Читать книгу "Городъ Нежнотраховъ, Большая Дворянская, Ferflucht Platz"

Глава 48
В которой мы бродим по вернисажу и знакомимся с местными талантами.

И так день за днём течёт неописуемая жизнь Большой Дворянской, наполняя сердца жителей дикой животной гордостью и вечным покоем.

Вот снова по этому самому проспекту, направляясь на так называемый вернисаж, где художники торгуют своей продукцией, и спешит великий художник Альберт, встречая по пути таких же, как он, спешащих художников. Жена его уже расставила картины, изображающие ходовые виды природы – все эти берёзки на фоне жестяных прудиков, сосёнки на фоне извилистых речушек, парусатые кораблики на фоне беснующегося, неживого феллиниевского моря и седых мосфильмовских скал. Вот уже гораздо более десяти лет это происходит почти каждый день, и морей, сосен и берёз нарисовано столько, сколько нет уже в настоящем лесу.

К тому времени главные художники вернисажа Оборванцев, Обрыгалин и Обмочильский выставили свою потрясающую ретро-продукцию и тщетно ожидают щедрых меценатов.

Их нет.

– Опять сегодня не хлебно! – констатировал добрый Оборванцев басом, – Обеднела нива! Не смогла! Не снесла Покушова!

– Ничего! Подудим в фагот! Ничего! Выдюжим! И хуже бывало! Сироты мы! Ферамоны простые! Ничегопы мы! Прорвёмся! – гнусаво заспорил Обмочильский, сморкаясь в спортивный обшлаг, знавший и не такое.

– Как ничего? Вот именно ничего! Ничего – пустое место! Почти! – выкрикнул нервный Обрыгалов, – Что делается! Всё обломилось в королевстве Датском! Разбиты зеркала, и правят слуги! И всяк – калека в кителе солдатском, бредёт в ночи, согнувшись против вьюги! Мы преданы! Нас всех предали эти суки!

Он размахивал руками, как мельничный жернов в неистовую зимнюю бурю. И скрипел костями. Или костьми… Кому как больше нравица!

Одна минута до распятия. Как хороша песня «Твой раб останется с тобой навек!»

Мышь попала в мышеловку.

Одна нога здесь, другая – там!

Глава 49
Рагу из аристократа

Вот открывается гостиница «Бристоль», которая в годы гражданской войны являлась центральным штабом белых армий. И в одной из комнат, а именно в банной кладовке, целый год укрывался свирепый красный кожаный командарм Ипполит Плюхно. Говорят, что он так долго мог прожить в замкнутом пространстве потому, что научился видеть к абсолютной темноте и скитаясь по подвалам, тайком загрызал штабных беляков-офицеров, а ночью с аппетитом доедал их питательные хрящи и жилы.

Любезный читатель! Я акцентирую! Замечено, что аристократы, питающиеся более качественной пищей, чем простолюдины, сами по себе более вкусны! Питательны!

При этом он пел «Интернационал», что повышало его боевой, социальный дух и общую имманентность.

В момент, когда решалось всё, он вылез из своего укрытия со стандартным фингалом под глазом и, размахивая палкой, совершил христианские чудеса, а также прорыв в тыл врага на плоской угольной телеге, чем решил судьбу отдельной баталии.

Шёл 1861-й год.

Потом по проезжей части Большой Дворянской нестройными рядами шли красные соколы, одетые в бледные ситцевые распашонки со слюнявчиками и высокие зелёные шапки со звёздами на лбу. Бойцы распевали молодцевато свою новую боевую и строевую песню:

 
«Па улiцы хадiла
Балшая кракадiла.
Ана, ана
Зелёнуя была»
А мы робяты бравыя,
Ха-ха, ха-ха!
Пойдём теперь оравою
Крушить врага!
 

В том, что по улицам в то время могла шляться крокодила, никто не сомневался, но что она была зелёной – всем было сомнительно.

Белые и красные были доверчивы и наивны, как дети, но убивали друг друга почему-то совсем не по-детски, с гиканьем и свистом.

