устроение планет», «Заря свободы и братства», «Полный требник социлиаста» – назывались эти просветительские книжонки. Пример стойкости пред лицем нарастающего народного помрачения показывал только тайный интеллигент Флиппердюк, ходивший зимой в чёрныйх байковых трусах.

Утвердился дух всеобщего преклонения книжной мамоне и золотому тельцу. Юродивые выкрикивали соборные лозунги, смысла которых не понимали сами, пока их не забирала на мыло полиция.

Дело двигалось к инцесту и истреблению как колыбельных младенцев, так и престарелых агнецов. Всей этой назарейской шайке-лейке.

Не понимая, что такое происходит в натуре, на окраинах империи толпы бесштанных эрзац-разбойников поспешили в густые дубовые леса, где заселили самые старые древа, срочно останавливали почтовые телеги, забирали бумажные знаки и вываливали остальные любовные письма гимназисток в полуночную, изумрудную грязь.

Во времена градоначальника Паулинова помещица Зубоскалица прославилась отменным притеснением и битьём вверенных рабов, вызвав в конце концов законное изумление властей. Жалобы и стенания крепостных в конце концов водворили не менее изумлённую результатом воспевания самодержавного строя, скрижальщицу в чертоги Глуминского Застенка, где испытанные методы помещица Зубоскалица испытала теперь на себе.

Потом полыхнула заря народного востания, стоившая жизни половине народонаселения. Валяльные фабрики горели во всех концах города так, что зимой пришлось отказаться от угольного и торфяного подогрева.

Пока посланные императором отборные войска дошли до восставших окраин для наведения и подавления порядка относительно размножившихся словно саранча робин-гудов, юный император досрочно состарился, женился на немке, произвёл на свет толстого ублюдка, которого не признавал за домочадца и, однажды напившись до умоисступления нирваны сивым французским крюшоном, умер в придорожном монастыре Давида Стоустника взамен солдата Ивана Петрова, который потом и сам оказался полной дезинформацией.

Последними его словами, как доносят историографы, были: «Фикция! Шмикция! Суки! Сволочи! Дайте всё мне! Не взыщите! Собаки! Ко мне на перекладных! Держать планку!»

Чего он хотел сам и кому хотел дать, какую планку он имел ввиду, не выяснилось.

Но и это всё была неправда, или не вся.

На самом деле чрез несколько лет пореформенных колыханий обрадованные им инородцы в благодарность за выданные им общие стратегические благости и банные торговые преференции вкупе с вениками и прибыльным свечным делом, кокнули его из рогатинки во время конной прогулки с солдатами в видном столичном Марсовом Плацу.

Это звучит несколько претенциозно, но это именно так!

Такое распоясавшееся поведение граждан не могло не остаться незамеченным и ненаказанным.

Не задержавшись со скорой коронацией, Толстый наследник чёртов распустившийся донельзя либерализм, как мог, свернул под зелёное чиновное сукно, тяп-ляп, обещал долгую эру процветания и надежд, но своих долгожданных крестьян снова обобрал до нити, в качестве компенсации предложив им идти просить и молиться Исмусу Харизмусу круглосуточно в полковую кафедральную церковь Боливийских Всех Святых.

Те выстроились и, озабоченно поглядывая на штопаные лапти, пошли с бравой песней «Аус Аус Мейн Либе Цар!»

Когда они наконец оглашённым списком ушли в долины репейными зигзагами, воздух стал много чище, но «еды осталось у мещан плоховато, в плепорцию, по надобности, как завсегда».

В империи воспоследовали неясные и даже, как говаривали флорентийские посланники, «весьма мутные времена, описать коии невероятно тяжело ввиду их общей впечатлительности трупов». Снова появились самозванцы, рядившиеся в призрачные тоги спортивных сект.

Там и сям люди жгли поместья, оказавшиеся спустя потом гнёздами неземной культуры. Как потом оказалось, почти все эти толстые бездельники, крючкотворы и кровососы обладали причудливыми душонками, собирали корешок к корешку французские библиотеки и к тому же ещё и сочиняли неплохие стишки на общие половые темы.

Там и сям меж тем стали подтираться первопечатными инкунабулами и инсулами, не брезгуя бесценным эпистолярным письмом. Эти встречные движения пракультуры были замечены Конкордонатом, что быо отмечено в Праздничной Папской Булле.

Помещики свои родовые гнёзда не защищали никак, ибо понимали полную перманентную безнадёжность вяка, а к тому же уже были изнежены праздностью и беспочвенной мечтательностью.

Украсть у вороватого стало общим местом и уже не вызывало удивления, тем более порицания. Украсть у честного было общим местом культуры.

При всеобщем, горестном размышлении о судьбах родины и фатерлянда, стало модным жить за пределами пограничных будок, разводя беспошлинный мёд на телеграфных столбах и икру – в свекольных подвалах.

Подполье и контрабанда на баркасах процвели повсеместно, всех одарив до того запретными плодами просвещения, а кое-где и чёрными поздними бананами. Кое-кто, заметьте, таки умудрился в сумраке приложиться к гигантским кормовым бананам острова Борнео и попробовать запретные плоды фейхоа, муздрилы и чао-чао.

Заработала Прачешная Консистория, статус и предназначение которых осознавались с трудом.

После такого дела со слабоумным императором, в некоторых местах инородцев порезали битыми оконными стёклами и жёлтыми монастырскими камнями, однако круглосуточная, лихорадочная жизнедеятельность их вездесущих шинков, забегаловок и молелен не прекратилась ни на миг, а только приобрела нервную и невероятно поэтическую, можно сказать, экзальтированную окраску. Переписанные вдоль и наперекосяк Вавилонские книги и великое столпотворение вошли в моду троекратно.

Газеты были полны извилистых эротических видений и реклам антиклоповых средств, литература бросилась в сочувствие к давно падшим женщинам, не признавая одновременно прав других честных золовок и падчериц-недотрог. Всё это было оправлено в дорогие виньетки и приправлено газетными пачулями.

Олухи Царя Небесного били в пол лбами неистово, как будто хотели повернуть всемирное тяготение вспять. Их молитвы не возымели благотворного действия, но отмечались как общий фон народной симфонии.

Чтобы основное бедное население не возмущалось более праздным бунтованием, и было занято хоть чем-нибудь позитивным, его на оскомину снова поголовно позвали в земляные солдаты, после чего основную часть рекрутов уморили в долгой дороге, а другую извели в Двенадцатом Турецком походе, продолжавшемся сорок семь лет при палящем светиле и огромных мангровых вшах.

В городе появились питоны и гориллы, что было хоть и удивительно попервоначалу, но быстро вошло в привычку.