Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

«Взять! Взять за жопу! – неистово крикнул комиссар вслед, напрягая кадык и теряя кокардоносный кепарь, – Куда, сук-каа? Куд-да? Не уйдёшь, падло заречное! Достанем из-под земли!».

Уличённый во всех прегрешениях и пойманный аккуратно за..пу, Прыщ наконец успокоился, почесал промежность пятнистой гуттаперчевой расчёской, закатил глаза, а потом и вовсе запел какую-то чушь несусветную приятным сиплым баритоном:

 
«Кто мочится надменно в рукомойник,
Тот сволочь, проходимец и покойник!»
 

Ни больше и не меньше!

Вот тебе, Господи, и Юрьев День! Сумасшествие!

Разве можно так злить людей? Они и так на грани терпения!

«Куда идёт ваше повествование? – раздражённо спросит тут читатель, бросая книгу на канапе и вперяя в Автора скорбные и изумлённые глаза… – Что за повороты сюжета, что за моветон?

Да бросьте вы!

Я не уверен, что читатель что-либо спросит, на… ему это нужно -спрашивать, однако если спросит, то я отвечу: «А… его знает, куда оно идёт, дорогой читатель, … его знает!»

Всё смешалось в Датском королевстве – и Вронский, и Чапай, и одежда, и душа, и мысли, и Муму! Толстой плюнул в нелюбимую толстую женщину, с которой пережил века, вделся в железные лапти и ушёл ходить на железнодорожную станцию Бурятино. Гамлет вскрыл протазаном письмо Полония вместе с адресатом, а потом стал вскрывать всех подряд, наслаждаясь процессом вскрытия. Буратино залез в горящий горшок и стал подслушивать деревянным ухом досужие разговоры граждан Италии. Всё-таки Италия это не тут! Никаких Авторитетов в мире больше не было. Авторитеты пали и корчились в пыли.

Потом в полном соответствии с драматургией сна, стала сниться женщина-врач, в белом халате поверх голого чешуйчатого тела, похожая на жабу, один-в-один, но в накрахмаленном фартучке и с острым ножичком типа скалапель в когтистой руке. Рот от уха до уха, через глаз чёрная повязка и по восемь пальцев на каждой руке. И откуда она взялась, эта маразматическая поселковая дура? Чесуча! Откуда? Иззыди прочь, ведение дурное! Мои глаза коснулись этих черт, как в юности – предвестьи геморроя! И в тот момент я и бродил окрест!

Неведомо как она не только захватила бразды правления в его семье, но и женила его на себе помимо воли.

Шли годы.

Его жена незаметно стала не девушка, а заматерелая самка с грубым лицом, крутым характером и совсем уж недецкими кулачарами.

Она не любила Тукитукича, отказывала ему в настоящем лечении, издевалась над ним и выписывала секретные рецепты почему-то исключительно в форме огромных бутербродов с гнилой ливерной обесцвеченной хлорной известью колбасой. Смеялась полным капустой ртом…

И вослед каждому мужчине устремлялся её уважительный взгляд и мечтательные протяжные слова: «Вы такой циник! Вы такой прожжённый, такой разнузданный мальчик! Как вы циничны!»

Зная, что он ни в жисть в рот не брал ливерной этой гадости, она с упорством, достойным лучшего применения и со смехом, достойным прямого осуждения, всё равно пихала колбасу ему в пасть длинным когтистым пальцем. Он всячески уворачивался, и сильным кадыком вращал по направлению оси, а иногда, изловчившись, с сильной энергией пушечного ядра выбрасывал нелюбые бутерброды сильным народным языком на сильный ковёр.

Тогда она подбирала бутерброды в подол.

Бесполезно! От винта!

Тукитукич во сне понимал оскорбительность такого невнимания к своей персоне, но ничего поделать не мог, тем более сказать.

«Что это за сука такая? – думал он, – Откуда она вылезла? В ципках вся! Прискорбно это! Я не понимаю, откуда она взялась? Неполюцки!»

Его меж тем как будто связали и положили угомонится в маленькую детскую колясочку типа пти-пта-пту. Каждый раз, увидев Тукитукича в проломе двери кабинета, жаба-врачиха сначала вежливо подквакивала, а потом сморщивалась и говорила зобом: «Опять выква? Я же квам сквазала прийтиква через триква квагода! Выква пьёте аквакводу? Верыква кнет! Онкваа лечикват моркважей! Ладноква, идите квасюда на квафиг! Буквадем клизмировать! Разоблачайтеся, маквалой! Ква!»