Плюхно, этот наивный дегенерат, был, ну, совершенно, совершенно легендарной личностью, ну, совершенно; ибо, во-первых, при всех перипетиях трагической судьбы и фортификации всегда носил на руках белые лайковые, преступно импортные перчатки; во-вторых, всегда был тучен, весел и пьян, как Пьер Безухов; а в третьих – во всех уддарных войсковых операциях, где участвовал, его войска всегда были оккружены, разбитты, рассеянннны и пленнены, и каждддый ррррррррраз, находясь на прррросёлочной дороге, в полном смысле в бегах, ему приходилось съедать Самый Главный, Самый Секретннный Конвертттттт вместе с его секретными ккккодами и картттттами. Есть нужно было быстро, потому что подводы были несмазанные, а противник – нагл и стремителен. Этот подлый враг, нарушая все известные ему писаные и неписаные правила, не играл в войну, а воевал по правилам. По всей стране мчались его быстрые бронемашины и мотоциклетки с крестами на бортах. По всем дорогам шли его здоровые солдаты, горланя весёлые песни. Он воспитал самое крепкое и здоровое поколение из всех, какие были рождены Гурманией, и обязал его овладеть миром. Он наступал столь стремительно, что и сам не спал и другим поспать не давал. Полководцы, призванные помогать Плюхно в проведении общевойсковых операций, узнав о своём участии в них, белели, зеленели и седели, раздумывая о неминучем грядущем разгроме и пленении. Плюхно, как баба на корабле, приносил беду на суше и на море. Долгое время после окончание гражданской смуты Плюхно старался не открывать рта, дабы не показывать лазурно-синего чернильного языка. Участие в двух больших войнах не оставило на его теле шрамов, чего не скажешь о его желудке. Он задубел, заканифолился, засургучился и в очень большой своей части зачернилился и протух.

Особенно много конвертов он съел во время последней войны с Тевтолийцами. Он ел конверты натощак, ел, запивая, ел всухомятку, ел в полдник, ел на обед, после ужина и до завтрака. Он ел их под Ельней, ел под Смоленском, ел в тёплом Крыму под ореховым древом Сандор. Если бы у него не было присяги, то может быть, он бы не стал столь неистовым образом поглощать почтовые конверты, но так как присяга была принесена, а бог обделил способностями, другого ему не было дано.

Все, конечно, помнят знаменитую картину Грекова «Тачанка». Наконец все знают прекрасное полотно Иогансона «Допрос комиссара». В кресле развалился падлюга-фашист с валиковым затылком (где они такого немца нашли?), а перед ним стоит горделивый мученик, связанный верёвками и уставившийся в потолок. Фашист с валиком на шее явно хочет знать секрет, а наш герой отворачивает от него худую морду в горделивом порыве и ничего не собирается отвечать, мол, нас вашими хвалёными сосисками не возмёшь! У нас особая гордость! Ничего, мол, не скажу, и не просите! Фашисты проклятущие!

Вот так! Ни на йоту меньше!

Все знают эту великую картину! Но никто не знает картины «Генерал Плюхно в Радзвиловке». Почему? Почему эта картина не была написана? А ведь она могла быть! Могла!

Сложно сказать!

Если Ван Гог написал картину «Едоки картофеля», то тут надо было бы писать «Едоков конвертов».

В ходе Немецкой Войны и вселенской неразберихи, царившей тогда повсюду, Тевтолийцы довоевали своими прорывами и обходами героического комиссара Плюхно до такого состояния, что он лишился не только белых перчаток, но и чёрных от грязи маршальских трусов с двойным золотым так называемым «завидным» лампасом. И только ойкал при каждом попадании фугаса в кривое темя.

Некоторое время ситуёвина была столь трагической, что Плюхно не успевал поднести конверт ко рту. Пришлось оставлять важную военную информацию захватчикам! Сознание того, что он не успевает исполнять свой долг, мычило Плюхно, доводя его до катарсиса.

Плюхно давно забыл названия разбитых частей, какими когда-либо командовал, столь много их было. 6-я стрелковая, 78-я Гвардейская, 18-я полевая, 2-й Детский Полк…

Где его дивизии? Все – в жопе!

Он тогда пописывал томительные стишки, в духе Симонова, иногда удосуживаясь отослать их домой:

 
В полях, под снегом и дождём,
Который сыпется, как мел,
Тебя б укрыл своим плащом,
Да только плащ давно сгорел…
Я каску в поле потерял,
Носить оружье не с руки!
Когда б я видел или знал,
Сколь гнилы эти сапоги!
Среди пожаров и дорог
И всякой дряни, и всего,
Тебя бы защитить я мог,
Когда бы Бог хотел того!
 