И облизывалась вся от пят до головы змеиным длинным и скользским порнографическим язычком.

Ничего не спрашивая, даже не обращая головы к вошедшему персонажу, медицинская жаба разговаривала с кем-то казалось невидимым, но по-прежнему страшным. С дьяволом, может быть! Или с сатаной!

А он вспоминал, кто такой этот Сатана на самом деле – павший ангел или возвысившийся дьявол? И ничего не мог вспомнить.

А потом она всё-таки снова и снова принималась за рецепт – бросала на стол аховский ломоть хлеба, дерзко резала склизкую вражью колбасу, экономно мазала на хлебушек масло синим пальцем. И причитала, причитала о понесённых растратах.

Со словами: «А теперь извините, я очень занята, приём закончен! Всем ведёрную клизму с перцем и лавандовые припарки на левую ягодицу!», брезгливо придвигала бутерброд к осуждённому пациенту.

И всегда, всегда стыдливо, в запретных мечтах, отворачивалась отвинчивающейся головкой.

«Спать! Спать! Спать!»

Принимая очередной бутерброд онемелой рукой и, чувствуя пикантную оскорбительность ситуации, Тукитукич только поджимал губы и изредка крякал, как схомутанный рождественский гусь.

А иногда, не вынеся отвращения, блевал в криницу.

Он завидовал Гоголю во всём, кроме одного, а именно, что того заворачивали в мёрзлые простыни.

«Всё! Хватит думать о плохом! Я никогда не поддаюсь скверне! Я не сдаюсь обстоятельствам! Никогда!» – решительно сказал сам себе добродетельный Тукитукич, – Я спокоен! Я стою на своём! Я спокоен! Просыпаюсь! Раз! Два! Три! Смотри! Только бы не в гробу проснуться, как Гоголь! Только бы не в гробу! Всем открыть глаза!

И вправду он был серьёзно огорчён только один раз в жизни, когда его прадедушка упал с древа. Это было Древо познания зла, ибо с доброго дерева так не падают.

После падения дедушка прекратил шить тапочки и торговать медицинским товаром, предпочтя эти благородные занятия переписыванию торы каллиграфическим шрифтом египетского типа.

«Сон в руку! – сказал сам себе Тукитукич, – Сон в руку! А пое..ть!»»

А потом Тукитукич просто понял, что дома больше не в состоянии находиться и, многоликий, как анус, вышел из своей творческой юдоли и лаборатории в многоликий народ.

«Жили нормально! И на тебе! Явились – не запылились! Свастика для головастика! Зачем мне такие запцерсулы? Никакого тут нет покою! Ни для кого нет покою! То понос, то в лес, то водянка, то по дрова, то в лес понодянка по дрова! Всё у них не как у рядовых людишек!» – думал он отрывисто.

Настроение было и само по себе так себе, а после чтения гадостной прокламации – себе так и того хуже.

«Надо развеяться!» – предложил он сам себе и сразу же согласился, – Дурные мысли так и лезут! Так и лезут! Головы не хватит навсёпровсё!!»

И вот тогда он вышел на воздух. Так Данте выходил из Лимба на широкий простор адских равнини. Сначала он пробежал мимо двери композитора Резы Гамноева. Тукитукич вспомнил, что Реза Гамноев был сыном австрийских коммунистов, убежавших от Гиглера в Забетскую Друссию, а его жена Алина была дочерью гнилоурских фашистов, вынужденная в своё время по балтийским лесам и рекам бежать в Гиглеровскую Карманию. Их любовь была как встреча коробки со спичкой, как отношения анода с катодом и носила острый перманентный характер. Их сын Бхариштанин Гамновоев был голубоглаз, как истинный ариец и черноволос и картав, как настоящий семит. Лео Марш Великолепный! Воистину – Франциск новоиеруссалимский.

«Слава! Слава славнейшим!»

«Всё в своё время!» – подумал афористичный Тукитукич, понимая насколько ему всё-таки приятен преданный коммунист Петер Гамновоев и сколь неприятна бывшая невероятно соблазнительная фашистка Алина.

«Сколько тонн молодого мяса! Хорошенькая, но сволочь! Падла! Сука! Ненавижю!» – заявил он сам себе так доверчиво и при этом запел едва слышно древнееврейский гимн «Счастливые мертвецы».