Однажды его подвёл безалаберный командарм. Он не слушался советов и голоса здравого смысла. Ему приказали слушаться. Однако генерал Оклемалов и не думал следовать генеральной линии генерального штаба и петлял в болотах по прихоти судьбы и вдохновения. Тритоны знали его в лицо, большие королевские лягушки приветствовали громкими песнями, чайки осеняли кипельным крылом.

Он бросил две монеты и выпали три решки. Таким образом, вопрос был окончательно решён.

Плюхно проглотил пилюлю и тут.

Среди солдат его полка ходила шутка, смысл которой сводился к тому, что Плюхно при своей высокой должности и регалиях, в конце концов стал просто профессиональным почтовым дегустатором. Он попробовал на вкус триста сортов прекрасной почтовой бумаги, пятьдесят никудышных сортов, в том числе двадцать два сорта – туалетной, однажды ел брюссельский слоновый ватман, многократно жевал гутаперченый крафт, и это оставило мучительнейшие воспоминания, познал семь сортов сургуча и сорок восемь сортов расплавленного казеинового клея. Он знал вкусовые качества всех сочетаний, к примеру, любил туалетную бумагу с тёплой водой, но крафт под казеиновый клей у него не шёл, «не катил», как он выражался по этому поводу. Спартанские условия войны делали некоторые перспективные сочетания к сожалению невозможными, например туалетную бумагу с кефиром. В довершении всех бед во время одного бегства Плюхно прямо в анус попала немецкая противопехотная мина, но вопреки инструкции не разорвалась там, а прочно застряла, после чего долго не рассасывалась и таким образом причиняла герою казуса невыносимые моральные и физические страдания.

За свою подвижническую деятельность Плюхно был награждён многочисленными орденами и медалями, включая, на завершающих стадиях жизни, и иностранные:

Орденом Красного Доза,

Орденом Дины Дурбин,

Орден Святого Донора-Искусителя,

Орден Коломенской Праматери Рахили,

Орден Английской Чудодевственной Подвязки,

Орден Ночной Рубахи Общества Кармелиток Сан-Францисского монастыря Дератопунтова Однова,

Орденом Девственной Плевы Святой Франции.

На мемориальной доске, украшающей здание этого нет, там указаны другие подвиги командарма Плюхно, а именно – пролёт вместе с Чкаловым через окна гостиницы «Метрополь», спуск на ягодицах с крутого Чемкентского Перевала, знаменитую Ковтинскую голодовку, проведённую вместе с маршалом Вольтманом в карстовой пещере рядом с костями ремалопитека и жадными летучими вампирами на потолке, и многие другие.

Гостиница «Бристоль» повидала столь много, ох, сколько всего повидала гостиница «Бристоль»! Вах-вах-вах!

Здесь ещё жил великий сочинитель Марсель Бубыкин, сатарик со змеиными устами, здесь он сочинил на злобу дня знаменитое четверостишие, посвящённое нежной графине Марии Ильиничне Клюквиной:

 
«Все ваши комплименты, кстати
Я не могу уже принять!
Давайте встретимся в кровати
И будем цены обсуждать!»
 

И ещё сочинил древнюю народную песню, которой сам и восхитился:

 
«Отчего мы так жестоки
К нашим древним деревам?
Здравствуй, добрый Микки Покки!
Не податься ль в горы нам?
Там в горах козлы порхают,
Травы росные растут
И индусы всё не знают —
Янки жадные идут!
При «Максимах» и стилетах,
С сумарями на боках,
В шлемах пробковых, жилетах
И в высоких башмаках.
Нет трусливей этих трусов,
Прыщь вскочил – кричат «Капут!»
Но индейцев и зулусов
Эти янки оберут!
Оберут, как заяц липу,
Многократно повторив…
Выдерут у Будды пипу,
И конечности – у Шив.
От слонов отпилят бивни,
Все алмазы украдут,
Янки! Кто ещё противней?
Кто противней там и тут?
Все колонии ограбят
Без особенных трудов,
А ограбленным оставят
Кучи библий и крестов.
Чтоб истории в финале,
Когда времени в обрез,
Голопузые узнали,
Оттиво хлистось восклесь.
 
 
Я родился здесь в июне
Средь разлапистых берёз…
Здравствуй, милый Тунни Фрунни!
Я привет тебе принёс!
 

Балкон на втором этаже этой гостиницы тоже в некотором смысле знаменит. В некую годовщину некой революции напившийся подкрашенной кофием водки профессор психологии Амангельды Факин, сидевший среди таких же радетелей наук, устроил здесь сущий скандал с ломанием стульев, битьём посуды и высоких хрустальных фужеров. Всем запомнился финал скандала, когда охрипший, изнеможённый, багровый как рак, Факин, уносимый с огромного балкона гостиницы под руки двумя милиционерами, да, тот самый Факин, сволочь Факин держал в руках детский водяной пистолет и неистово кричал: «Сволочи! Из этого револьвера я убил Пушкина! Из этого револьвера я убил Пушкина! Вы ничего не знаете! Вы! Подонки! Сцуки! Ретрограды! Падло немытое! Гниды! Пацюки катакомбные! Что вы знаете о жизни!? Я убил Пушкина! Это я, я сделал! Я!»

И заплакал.

В этой же гостинице ночевала, невесть как залетевшая в такую волость, мульти-звезда поп-музыки Спинди Флюс, прославленная на Западе своими силиконовыми причиндалами, скандалами и потрясающими воображение пирушками. Здесь, испуганная здешней жизнью, она своих скандальных талантов не проявляла и сидела на диво тихо, как церковная мышь. И быстро ретировалась сквозь таможню.

Спела несколько романсов, которые почему-то называла рок-н-роллом и исчезла.

«Эти западные звёзды приезжают сюда, когда там совсем в тираж выходят. А тут этих старых вышедших в тираж придурков на руках носят вопреки всякому здравому смыслу, да ещё бешеные деньги плотят».

А они прыгаю по сцене, а из них песок сыплется.

Мы идём дальше, обозревая перспективу. Тэ-эк-с. Это здание мы пробегаем галопом, потому что это ныне это «Дворец терпимости Лорикс». В прошлом Дворец Пионеров. Помпезное название, нечего сказать!

А девки – противные!

А рядом контора «Таксодермист Нилов».

Хо-хо!

Этот таксодермист Нилов, положивший начало этой долгоиграющей вывеске, в своё время был личностью очень, очень примечательной и на фоне других личностей родного края ярко выделился своей судьбой, о которой так хочется рассказать.

Не будем долго мучить читателей изысканиями семейного архива Ниловых и копаться в могилах, выясняя, кем был его отец, и мать, скажем только, что росту он был среднего и толст по годам. А лет ему было около тридцати.

И всё бы было нормально, занимайся Нилов своим прямым делом набиванием чучел для музеума местного университета, но Нилов думал по-другому и мечтал о делал славных и великих. На его глаза попали несколько книжек, преимущественно псевдо-исторического содержания, которые он прочёл со всё возраставшим интересом, а потом так заинтересовался героическими страницами, что ушёл в историю с головой.

Измождённый народным патриотизмом, потеряв связь с грешным миром, он увлёкся походом Наполеона в Россию, историей с праздничным триумфом и страшным климатическим итогом. Патриотьизьм взывал к памяти великой победы при Бородино, к сборищу в Филях и, услышав таинственный голос Провидения, будто приказывавший ему свершить нечто сверх-ординарное, великое, он решил увековечить память об этой великой битве. Надо было вырезать из дерева, отлить из олова, изваять из пластилина всего лишь двести пятьдесят тысяч фигурок, каждая длиной не менее десяти сантиметров, но с оружием, в форме, при всех регалиях и галунах, до мельчайших деталей повторить лица всех воинов, дотошно восстановив все их фамилии, имена, звания и даже воинские номера, что не делалось начальниками и в самый момент произошедших событий, воспроизвести ландшафт и растительность тех мест, вплоть до деревьев и кустов, в плане прогнозировалось изготовление искусственного неба с грозовой подсветкой и молнией, символизирующей победу. Он так увлёкся своей новой миссией, так поверил в нужность свершаемого, что почти позабыл о еде, досуге и сне, а о родственниках – точно.