Ему хотелось осознать своё место в мировой истории. В глубине души под тёплыми перинами словоблудия гнездилось вольфрамовое непрошибаемое диктаторское сердце.

У Тукитукича в груди был посажен вольфрамовый стержень, по которому алмазным резцом сам господь бог выгравировал одно только слово «Гений». Вернее он сам считал, что у него есть такой стержень, а был ли он на самом деле, или не был, никто не знает. Ясно только одно, что для подтверждения собственной гениальности Тукитукич был готов на всё, в том числе и на присвоение чужой интеллектуальной собственности. Это был страшный Тукитукичев секрет – многие афоризмы были придуманы вовсе не им, а другими людьми, снисходительно относившимися к мании стареющего то ли гения, то ли дебила!

Нельзя сказать, чтобы в моём городе воздух в это время был свеж, совсем наоборот, но в силу общей задумчивости Тукитукич не замечал нестерпимого французского аромата, извергнутого полчаса назад областной мясобойней.

В долгие дни, когда мясобойка одаривала город своими извержениями, можно было совершенно не есть мясного – и быть сытым одним густым духмяным ароматом, извергнутым из высоких труб свиного концлагеря.

Нет, не понравилось Тукитукичу воззвание, не понравилось. Не понравилось ни по форме, ни по содержанию. А о стиле и говорить нечего – дрянь! Сущая дрянь! Дрянцо на-цио-на-лис-ти-чес-кое! Фигля-мигля!

Автору тоже как бы следует выразить своё приватное мнение по сему поводу, дабы вроде бы внести ясность. Что ж… Автор, конечно, присоединяется в своему… так сказать, кхе, правительству, дэ-с, господствующей партии и всегда, блин, кхе, готов. И Тукитукича он, как бы вроде бы понимает вроде бы как, но… Хайль Шалом либерасьон флю анахну командатте венцеремос сигар унд папа фаллос ром! Фаллос Марти! Факинг еш яволь! Хайцыц бум здоровеньки булы! Церопаки яндотоль тщепадлюк! Евпонька иза мо урито! Кипа? Локипа?

Нэ дило, бротцы, зониматися токими зхгарними дидлами, шо ти на мо праволепославинию цидулю махлевати доперду отци пук! Ни дило! Вит гарни запердуници токило ёр травницы малевати из тих! Но зи тох! О це! Започекалу нича биз правдити и толерантнистивисити! Тах бес тих шож? Скемари труси да почубрей! О ти! Или як?

Понятно, товарищи?

Ай! Пока мы тут с вами посвящаем время бесплодным клятвам, вместо того, чтобы серьёзными делами заниматься, Тукитукич убежал уже довольно далеко.

Айда за ним!

Сейчас он быстро прошмыгнёт мимо квартиры своих ненавистных соседей – дружного семейства Травичей, из которой всегда нестерпимо тянет невесть какой гнусной морской рыбой, спустится по катакомбной лестнице два пролёта, пройдёт мимо облупленного почтового ящика, на котором круглый год лежат чьи-то синие плавки и носки, выскочит в богатырскую дверь на свежий воздух. И тут даст ходу.

«Ходу!»

Широко известно, что хоть литераторы обычно семьями и не дружат, но по каким-то неведомым законам живут гроздьями, соцветиями, группками, колониями. Так жил и Тукитукич, скорее поневоле, чем по своему собственному выбору.

Далее Тукитукич пробежал мимо квартиры поэта Анания Прыщнапопина, высокого глуповатого человека с лейбгусарской грудью и широко расставленными волосатыми ногами, которые больше походили на гусиные лапы. Прыщнапопин писал хорошие стихи, и вот только совсем недавно они ему напрочь надоели. Тогда он бросил стихи и перешёл на маститую, завихрастую сельскую прозу. Не стеснялся употреблять слова «супонь» и «рында». В каждой его вещи, когда все, продвигаясь к концу повествования, цвело, был один нехороший человек, или же злодей, про которого Прыщнапокин всегда говорил: «И до какой же мерзости может дойти в делах своих человеческое создание!» И потом на сорока примерно страницах, нудно, дотошно и аляписто раскладывал злодея сначала на лопатки, а потом – по всем полочкам. Так Тукитукич и тут отличился – в одном споре с собратом-литератором он так заклеймил «убогие», по его мнению, приёмы товарища, так убедил его в своей несомненной правоте, так обработал, что тот, вернувшись домой после разговора с Тукитукичем, тут же убрал всегдашнюю басенную мораль из ткани своего нового повествования, убрал, в сущности, ужасаясь детской поспешности своего легкомысленного поступка. Он ведь ясно понимал, что нет в его повестях слов более ярких, талантливых, высоких и нужных человечеству, чем слова: «И до какой же мерзости может дойти в делах своих человеческое создание?» И между тем он сделал это. Так что Тукитукич иногда оказывал влияние и на прихотливый литературный процесс, доходя порой до такой мерзости, что нетути никаких словес в словаре акадэмика Ожмогина.

Частно-практикующий врач психиатр-нарциссолог Венус Стоягло, стоящий сейчас напротив модной мини-драцены у европеасского пластмассового окна с кетовым бутербродом в руке, так никогда к своему горю не узнает, что в этот день мимо его окон бешеным галопом промчался потенциальный великий пациент, настоящий псих, который мог бы стопроцентно украсить собой любое медицинское заведение, и наверняка послужить бесценным источником докторской научной диссертации на тему: «Социальная психопатия и абстинентная форма мании ревности».

Своим чудным бадиком, сделанным из старого зонтика мастером Шмундтом, Тукитукич толкал и попирал землю так, как будто хотел проткнуть её насквозь до Китая.

Бежит навстречу своей Судьбе господин Тукитукич, несётся на всех парах, напевает «Марш Висельников» Эдмона Каше. Несёт толпе свой хитропопый ворейский разум. Влачит в мешке мелкий народный опиум.

Жизнь странна. Нужно поймать состояние, когда кажется, что в ней и цель есть, и смысл присутствует, и победа не за горами. И тогда довольно долго кажется, что идём куда нужно, и в дальнейшем всё будет нормально. Тогда забываются страшные, непоправимые точки человеческой жизни, где ты опростоволосился, и сама смерть не волнует больше, и пока не показывается на твоей улице. И тогда не пугает вечно счастливый утренний свет над твоей седеющей головой, и улицы, на которых уже нет ни одного знакомого лица.

Счастье моё – моя жизнь! Какой бы ты ни была, хорошей или плохой, счастливой или несчастной, прекрасной или дурной, всё равно, продлись! Всё равно продлись!

Хотя в этой жизни никого из нас по большому счёту нигде никто не ждёт, такое впечатление, что Тукитукич в этом сомневается.

Завидя издали новоявленного Тукитукича, художник Валера весело кричит:

– Разрази его понос – появился Дед Мороз! В этом году рекомендуется убрать новогоднюю ёлку черепами и скальпами злейших врагов! Ёлку украсить тонированными челестями и флюоресцирующими глазными яблоками.

Под ёлку рекомендуют поставить жареную утку! На стол – медицинскую! В уши вставить политическую! Ты ли это, господин гений? Мы жаздались Вашего выхода, герр майор! Йе!

Тукитукич почти не обращая внимания на разнузданные замечание коллеги, сразу отворачивается и принимается за дело – развёртывание космических батарей будущего.

«Искусство ни при чём! Его нельзя обвинять во всех бедах мира! Его нельзя обвинять в том, что оно слабо и никого не может защитить! Искусство не виновато! Это люди виноваты во всём! Они всё портят! Они не знают меня, который мог бы им здорово помочь! Почему они не хотят дать мне денег? Почему?»

 
«Это он – избранник мой
Через шумные дубравы,
Через горы и канавы
Возвращается домой!
Сколько я его ждала,
Сколько слёз в ночи пролила,
А увидела – простила
Синеокого орла.
Что там жизнь? В ней всё пройдёт,
Всё минует – счастье, горе
И на дальнем косогоре
Цвет невинный расцветёт.
Это он – избранник мой
Через шумные дубравы,
Через горы и канавы
Возвращается домой!»
 

– патетически продолжает Валера, разводя руками.

Тукитукич не отвечает. Он мрачен, как египетская гробница в опере Ла Скала «Тукаит».

Его потёртая молью библейская шевелюра сильно растрёпана революционным ветром. Сильный ветер безжалостно рвёт кипу каких-то серых бумажек из его окоченевших рук. Одет визитёр с некоей претензиею, в длинный чёрный лапсердак с короткими гимназическими рукавами и бабочкой. Обшлага у него, как у чиновника третьего разряда, коротковаты и лоснятся. Так в недавнем прошлом одевались гордые аристократы из бедных польских местечек, Гжебжепеждожнежпецжнекжзецского уезда, к примеру.