Десять лет промелькнули, как один день. Главная комната его квартиры давно освободилась от родственников и детей, сбежавших от наводнившей её военщины, и все новые полки, пушки и телеги занимали всё новые и новые углы, пока не заняли все. Уже полок не хватало! В прошлом году появилось несколько полков гренадёров, два французских полковых священника, жрец в рясе, в этом к ним прибавился эскадрон кавалеристов и двенадцать изумительных бронзовых пушек на флеши. Появились аркебузиры в синих шёлковых рейтузах, замершие с чудными выражениями на потных, утомлённых лицах. Наполеон и Кутузов были сделаны столь изумительно, что казались гораздо живее своих потрясающих натуральных предшественников. Особенно был хорош стеклянный глаз Кутузова, сделанный из венецианского стекла цвета морской волны. Даже две маркитантки в розовом и изумрудном платьях украшали уникальную коллекцию. Казалось, нажми на кнопку, и они заговорят, как живые люди. Если бы читателю было угодно, чтобы маркитантки заговорили, я был бы готов выслушать их, но боюсь, мои читатели не оценят их речей.

Был здесь и высоченный император Александр, человек-гора, солнечный мальчик из Петербурга, как известно не принимавший в битве никакого посильного участия по своей отдалённости и явной слабости характера, но допущенный к нежданному триумфу из личной симпатии участников.

Мещанин Протон Нилов сам не зная почему полюбил невеликого Александра, очень полюбил, хотя не знал за что.

«Тот ли это хмырь, который ввёл в сенат лошадь и заставил её говорить на древне арамейском языке верлибрами? Или не тот? – думал он бодро, – Тот, или не тот! Тот!»

Дело шустро задвигалось. Скоро по комнате нельзя было ходить, потому что увлечённый хозяин очень переживал за целость своих войск и почти никого в комнату не допускал ввиду хрупкости общей батальной картины.

Однако готовность ставить сверхзадачи сыграла злую шутку с упорным Автором. Когда, изготовив в потребном количестве пушки, ядра, телеги и повозки, вырезав почти все фигуры, людские и конские, установив все пушки в нужных и тщательно выверенных местах, разбив лагерь с той и другой стороны – он понял, что фигуры должны не только стоять, как истуканы, но и двигаться, стрелять, ругаться, славить императора, а также пить водку и удовлетворять плотских женщин, то после многодневных размышлений на сей счёт, как всё это сделать, чтобы успеть до своей смерти, он благополучно сошёл с ума и был отправлен в знаменитую психиатрическую больницу, которую некогда посещал любимый им император Александр I Миротворец, и которую прославили все славянские писатели, вероятно коротавшие здесь дни.

Такая вот история…

А на проезжей части полицейские пронеслись на незнаемой паровой бричке, догоняя бесшабашную алкашню и отъявленных мировых хулиганов.

А у скульптуры «Бомж, разрывающий пасть Петру» теперь пусто. Пьяницы куда-то ушли торить пути в незнаемое. Пьяницы были теперь невесёлые, без песен и кликов.

Просто срам!

Мы снова опускаем виноватые глаза и переводим их с доски на улицу.

Мимо проходит мутная процессия. Люди в белых балдахинах бьют в мелкие грязненькие барабанчики. Но это не буддисты, верные поклонники божественного будетлянина Хари Кришны, нет, напротив, это адепты известного поэта Гени Мироныча Бендельштокла. Они хотят угнездить своего избранника в нашем милом городе, удивляясь прискорбному равнодушию обывателей. Ввиду непробиваемой неприязни обывателей к новому кумиру, бандельштоклисты избрали агрессивную маркетинговую политику N2, решили взять обывательские мозги и сердца измором, в результате чего теперь открыто ходють по городу с колотушками каждый божий день, из конца в конец Большой Дворянской улицы. Впереди степенно идут несколько квёлых литературных старцев из умирающей писательской организации «Гидеон Релеванш», все – в молодости склонные к педерастии и педофилии, они бережно несут какие-то залоснёные зелёные папочки, не то с мощами калассика, не то с автографами гения. Иногда они в один голос взрываются малопонятными речитативами:

 
«Эни-Бени-Гене!
Сладкая варене!
Сипа Осип в пене!
Написала стихово
Неизвестно у кого!
Кеда!
Ябеда!
Эни-Бени-Гени!
Слямзили варене!
Млин!
Блин!
Свинт!»
 

Сумасшедший Никиша, пуская пену, в восторге смотрит на них и смеётся лучезарным детяшным смехом. Ха-ха-ха-ха-ха!

Ой ды дакеда ток штоль крошо! И надковаль я им тихоро наспе! И венда тыкива дэю! Звер!