Пан Роцацуй был один из них.

Не обращая никакого внимания на удивлённые взгляды стайки совсем ещё юных девушек, скопившейся под цветастым тентом и начинающей окосевать от наблюдения за этим пожилым экзальтированным субъектом нянечки он начинает укреплять какую-то невиданную дотоле и на вид довольно шаткую конструкцию из коротеньких деревяшек и гвоздиков, опять вблизи медного дирижёра Пидерницкого, метнувшего по этому поводу на него особо скорбный и удивлённый взгляд, а потом увлекается прикалыванием к новоявленному стенду прямо таки рвущихся из рук бесценных страниц.

Всё это занимает у него минут двадцать– тридцать.

«За это время Бременские алхимики успевали не только приготовить первую партию свежего золота, но и впарить их герцогу!» – говорит ему Валера.

А тут дело почти не движется.

Руки подчиняются Тукиитукичу плохо, и виной тому холодная погода и подкативший к горлу обидный ком.

«Проклятая северная страна, куда меня занесло в наказание за грехи моего древнего величайшего народа воинов, разбойников, вымогателей и пастухов! Проклятая страна! Юдоль, блин, несусветных страданий и лжи! И я это должен терпеть! И за это я должен нести этим гадам свет моей мысли!» – проносится вдоль головы головастиковидная, сперматовитая мысль, гонимая другими, более оптимистическими – каплеподобными.

Чёрная тяжкая туча с белым беременным брюхом распласталась над городом. Откуда она пришла так быстро? Никто не ждал дождя! Уже начинает посверкивати, да погрохатывати! Ёнтить! Помосюк оро но! Бегут крестьияне к своим домам соломым, ладють, желая укрытьсися от бучи растущей. Охмати хо! Сорвавшись с небесной кровати, дракон летит дев воровати! Ёх-хо! Ёх-хо-хо! И бутылка рома! Быть беде великой и чопорной! Чуют сердце аргонавтово! Не для того псы подмётные выли на заре! Не для того пионэрки в ночное ушли! Недаром иволги с утра куковали на замяти Плёсской, видя бесчестье героя и вражую лажу, как крин оповсюду! Тутоть померкла до срока. Ай! А Зява знай быстрая оро несла серебристые волны как будто нарочно в другом направленьи от Ксельвы до Кжижы. А Кжа и Медянка на небе горючем невидным стилом неповнятные знаки подобные веткам весь день рисовали! Все видели это! Все то понимали! Недаром курилась вершина вулкана над морем далёким, вдали от отчизны, отчизны любимой, отчизны прекрасной! Восплачьте, герои! Кручиньтесь вовеки! Быть может Богов вас коснётся прощенье, и Боги не станут крамолу и скверну косить пулемётом подобно волчарам! Нет уж ли, сегодня ли дело Богов приловчиться и к злому цевью и калечить, и биться из пушки могучей, свово пулемёта поганое семя людское касдрючить! Быть грому великому! Быть в миру преступленью! Быть коломяной беде во вселенной! И Эос не будет бо розовопёрстой отнынь и вовеки! Аминьте Аминьте! Аминьте!

Ветер воет, как сумасшедший! Хлопает чердачное окно в доме напротив. Чьё-то белое мраморное лицо мелькнуло за разбитым стеклом. Вампир какой-то там! Фредди! И в вое ветра хор дивных ангелов, хриплых посланцев небесных, прокаркивает вечную, юную прекрасную тевтонскую песню «Мой Полк – моя Родина», самую неистовую и весёлую песню, когда-либо сочинённую во вселенной. Никому уже нет дела до умных мыслей. Ветер подхватывает вольные страницы и несёт их вдаль на своих невидимых руках в такт музыке.

«Летите, лебеди, летите!»

Страницы оказались вместилищем мудрых афоризмов. Но нет пророков в своём отечестве, нет! Как всегда! Он был так уверен в собственной гениальности, что долбил об этом любому встречному до той поры, когда встречный либо не убегал от него, либо в качестве отступного не начинал соглашаться. Теперь он нарвался на толпу тёмных дикарей, таких тёмных, что их не просветлил бы и святой Франциск, умудрившийся договориться даже с птицами!