Он видит чудо. Из проулка вываливает Гаргантюа с командой своих горластых приспешников на огромных мотоциклах. Они летят на крыльях мимо и, сорвав листья с деревьев, уносятся к историческому обрыву на улице Вапшенкина.

Святой Никиша видит чудо, которое не видит никто, а мы, отведя взор на двенадцать градусов семь минут, видим музей, часть которого удивительно древняя, хотя и невидимая, а часть – такой новострой, что сразу же при взгляде на неё плакать хочется. Его стены слышали многое, в том числе и такое:

– …Товарищи! Анарейский бомонд царил здесь. В 12 веке здесь, в этом неприметном местечке знаменитыми алхимиками Давидом Тореро и Аврамом Кегельбаном и был на спор выдуман древний язык икрит, славящийся своей «стройностью, красотой и долходчивостью», как самонадеянно сообщил в «Вестнике Нанука» знаменитый Яфцский критик Тиф Будкович Заплатонский. Эти двое, Давид Тореро и Абрам Кегельбан два года спустя снова отличились и сочинили в две руки и «Фингер Тарнеголот» и древний «Танахот Зорро-Баот» вместе с прочими историческими сочинениями своего величайшего в мире народца.

– Не было этого!

– Как это не было, когда было!

– Не было, и быть не могло! Это ты жареную клубничку несёшь читателю! Обманывашь людишок! Это – клюква! А я об основном, о главном говорю!

– Не..зди, Сисой! Не буди во мне столпника и сутенёра! Пусть они спят! И вам, вели-и-и-и-и-ко-грешным враз воздам!

– Вечным сном! А книжки всё-таки Кегельбан сочинил! В двенадцатом веке!

Внутри музея находятся несколько картин и дюжина скульптур, трофейные шедевры, множество занесённых ветром истории каких-то церковных артефаков. Об одном из них значительный поэт Савва Молочков сочинил вот такие эпохальные строки:

 
«Артефакт.
 
 
Вот артефакт – огромный член Христа.
Он найден был в большой пинакотеке,
Где Сан Франциск навек смежил уста
При виде Савла, Мома и Ребекки.
Здесь свои сабли чистили абреки,
Счищая кровь о поручни моста,
А здесь в колодец бросили ацтеки
Сакральный диск и сальную свечу,
Мы их нашли опять в двадцатом веке,
При помощи безногого калеки,
И тихой побирушки… Я молчу!
Нашли здесь сорок новых плащаниц,
Отрезанный мизинец, три шурупа…
Два высохшие глаза из глазниц,
Три тюбетейки и четыре трупа…
 
 
Купавка, резеда, рододендроны…
Я шёл дорогой сельчкой от гумна,
И тут Господь меня насёл на эти стоны…
Там воины сражались дотемна,
Рубясь и голося, что было силы…»
 

Ну не надо рододендронов! Честное слово! Прошу! Не надо!

Там же хранится огромный дырчатый, как сыр, метеорит, напрочь размозживший голову доброго архиепископа Ахрона Макаревича прямо на священной службе, посвящённой святым пустырникам и трём столпникам, два греческих горшка из прекратившегося по причине репараций прибалтийского хранилища. Горшки хороши своими росписями, на одном изображён слон, попирающий хоботом Тадж-Махал, на другом – одалиска, соблазняющая консистория. Или что-то в этом роде. В основном, так называемом Аполлоновом Зале выставлена линялая шуба вышеозначенного пустырника Ахрона Макаревича с Пиплиями, выглядывающими из всех карманов. Это Пиплии пустырников и столпников, встреченных им на пути и завербованных им во время жизни в дупле. Странное дело, но сличение их текстов с каноническими церковными переводами показало, такое количество расхождений и тёмных мест, что встал вопрос о том, не новые ли это переводы… нет, не старые ли это переводы, вновь найденные. Как говорят, метеорит так и накрыл Ахрона, когда он сидел на холме, читая эту древнюю книгу Квитольду Старому, недоверчивому, как Фома Неверующий. Метеорит аспидно чёрен, обладает загадочным ночным свечением, притягивает металлические ножницы и чрезвычайно твёрд, о чём знают все сотрудники музея, неоднократно колупавшие его в научных целях острыми предметами. Шуба бита молью, но ещё сохраняет вид Харистианской святыни. Больше в музее ничего заслуживающего нет и быть не может.

Музей всегда пуст и улица тоже пустынна.