«Зачем им моя душа? – говорит он себе горестно, но беспристрастно, – Они так темны! Так непробиваемы! Так чужды либерализма и толерантности! Это подлинные дикари! Неучи! Мауры! Мутанты! Ваганты! …но!»

Был тут и совсем свежий афоризм, родившийся давеча утром.

Звучал он так:

«Баба пошла по рукам, как переходящее знамя».

Афоризм очень смешил Автора Тукитукича и потому нуждался в выделении крупным и особо кривым шрифтом.

Валера ходил позади, как вальяжный королевский лебедь и аж заглядывался на труды праведные. Зрелище заслуживало того, чтобы его лицезреть. Страдания старого Вертера радовали его.

Он подарил Тукитукичу фразу: «Вырежь два домика в деревне и получишь в подарок новую немецкую каску».

Фраза Тукитукичу явно не понравилася. Недобрый это был афоризм. Не наш!

Над асфальтом нависла тягостная пауза, заменяющая минуту молчания и отпада.

Тукитукич шестым чувством понимал важность фатального момента. Здесь ни в чём не было мелочей. Разумеется, он хорошо видел издевательские виляния коллеги. Видел, как тот в довольстве от его, Тукитукичевых неудач ренегатской своей, мелкобуржуазной жопой вертел и подхахатывал ещё, гниль! Гадкая гниль! Земляк!

«Разрази мой язык! Вырви мои глаза! Погреби моё сердце! Знаем вас! Проклятие на ваши все дома! Пусть сверзнутся Монтекки с Капулетти, что от груди оторваны едва и ухом, блин, не знают о клозете! Звоните, нах, во все колокола!» – гремел про себя внутренний Тукитукич, расправляя орлиные крылья.

Он должен был доказать Им. Кому это Им, он сам не знал, но доказать был всё-таки должен.

Театр боевых действий был полон. Ложи блистали. Жук, как полагается, жужжал. А он, он к ней одной стремится, нашёл глазами и приник, морозной пылью серебрится его бобровый воротник. Он говорит ей: «Как, вы с нами? Увидеть вас ужасно рад!», а в это время, блин, в кармане потёк молочный шоколад. Она к нему припала телом, он к ней припал, и в праздник наш, они в порыве неумелом свалились оба в бельэтаж.

«-Я не хотел смешать вас с дерьмом, монсеньор! Это получилось само собой!

– Ну и кретин же ты, Фрэнки! Ну и кретин!

– Дайте мне шанс, сеньор Хердупли! Дай мне шанс!» – надрывался телевизор в чьей-то квартире.

Фрэнки ехал в Голливуд. Ветер выл, пока у него не лопнули щёки. И волны били в их колокола и грызли фрески на стене придела, пока в огне тонула булава, и на брусчатку оползало тело.

Пока упорный Такитукич, сражаясь с матушкой природой, закреплял второй важный лист, тоже гнувшийся, как пиратский парус в штормовом море, первый оторвался от шатких деревяшек и, сопровождаемый ядовитым плевком, взглядом, неприличным возгласом и средним выставленным пальцем мстительного Такитукича, полетел кубарём вдоль быстро пустеющей Дворянской улицы. Тукитукич сделал движение, долженствующее обозначать стремительную погоню, но, став на мгновение похожим на чекиста, преследующего врага, тут же передумал, опасаясь быть смешным в глазах своих зрителей – зрителей будущего гения. Заклубилась мировая пыль. Вавилонская Башня обрушилась на горизонте. Мусорные барашки пошли по зачумлённой мостовой. Покатились под склон пиратские бутылки. Деревья неудержимо стали качаться в ритме вальса, как бы приглашая на тур.

Бросив второй лист с божественными начертаниями не закреплённым, в результате чего тот тоже неукротимо полетел в тартары, но уже в другую сторону, знаменитый писатель скачками бросился в погоню за первым бешеным листком и поймал его довольно далеко от основного театра боевых действий. Закончив с этим делом, он бережно понёс скрижаль на вытянутых руках к месту упокоения. День не задался! Уже видно, что не задался! Со стороны могло показаться, что это сам Бог препятствует деятелю культуры развесить свои бесценные детища пред лицем народным.

Стоявший поодаль со скрещёнными руками и ногами и долго наблюдавший за ухищрениями Такитакича, художник Валера, весело крикнул: «Такитукуч! Ты что тут, дельтапланеризмом занимаешься?»

Это было оскорбление. Конечно, оскорбление. Тукитукич гордо задрал голову, как боевой троянский конь, готовый затрубить древнегреческую зорю. Но не вострубил.

А Валера продолжал спокойным гомерическим голосом: «В городе Н. жил-был один умалишённый пекарь, который на одну половину своей задницы выучился грамоте, а на другую – прочёл от корки до корки „Тома Сойера“, после чего его сразу же потянуло на подвиги. Это болезнь такая – воспаление романтики – называется! И надо сказать и размазать, он сразу же принялся назначать остальных сумасшедших то Гелькберри Финнами, то Буратинами, и бог его знает ещё кем, а потом в завершении позора стал шайку набирать для покраски забора. Человек семьсот каторжников набежало под его знамёна. Сейчас он в психлечебнице принимает горячие ванны Шарко, ходит с ведром и кистью, окликая всех по имени Митрофан…»

Тукитукич молчал таким страшным, таким красноречивым молчанием, что стал нравиться сам себе. У него при этом было такое малиновое лицо, как будто он сейчас снимет штаны и на виду у всех на себя руки наложит каким-нибудь изуверским способом. Это был не человек, а сущая живая легенда. Живопыр.

На другой стороне Земли было темно, фонари не горели, и только сверчки гремели в калифорнийской ночи, подсвечиваемые неугасимыми голливудскими гнилушками, да дремали золотые карпы в фонтане.

И тогда, увидев возмущённые глаза Тукитукича, Валера понёс пургу:

– Оу! Мистер Крэзи Бонус Трэк! Деа бастардс! Хау глэд ту си ю, диа бастард, вериз ё факин клаб гай! Ай имейзен ю факин бай крэш! Йа! Эва энд форэва, мистер Глюк!..

Речь оратора была чёткой и доходчивой, но от волнения у него выпал зуб и чуть не вытек глаз.

– ..Диа дёт рэтс! Ай хочь интим атмосфер ин аоа грейт вишуз стейт! Нот стейк! Зэт ис мистейк, сиси! Ват нейм оф ауа факинг хеймат? Май анса – фиброуз Хнилоуриа! Йа! Ёхин Фак! Фак! Амен Фак! Ин олл сайд бестед! Ай вери верью ин наш крэзи факин пипл! Ай лав грейт анус демокраси корм оф сент рэп пилёу! Май бадик ис бэт стронг! Эл пизза попполо, ёхан зверкис! Рул ува он э смелл бьютифул пеннис! Ху ис зис факин дёт гринго? Но риплай, вишуз ребел? Блэк Рэтс! Вот ами? Амин! Шак! Аменфак! Яволь!

Тукитукич молчал.

В тот день Алесю Хидляру приснился страшный сон с участием Тукитукича и сон был таков: «Пойманный в тот день агентами охранки светочь мавритано-испанской талмудистики Бартоломео Тукитукич на допросе долго и талантливо запирался, искромётно врал следователю Йоханну Бергелю, и только выставленный без штанов и сапог к шершавой стенке овечьего сарая, увидев напротив себя ряд каких-то полу-трезвых козлов с кремниевыми ружьями, наконец понял ошибочность своего поведения, понял, что всё кончается не так, как желалось, понял, всё понял, да только было уже поздно. Торговаться-то нужно до закрытия рынка, малыш! Так учит нас Пиплия! Так говорят пророки! «Истинно говорю вам – не жалейте отдать пропадающий товар за полцены или даже ниже того, ибо неизвестно кому повезёт, а жадный в итоге сидит на гнилье! И если требуют от вас признания – признайтесь, ибо нет цены в словах, а жизнь ваша вам дорого стоит!» То-то же оно! Зачем же ты стал торговаться до самого закрытия рынка, сынок, ведь ты же всё знал? Зачем?

В прекрасный, солнечный, ангельский летний день, когда всё словно славит жизнь, когда птицы пели, как оглашенные, а девушки мечтали о сказочных принцах на брегах кисельных рек, Мальчиш, орудуя мачете, пробирался через капустные джунгли к красным за патронами, его вывела к сараю и поспешно расстреляла трусливая белогвардейская шушера. Грянул залп… Он упал на жёсткую, усыпанную сухим жмыхом колхозную землю, и корявыми пальцами в последний раз загрёб песок и пожелтевшую на диком солнце ковыльную траву…»

Хорошо-то как!